Глубже чем море

— Я этого не говорил, — сказал он тихо.

— Нет. Это сказала я. Франческе.

Пауза.

— Я слышал.

— Я знаю, что вы слышали.

Что-то между нами изменилось в этот момент. Не резко — нет, ничего резкого здесь не было и, я чувствовала, не будет. Просто что-то сдвинулось на миллиметр. Как тектонические плиты — незаметно, медленно, но если знаешь, что ищешь, то чувствуешь.

Алекс открыл рот — я почти была уверена, что он скажет что-то. Что-то, что продолжило бы этот разговор туда, куда он начинал идти.

Но он закрыл его. Посмотрел на воду. Сделал маленький шаг назад — один, едва заметный.

— Спокойной ночи, Ника, — сказал он.

— Спокойной ночи, — сказала я.

Он ушёл.

Я осталась у поручней.

Смотрела на воду ещё долго — на тёмную поверхность, под которой было так много всего живого, и никто из тех, кто смотрел сверху, не имел об этом ни малейшего представления.

Думала о том, что есть люди, которые устроены как море ночью.

Тёмная поверхность. Запах чего-то более сложного. И ощущение — не доказательство, просто ощущение, — что там, внизу, что-то огромное и живое.

И что я, всю жизнь занимавшаяся тем, что ныряет в глубину, — я это чувствую лучше, чем большинство.

Ветер с берега был тёплым и нёс запах сосен.

«Meridian» тихо качался на якоре.

А я стояла у борта в чужом шёлковом платье, и в темноте что-то начиналось — медленно, неотвратимо, как прилив, — и я ещё не знала его имени, но уже чувствовала его вес.

Глава 4. Утро без масок

Я просыпаюсь рано.

Это не достоинство и не привычка, которой я горжусь, — просто факт моей физиологии, который существует независимо от моего желания. В пять утра что-то внутри меня щёлкает, как таймер, и всё — сон уходит чисто, без остатка, и лежать дальше не имеет смысла, потому что голова уже работает.

В Москве я с этим боролась. Здесь — не стала.

Было начало шестого, когда я тихо вышла из каюты с ноутбуком, термосом с кофе — нашла кофемашину в камбузе, разобралась с ней со второй попытки — и пледом, который стянула с кровати. На верхней палубе никого не было. «Meridian» стоял на якоре всё в той же бухте — тихо, чуть покачиваясь, как спящее животное. Небо на востоке было цвета старой бронзы — не рассвет ещё, его предчувствие, тот час, когда темнота уже сдалась, но свет ещё не пришёл в полную силу.

Я устроилась на кормовой палубе — подтянула ноги под себя в широком шезлонге, укуталась в плед, поставила термос рядом на столик — и открыла ноутбук.

Работала.

Это было хорошее время для работы — тихое, без людей, без необходимости быть кем-то кроме себя. Я перечитывала последние данные по температурным аномалиям в западном Средиземноморье, делала заметки, сверялась с литературой, строила предварительную схему исследовательских точек для экспедиции. Кофе остывал быстрее, чем я успевала его пить. Небо светлело постепенно — сначала бронза перешла в серый, потом серый начал розоветь у горизонта, и вода под бортом меняла цвет вместе с ним — от черноты к тёмно-синему, от тёмно-синего к чему-то глубокому и прозрачному, у которого нет точного названия в обычных языках, только в языках людей, проводящих у моря достаточно времени.

Я так увлеклась, что не услышала шагов.

— Вы не спите.

Я подняла голову.

Алекс стоял у двери, ведущей с нижней палубы. В светло-сером — не пижама, но что-то близкое к домашнему: льняные брюки, простая футболка, босые ноги на тиковых досках. Волосы не причёсаны. Это был первый раз, когда я видела его без того слоя намеренной собранности, который он носил как вторую кожу, — и от этого он выглядел другим. Не хуже. Просто другим. Более объёмным, что ли. Как фотография, у которой прибавилось измерений.

В руках у него была кружка — большая, простая, явно не из того же сервиза, что бокалы на вчерашнем ужине.

— И вы тоже, — сказала я.

— Я всегда встаю в это время.

— Я тоже.

Он посмотрел на мой ноутбук. На термос. На плед, из-под которого торчали носки — обычные хлопковые носки, серые, из тех, что я всегда беру в экспедиции по три пары.

— Можно? — спросил он. Кивнул в сторону соседнего шезлонга.

Вопрос был неожиданным. Не потому что это была его яхта и он мог садиться куда хотел — это очевидно. А потому что он спросил. Этот человек, который вчера переставил мои вещи в каюту не спрашивая, который купил мне платье не спрашивая, который выстраивал весь вчерашний вечер так, как архитектор выстраивает здание — с точным знанием, что где должно стоять — этот человек спросил разрешения сесть рядом.

— Конечно, — сказала я.

Он сел. Не сразу открыл кружку — сначала просто смотрел на воду. На рассвет, который к этому моменту уже вполне определился и красил горизонт в цвета, от которых у меня всегда перехватывает дыхание — не красиво в открыточном смысле, а красиво в том смысле, что это невозможно придумать, это просто случается каждое утро над каждым морем, и каждое утро это новое.

