Глубже чем море

Я повернула голову.

Его лицо было близко — ближе, чем я ожидала, потому что он наклонился, чтобы говорить тихо. Я чувствовала тепло от него — живое, конкретное — и запах: что-то сдержанное, тёплое, с нотой кедра и чего-то более тёмного, чего я не умела назвать.

— Вы изучили всех гостей заранее, — сказала я так же тихо.

— Конечно.

— И всё равно берёте меня, а не кого-то из своих людей.

Пауза. Маленькая.

— Мои люди знают мой бизнес, — сказал он. — Вы знаете море.

— Здесь это важнее?

— Здесь это интереснее, — сказал он.

И убрал руку.

И мы вошли.

Вечер шёл хорошо.

Я говорила с Анной Моро о том, что современное искусство и морская биология пользуются одним и тем же методом — наблюдением без вмешательства, — и Анна Моро смотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят на человека, которого не ожидали встретить там, где встретили.

Я говорила с сенатором Бруно об эвтрофикации прибрежных вод и о том, почему рыбацкие сообщества на Сардинии видят последствия климатических сдвигов раньше, чем любые приборы.

Я говорила с Карло Фонти — маленьким, живым, с острыми глазами — и к концу разговора о головоногих он достал телефон и попросил мою электронную почту. Просто так. Потому что, сказал он, у его фонда есть незакрытая позиция для морского биолога на следующий учебный год, и он уже три месяца не может найти подходящего человека.

Я дала почту.

Потом стояла с бокалом белого вина у края террасы и смотрела на море внизу — тёмное, живое, расчерченное огнями яхт — и думала о том, что жизнь иногда делает такие петли, которые невозможно предвидеть и бессмысленно объяснять. Просто — одна цифра, и вот ты стоишь на сардинской террасе в изумрудном платье, и тебе предлагают финансирование, о котором ты даже не мечтала.

— Фонти взял вашу почту.

Я обернулась. Алекс стоял рядом — снова появился бесшумно, снова с бокалом, снова глядя не на меня, а на море.

— Вы видели?

— Я вижу всё, что происходит на вечерах, которые я посещаю. — Пауза. — Это профессиональная деформация.

— Что он предложил?

— Не знаю. Я не слышал разговора. — Он повернулся ко мне. — Но он достал телефон. Карло достаёт телефон только тогда, когда хочет сохранить человека.

— Позицию в фонде, — сказала я. — На следующий год.

Алекс смотрел на меня.

— Вы собираетесь рассмотреть?

— Не знаю. — Я сделала глоток вина. — Зависит от условий. И от того, совместимо ли это с исследовательской программой, которая у меня уже есть.

— Совместимо, — сказал он. — Фонд Фонти работает через университетские партнёрства. Он не забирает учёных из их программ — он финансирует их внутри программ.

Я посмотрела на него.

— Откуда вы знаете структуру фонда Фонти?

Лёгкая пауза.

— Карло — мой давний знакомый, — сказал он нейтрально.

— Вы ему про меня рассказали.

Это был не вопрос. Это было утверждение, и по тому, как он чуть дольше обычного смотрел на море, я знала, что попала точно.

— Я упомянул, что на борту морской биолог с интересной специализацией, — сказал он наконец.

— Вы упомянули, — повторила я медленно.

— Да.

— До того, как мы сюда приехали.

— Да.

Я молчала секунду. Переваривала.

С одной стороны — это было вмешательство. Он сделал что-то, не спрашивая, снова. Как платье. Как вещи в каюте. Как всё остальное — с той уверенностью человека, который знает, что именно нужно, и не считает нужным согласовывать это с заинтересованными лицами.

С другой стороны.

С другой стороны, он сделал это для меня.

Не потому что это было нужно ему. Не как часть сделки, не как часть легенды. Просто — взял и сделал. Тихо, без объявлений, без ожидания благодарности.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Зачем?

Долгая пауза. Дольше обычных его пауз.

— Потому что, — сказал он наконец, — человек, который работает так, как вы работаете, должен иметь возможность продолжать это делать.

Я смотрела на него.

Он смотрел на море.

Джаз из глубины виллы поменял тему — стал чуть медленнее, чуть темнее. Где-то на террасе смеялись — Франческа Де Санти, я узнала её смех. Тёплый ветер нёс запах сосен и моря и немного — жасмина откуда-то из сада.