— Вы всегда работаете на рассвете? — спросил он наконец.

— Когда есть море под боком — да. — Я закрыла ноутбук, решив, что статьи подождут. — Дома в Москве я работаю ночью. Это другое. Рассвет у моря — это… — Я замолчала, подбирая слово.

— Продуктивно? — предложил он.

— Я хотела сказать «честно». — Я посмотрела на воду. — Рассвет у моря — это честно. Ничего лишнего. Никаких украшений.

Он не ответил сразу. Сделал глоток из кружки. Смотрел на горизонт.

— Вы давно занимаетесь этим? — спросил он. — Морем.

— С детства. — Я подтянула плед выше. — Я выросла во Владивостоке. Первые десять лет жизни — Японское море за окном. Потом переехали в Москву, и я долго не могла понять, чего мне не хватает. Думала — простора. Потом поняла — воды. Горизонта, который уходит. — Я помолчала. — В Москве горизонт всегда во что-нибудь упирается. В дом, в дерево, в рекламный щит. Это физически неприятно, если вырос у моря.

— Понимаю, — сказал он. Коротко, без развёртки, но как-то так, что я почувствовала — действительно понимает.

— Вы тоже? — спросила я.

— Детство в Бостоне. Атлантика.

— А потом?

— Потом Лондон. Потом везде. — Маленькая пауза. — «Meridian» — это способ не терять горизонт.

Я посмотрела на него. Он смотрел вперёд, на воду, и в утреннем свете его профиль был чётким, как гравюра — резкий, без лишних линий, без украшений. Честный, подумала я. В том же смысле, в котором рассвет у моря был честным.

— Сколько времени вы проводите на борту? — спросила я.

— Достаточно.

— Это снова не ответ.

Лёгкое движение — что-то, что могло бы быть усмешкой.

— Три-четыре месяца в году. Иногда больше.

— А остальное время?

— Офисы. Переговоры. Самолёты. — Он произнёс это ровно, без жалобы и без гордости — как перечисляют погодные условия. — Стандартный набор.

— Вам нравится?

Пауза. Более долгая, чем обычные его паузы.

— Мне нравится результат, — сказал он наконец.

— Это не одно и то же.

Он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел — не мельком, не оценивающе, а как-то иначе. Как смотрят, когда что-то сказанное попало точнее, чем ожидалось.

— Нет, — согласился он тихо. — Не одно и то же.

Тишина между нами была мягкой — утренней, пропитанной запахом кофе и соли и розовеющим светом, который становился с каждой минутой шире и теплее.

Я думала о том, что этот человек вчера вечером произнёс за весь ужин в сумме меньше слов, чем я одна за рассказ про осьминогов. А сейчас сидит рядом в незастёгнутом воротнике и говорит — медленно, осторожно, как будто не вполне привык к этому процессу, но и не отказывается от него.

— Чем именно вы занимаетесь? — спросила я. — Если не секрет.

— Технологии. Инфраструктура данных. — Он сделал глоток. — Если коротко.

— А если не коротко?

Он помолчал секунду.

— Мы строим системы, которые позволяют разным структурам — больницам, портам, энергосетям — общаться друг с другом без потери информации. — Небольшая пауза. — Это скучно звучит.

— Нет, — сказала я. — Совсем не скучно. Вы занимаетесь переводом.

— Переводом?

— Разные системы говорят на разных языках. Вы делаете так, чтобы они понимали друг друга. Это перевод. — Я пожала плечом. — Я всю жизнь занимаюсь чем-то похожим. Пытаюсь понять язык существ, у которых нет голоса в нашем смысле слова.

Он смотрел на меня долго. Дольше, чем обычно. Потом медленно кивнул — один раз, как вчера вечером, когда я согласилась на его условия.

Точка в конце предложения.

Но предложение на этот раз было другим.

---

Солнце поднялось окончательно около семи.

К этому времени мы успели выпить ещё по кружке кофе — я обнаружила, что у меня в термосе осталось достаточно на двоих — и поговорить о вещах, о которых обычно не разговаривают при первом знакомстве. Не потому что они были слишком личными — а потому что они были слишком простыми. Владивосток и Бостон. Рассветы и горизонты. Перевод с одного языка на другой.

Маленькие вещи, из которых складывается представление о человеке вернее, чем из больших.

В какой-то момент я поняла, что уже давно сижу не подтянув ноги под себя, а повернувшись в его сторону — не осознанно, просто тело повернулось само, туда, где было интереснее. И что он тоже повернулся — незаметно, постепенно, как поворачиваются к источнику тепла.

Потом на палубе появился стюард — молодой, в белой рубашке, с подносом — и молча поставил на столик между нами завтрак. Свежий хлеб, масло, несколько видов сыра, инжир, разрезанный пополам и посыпанный чем-то — мёдом, кажется, или тимьяном, или и тем и другим. Апельсиновый сок.

Я посмотрела на всё это.

Потом на Алекса.