— Спасибо, — сказала я.

— Не стоит, — сказал он.

И впервые за два дня это прозвучало не как закрытие темы.

Это прозвучало как что-то, у чего ещё нет конца.

Около одиннадцати Лоренцо Де Санти вывел гостей на нижнюю террасу — там, над самым морем, были расставлены кресла и маленький бар, и кто-то зажёг торшеры, и всё это вместе — тёплый свет, тёмное море, запах жасмина и джаз, который теперь доносился приглушённо сверху — создавало то особенное качество вечера, которое бывает только в очень правильных местах в очень правильное время.

Я стояла у каменных перил, смотрела вниз — туда, где скалы уходили в воду, — и думала о разломе, который, по словам Алекса, начинался в полукилометре отсюда. О двухстах метрах глубины. О том, что там, в темноте — ниже, чем дотянется любой свет с поверхности, — живут вещи, о которых большинство людей не думает никогда.

— О чём думаете?

Алекс. Снова рядом. Снова бесшумно.

— О разломе, — сказала я. — О том, что там, на двухстах метрах.

— Осьминоги?

— Осьминоги глубоководные — другой вид. Bathypolypus arcticus. — Я облокотилась на перила. — Они совсем другие. Медленные, холодные, почти прозрачные. Как будто глубина их вымыла.

— В противоположность мелководным?

— Мелководные — яркие, быстрые, любопытные. Они тянутся к свету. — Я помолчала. — Это не лучше и не хуже. Просто разная адаптация к разной среде.

— Вы какие предпочитаете?

Я подумала секунду.

— Мелководных, — сказала я. — За любопытство. За то, что тянутся к свету, даже зная, что он их демаскирует.

Алекс молчал.

Я повернулась к нему — он стоял рядом, облокотившись на те же перила, смотрел вниз на воду. Свет торшеров падал сбоку, и его лицо снова было другим — как вчера ночью, как сегодня утром: с теми дополнительными измерениями, которые появляются только в сумерках и в тишине.

— А вы? — спросила я. — Вы какие?

Он не ответил сразу.

— Это зависит от среды, — сказал он наконец.

— Это не ответ.

— Нет. — Он помолчал. — Но это честно.

Я смотрела на него. Он смотрел на воду.

И тут Франческа Де Санти окликнула нас с той части террасы, где собрались остальные, — весело, по-итальянски, что-то про то, что они открывают граппу двадцатилетней выдержки и без нас не начнут.

Алекс выпрямился. Я выпрямилась.

Наши руки на перилах оказались в сантиметре друг от друга.

Я не знаю, кто сдвинулся — он или я, или оба одновременно, или это была качка, которой не было, потому что мы стояли на твёрдой земле. Просто в какой-то момент его рука накрыла мою — легко, на секунду — и я почувствовала тепло его пальцев поверх своих.

Не поглаживание. Не жест из легенды. Просто — рука. Просто — секунда.

Потом он убрал.

Повернулся к гостям. Ровный голос, ровное лицо, ни тени того, что только что произошло.

А я стояла ещё секунду — смотрела на свою руку на каменных перилах — и чувствовала тепло, которое ещё не ушло.

Потом пошла за ним.

Катер отвёз нас на борт в четверть первого.

Ночь была безветренной, море — тёмным и гладким, как лакированное дерево. Сардиния светилась огнями вилл и мелькала огнями яхт в бухте. Где-то очень далеко — так далеко, что звук почти пропадал — гудел катер.

Мы сидели в тендере на расстоянии вытянутой руки, и не говорили ничего. Не потому что говорить было не о чем. А потому что то, что было между нами, в словах не нуждалось и в словах не помещалось.

На борту «Meridian» Алекс помог мне подняться по трапу — подал руку, как само собой разумеющееся, и я взяла её, как само собой разумеющееся, — и на верхней палубе мы остановились.

Лицом к лицу.

Первый раз за два дня — по-настоящему лицом к лицу, в темноте, без гостей, без контекста, без ничего, что объясняло бы, почему мы стоим так близко.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

В его глазах — в тёмных, ночных, почти чёрных — была та вещь, которую я видела в первый момент на террасе и которую он тогда убрал быстро и профессионально.

Сейчас — не убирал.

— Ника, — сказал он. Тихо.

— Что? — так же тихо.

Пауза.

Длинная. Такая длинная, что в ней умещалось несколько вопросов и несколько ответов — все одновременно, все без слов.

— Спокойной ночи, — сказал он наконец.

И отступил на шаг.

Я выдохнула — медленно, почти беззвучно.

— Спокойной ночи, — сказала я.

И пошла к своей каюте.

И остановилась у двери — не сразу открыла, постояла секунду, — и услышала, как он тоже стоит. На палубе. Неподвижно.

Потом скрип досок — тихий, удаляющийся.

Я вошла в каюту. Закрыла дверь.

Легла поверх одеяла в платье — так, как легла вчера в джинсах, — и смотрела в белый потолок.

За иллюминатором было море.

И под морем — разлом. И в разломе — темнота и давление и вещи, которые живут там, где нет света, и никогда не поднимаются к поверхности.

А мелководные — те, что тянутся к свету, — знают, что он их демаскирует.

И тянутся всё равно.

Я закрыла глаза.

И подумала — последней, уже засыпающей мыслью, — что у меня осталось два дня.

Всего два.

И что я уже не была уверена, что этого достаточно.

И что ещё меньше я была уверена в том, что этого мало.

Глава 6. Точка невозврата

Я не спала до трёх.

Не потому что думала — я как раз старалась не думать, и это было именно то занятие, которое гарантированно не даёт уснуть. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как «Meridian» дышит вокруг меня — тихий гул двигателей в дежурном режиме, плеск воды о борт, редкие шаги Дамира где-то на нижней палубе.

Думала о том, что не думаю.

В итоге встала в начале второго, налила себе воды, взяла плед и вышла на кормовую палубу — не за ноутбуком, не за кофе. Просто потому что море ночью успокаивает иначе, чем всё остальное. Оно не говорит ничего. Просто — есть. Огромное, тёмное, равнодушное к тому, что творится на его поверхности.

Сардиния в темноте была россыпью огней на берегу.

Я сидела и смотрела на воду и думала — хотя только что решила не думать — о том, что произошло на террасе. О его руке поверх моей. О том, как он произнёс моё имя на палубе — тихо, как пробуют что-то горячее, осторожно, — и потом не сказал ничего, и отступил на шаг.

И о том, что этот шаг назад стоил ему чего-то.

Я видела.

Вопрос был не в том, что происходит — это я понимала достаточно отчётливо, чтобы не заниматься самообманом. Вопрос был в том, что с этим делать.

Вариант первый: не делать ничего. Два дня. Вертолёт до «Посейдона». Чисто, аккуратно, без последствий. Умный вариант.

Вариант второй — я даже не стала его формулировать, потому что формулировка требовала честности, к которой я в два часа ночи была не вполне готова.

Уснула я в начале третьего.

Снился мне разлом — тот, что уходил на двести метров у северных скал. Я плыла вниз, и вода становилась темнее и холоднее, и где-то на глубине светилось что-то — тихо, ровно, как фонарь в тумане.

Я проснулась в пять и не вспомнила, добралась ли до него.

На этот раз кофе я варила дольше.

Стояла у кофемашины и смотрела, как эспрессо стекает в кружку — медленно, темно-коричневой нитью, с пенкой, которая пахла так, что я почти забыла про вариант первый и про вариант второй, и про вообще всё, кроме этого запаха.

Почти.

На палубу вышла в шесть — в джинсах и старой тонкой толстовке, которую достала из рюкзака. Волосы не расчёсаны. Лицо без ничего. Носки на этот раз я проверила специально: оба серые.

Жаль, в каком-то смысле.

Алекс уже был там.

Сидел в том же шезлонге, что и вчера утром, — с кружкой, с тем же домашним видом расстёгнутого воротника и босых ног. Смотрел на восток, где небо только начинало меняться.

Я остановилась на секунду в дверях.

Он не обернулся, но сказал:

— Оба серые?

— Оба серые, — подтвердила я. — Специально.

— Жаль.

Я засмеялась — тихо, утренним смехом, который немного другой, чем дневной. Мягче. Ненамеренней.

Подошла. Села в соседний шезлонг. Налила кофе из термоса в крышку — пить из крышки было не так изящно, как из кружки, но у меня не было кружки, а идти за ней означало снова идти на камбуз, и я решила, что это лишнее движение.

Рассвет сегодня был другим — не бронзовым, как вчера, а розово-сиреневым, почти акварельным. Сардиния на берегу начинала проявляться из темноты — скалы, сосны, белые стены вилл на холмах.

Мы молчали несколько минут.

Хорошее молчание. Утреннее. Без требований.

— Вы спали? — спросил он наконец.

— Немного. — Я сделала глоток. — Вы?

— Нет.

Коротко. Прямо. Без объяснений — хотя объяснений и не требовалось, потому что мы оба знали, почему.

Это знание сидело между нами тихо, как третий человек за столом, которого никто не приглашал, но все видят.

— Алекс, — сказала я.

— Да.

— Я хочу поговорить о вчерашнем вечере.

Пауза.

Короткая — но в ней было что-то плотное. Как воздух перед грозой.

— Хорошо, — сказал он.

Я смотрела на море. Так проще — говорить в сторону воды, а не в сторону лица, которое умеет быть непроницаемым.

— На террасе. — Я подождала секунду. — Ваша рука.

— Да.

— Это было не для гостей. Там никого не было рядом.

Долгая пауза.

— Нет, — сказал он. — Не для гостей.

Я кивнула. Медленно. Смотрела на розовый горизонт.

— И на палубе. Когда вы произнесли моё имя.

— Да.

— Что вы хотели сказать?

Тишина.

Долгая — настоящая, весомая тишина. Не та, в которой человек собирается с мыслями. Та, в которой человек решает — говорить или нет. Открывать или оставить закрытым. Потому что некоторые вещи, будучи сказанными, уже нельзя отозвать назад — и это знание делает паузу перед ними особенно длинной.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

Я повернулась к нему.

Он смотрел на воду — профиль, резкий и чёткий в утреннем свете. Но что-то в нём было другим. Не расслабленным — нет. Скорее — открытым. Как будто один из тех слоёв, под которыми что-то лежало, сдвинулся чуть в сторону.

— Это честно, — сказала я.

— Я стараюсь.

— Я знаю. — Я снова повернулась к морю. — Я тоже не знаю.

Молчание.

Потом — очень тихо:

— Что именно вы не знаете?

Я думала секунду.

— Что делать с тем, что происходит. — Пауза. — У меня есть два дня. Потом вертолёт. Потом «Посейдон» и шесть недель экспедиции и диссертация. У вас — сделки и офисы и самолёты. — Я взяла крышку термоса. — Это не очень практично.

— Нет, — согласился он. — Не очень.

— Вы практичный человек.

— Обычно — да.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня.

Сейчас — по-настоящему, прямо, не в профиль — и в его взгляде было то, что я видела вчера на палубе и что он в этот раз не убирал. Тёмное и тихое. Тяжёлое в том смысле, в котором тяжело всё настоящее — не потому что давит, а потому что имеет вес.

— Сейчас — не знаю, — сказал он.

Два слова. Те же самые, что и раньше. Но сказанные иначе — смотря на меня, а не в сторону воды.

Я не отвела взгляд.

— Честно, — сказала я снова.

— Я стараюсь, — повторил он. И добавил — чуть тише, чуть медленнее: — С вами это почему-то легче, чем обычно.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

За нашими спинами Сардиния просыпалась — где-то на берегу заработал двигатель рыбацкой лодки, крикнула чайка, и утренний ветер принёс запах сосен и нагретого камня.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Вы когда-нибудь делаете что-то просто потому что хочется? Не потому что это практично или правильно или вписывается в план. Просто — потому что хочется.

Долгая пауза.

Самая долгая из всех его пауз.

— Редко, — сказал он.

— Я тоже. — Я поставила крышку термоса на столик. — Я очень практичный человек, Алекс. У меня есть план на ближайшие три года. У меня есть диссертация и гранты и исследовательская программа. — Я посмотрела на воду. — И всё равно я осталась вчера на той палубе и ждала, что вы скажете. И всё равно я не спала до трёх.

Тишина.

Потом — шорох. Движение. Я почувствовала, что он сдвинулся — не встал, а именно сдвинулся, повернулся ко мне больше.

— Ника.

— Что?

— Посмотрите на меня.

Я повернулась.

Он сидел близко — ближе, чем был минуту назад, — и смотрел на меня с тем выражением лица, от которого у меня что-то сделалось с дыханием. Не резко. Просто — стало чуть менее автоматическим. Чуть более осознанным.

— Я не знаю, что из этого выйдет, — сказал он медленно. — И я не привык не знать. — Маленькая пауза. — Но я знаю, что хочу оставшиеся два дня провести так, как будто после них — не вертолёт. Просто — два дня.

Я смотрела на него.

— Это непрактично, — сказала я.

— Да.

— И немного безответственно.

— Вероятно.

— И мы оба об этом пожалеем.

— Возможно, — сказал он. — Или нет.

Я смотрела на него ещё секунду.

На его лицо — открытое, насколько оно умело быть открытым, что было не так много, но было больше, чем я видела у многих людей за годы. На серые глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни дистанции. Только — это тёмное тихое тяжёлое, которое имело вес.

— Два дня, — сказала я.

— Два дня, — повторил он.

Это было не обещание и не договор. Это было что-то проще и одновременно сложнее — просто два человека, выбирающих смотреть в одну сторону. Просто — вместе. Просто — сейчас.

Я кивнула.

Он протянул руку — медленно, без спешки — и взял мою. Не сжал. Просто взял — пальцы поверх пальцев, тепло поверх тепла — и держал.

Мы сидели и смотрели, как рассвет окончательно побеждает — как розово-сиреневое уступает место золотому, как золотое разливается по воде, как Сардиния становится видна полностью — скалы и сосны и белые стены и море, которое теперь было не тёмным, а синим, ярким, живым.

И его рука была тёплой.

И я не думала о вертолёте.

День начался иначе, чем предыдущие.

Не внешне — внешне всё было почти то же самое. «Meridian» стоял на якоре. Дамир принёс завтрак в семь. Солнце делало то, что делает средиземноморское солнце в июле — светило с той щедрой безжалостностью, от которой хочется одновременно прятаться и подставляться.

Но что-то сдвинулось.

Как тектонические плиты — я уже использовала эту метафору, но другой не нашла. Медленно, неотвратимо, без объявлений. Просто — сдвинулось. И то, что было по обе стороны разлома, теперь располагалось чуть иначе.

За завтраком мы говорили — не о деле и не о море. О детстве. Его — Бостон, старший брат, отец-инженер, который строил мосты и умер, когда Алексу было семнадцать. Моё — Владивосток, мама-учительница, дед-рыбак, который брал меня на баркасе в море с четырёх лет и говорил, что море надо уважать, а не бояться, потому что страх делает человека мельче.

— Ваш дед был прав, — сказал Алекс.

— Он всегда был прав, — сказала я. — Это было его главным недостатком. Невозможно спорить с человеком, который всегда прав.

— Вы спорили?

— Постоянно. — Я откусила инжир — снова инжир с мёдом, Дамир, судя по всему, запомнил. — Он говорил, что спорить — это думать вслух. Что человек, который не спорит, не думает, а соглашается. А соглашаться легко. Думать — трудно.

Алекс молчал секунду.

— Он звучит как человек, которого я хотел бы знать.

— Он умер восемь лет назад, — сказала я тихо. — Я до сих пор иногда начинаю набирать ему сообщение. Рефлекс. Что-то вижу интересное — и рука тянется к телефону.

Молчание.

Тихое. Не неловкое — такое, которое бывает, когда человек рядом понимает, что утешение здесь не нужно, и просто — остаётся.

— Мой отец, — сказал Алекс медленно, — я думал о нём каждый раз, когда что-то шло не так. Не за советом. Просто — думал. — Пауза. — Потом перестал. Не знаю, когда именно.

— Это не значит, что вы забыли.

— Знаю. — Он смотрел на воду. — Но иногда хочется снова — думать о нём, когда что-то идёт не так. Не получается.

— Получится, — сказала я. — Иногда это возвращается.

Он посмотрел на меня.

— Вы знаете это или просто говорите?

— Знаю, — сказала я. — По себе.

Он кивнул. Один раз. Медленно.

И не спросил больше ничего — но взял кружку и поднёс к губам, и в этом движении было что-то, что я не умела объяснить словами. Просто — человек, которому только что отдали что-то небольшое и настоящее, и он это принял. Осторожно. С тем уважением, которое люди не всегда умеют — принимать чужое настоящее не разрушая его.

После завтрака Алекс предложил искупаться.

Не на пляже — «Meridian» спустил тендер, и мы отошли на нём к тем самым скалам, у которых начинался разлом. Вода у скал была именно такой, как я видела с борта — белой от прозрачности, с дном, видным на семь метров. Солнце падало в неё вертикально и разбивалось там на светлые полосы, которые двигались вместе с мелкой рябью.

Я нырнула первой.

Вода была прохладнее, чем я ожидала, — не холодной, но достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких на секунду и заставить тело проснуться полностью. Я открыла глаза под водой.

Видимость была метров двенадцать — больше, чем у борта. Дно — светлый песок с тёмными пятнами водорослей и скальных выходов. Рыбы — небольшой косяк зубаток прошёл сбоку, блеснул серебром и исчез. Ближе к скале — морской ёж, тёмный шар с иглами, неподвижный и самодостаточный.

Я всплыла.

Алекс был уже в воде — плыл в сторону скалы медленным уверенным кролем, как плавают люди, которые много времени провели в море. Я поплыла рядом.

У скалы мы остановились — держались за камень, смотрели вниз, туда, где светлый песок обрывался и начиналась темнота разлома.

— Вон там, — сказал Алекс. Капли воды у него на лице. Волосы мокрые — другой человек, снова. Каждая среда открывала в нём что-то новое.

Я смотрела вниз.

Разлом был виден как тёмная полоса — чёткая граница между светом и тем, куда свет не достигал. Двести метров внизу что-то жило. Медленное, холодное, прозрачное.

— Вы ныряли туда? — спросила я.

— До тридцати пяти метров. Дальше без оборудования нельзя.

— И что там?

— Тихо, — сказал он. — Очень тихо. И темнее, чем ты думаешь, даже на тридцати. — Пауза. — Это странное ощущение. Когда поверхность — вот она, видна над головой, светлая, и ты знаешь, что до неё несколько секунд. Но при этом — тишина. Полная. Только собственный пульс.

Я смотрела на него.

— Вам нравится?

— Да. — Он посмотрел вниз. — Там нет ничего лишнего.

Я подумала о том, что это — ключ. Маленький, незаметный, но точный. Человек, который ищет места без лишнего — на глубине, на яхте в открытом море, в немногих словах вместо многих.

Человек, которому лишнее мешает.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Та тайна.

Пауза. Он посмотрел на меня — вопросительно, но без удивления. Как будто ждал.

— Вы сказали вчера утром — о результате и процессе. Что вам нравится результат, но это не одно и то же. — Я держалась за скалу. — Что случилось?

Долгое молчание.

Вода покачивала нас обоих — медленно, равномерно.

— Ничего конкретного, — сказал он наконец. — Просто — в какой-то момент понял, что строю очень большую и очень сложную машину. И машина работает. — Пауза. — Но я не помню, для чего строил.

Я смотрела на него.

— Когда это началось?

— Три года назад. — Он отпустил скалу, лёг на спину — лицом к небу, руки по сторонам, вода держала его сама. — После того, как закрыл самую крупную сделку в истории компании. Все праздновали. — Пауза. — Я вышел в ночь на палубу вот так же. Стоял и думал — что дальше?

— И что ответили?

— Следующая сделка, — сказал он тихо. — Других ответов не нашёл.

Я смотрела на него — плывущего на спине, лицом к небу, расслабленного так, как никогда не был расслаблен на палубе или за столом.

— А сейчас? — спросила я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня — с воды, снизу вверх, в мокрых волосах и каплях на лице.

— Сейчас, — сказал он медленно, — мне в первый раз за три года интересно что-то кроме следующей сделки.

Тишина.

Только вода. Только далёкий крик чайки.

— Это из-за осьминогов? — спросила я.

Он засмеялся.

По-настоящему — полноценно, не тихо и не коротко, а просто засмеялся, лёжа на спине в воде у сардинской скалы, — и я смотрела на него и думала, что вот это — вот этот смех, живой и неожиданный — было, пожалуй, самым красивым из всего, что я видела за два дня. Красивее рассвета. Красивее виллы на холме. Красивее платья в шкафу.