— Вы заказали завтрак, — сказала я.

— Нет. — Он взял кусок хлеба. — Дамир знает, что я встаю рано. Он всегда приносит завтрак к семи.

— Дамир — это стюард?

— Да. Он со мной уже шесть лет.

Я взяла инжир. Откусила. Мёд и инжир и тимьян — это оказалось именно тем, чего мне не хватало, хотя я не знала об этом до этой секунды.

— Шесть лет — это долго, — сказала я. — В вашем контексте.

Он посмотрел на меня. Снова — то особое внимание, которое я уже начинала узнавать. Не оценивающее. Другое.

— Да, — сказал он тихо. — В моём контексте — долго.

Я жевала инжир и думала о том, что не знаю об этом человеке почти ничего — только Бостон и Атлантика в детстве, и технологии, и шесть лет стюарда по имени Дамир, и то, как он произносит «долго» — как слово, у которого для него особый вес.

И думала ещё о том, что этого — странным образом — уже достаточно, чтобы хотеть знать больше.

Примерно в половине восьмого где-то внутри яхты зазвонил телефон.

Алекс встал сразу — привычно, без промедления. Человек, у которого телефон никогда не ждёт.

— Прошу прощения.

— Идите, — сказала я.

Он сделал шаг к двери. Остановился. Обернулся — и я не сразу поняла зачем, потому что в этом не было видимой причины.

— Ника, — сказал он.

— Что?

Пауза. Совсем маленькая. Едва слышная.

— Носки, — сказал он. Совершенно серьёзно. Без улыбки — хотя что-то в уголке его рта было на волоске от неё. — У вас разные носки.

Я опустила взгляд. Действительно — левый серый, правый темно-синий. Я оделась в темноте и не заметила.

Подняла голову. Он уже уходил.

— Это называется характер! — крикнула я ему в спину.

Из-за двери — уже оттуда, из глубины судна — пришёл звук. Тихий. Очень тихий. Но я была уверена в том, что слышала.

Смех.

Не громкий, не демонстративный — просто смех. Настоящий, короткий, живой.

Я сидела на шезлонге, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как что-то внутри меня делает очень маленький, очень неосторожный шаг в сторону, которую разумный человек обходит стороной.

Я была, к сожалению, разумным человеком только в вопросах, которые касались осьминогов и температурных аномалий.

В остальном — как повезёт.

День прошёл спокойно.

«Meridian» поднял якорь около девяти и двинулся дальше на юг — Алекс предупредил, что к вечеру они будут у побережья северной Сардинии, и там следующие встречи. Я устроилась на носовой палубе с ноутбуком и работала — по-настоящему работала, с тем сосредоточенным удовольствием, которое бывает, когда думается хорошо.

Море двигалось вместе с нами.

Цвет воды менялся по мере движения на юг — становился глубже, насыщеннее, из синего переходил в то особенное средиземноморское синее, которое не поддаётся точному описанию, потому что оно немного другое каждый час в зависимости от угла солнца и состояния воды.

Я смотрела на него и думала об осьминогах там, внизу, в сотнях метров под килем.

О том, какого цвета им снится море.

Алекс появился около полудня — ненадолго, с телефоном у уха, прошёл мимо по палубе в сторону носа и кивнул мне, проходя. Просто кивнул — коротко, по-деловому, как кивают человеку, которого знают. Не гостю. Не случайной женщине с причала.

Просто — человеку, которого знают.

Я ответила тем же и вернулась к ноутбуку.

Но ещё несколько секунд чувствовала взгляд — боковым зрением, не проверяя.

За обедом — лёгким, почти случайным, на той же кормовой палубе — Дамир принёс рыбу на гриле с лимоном и зеленью, хлеб и маленький кувшин с оливковым маслом. Алекс обедал молча, с телефоном рядом — не смотрел в него постоянно, но держал в поле зрения.

Я наблюдала за тем, как он работает — вернее, как он существует рядом с работой. Как будто она не отдельный процесс, а часть его физиологии. Как дыхание. Как пульс.

— Переговоры сегодня вечером идут сложно? — спросила я.

Он поднял взгляд.

— С чего вы взяли?

— Вы смотрите в телефон иначе, чем утром.

Пауза.

— Иначе — это как?

— Утром вы его не брали. Сейчас держите в поле зрения всё время, но не смотрите. — Я отломила кусок хлеба. — Это значит, что там что-то, что требует внимания, но которое вы пока не готовы ему отдавать.

Долгая пауза.

Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась немного читать — удивление, тщательно упакованное в спокойствие, так что снаружи почти не видно.

— Де Санти хочет изменить одно условие, — сказал он наконец. — Не принципиальное. Но требующее пересмотра структуры.

— И вам нужно решить, уступить или держаться.

— Мне нужно решить, чего именно он хочет этим добиться. — Алекс отложил вилку. — Лоренцо никогда не просит об изменениях просто так. За каждым изменением стоит что-то ещё.

— Страховка, — сказала я.

— Что?

— Он страхуется. Просит изменение не потому что оно ему нужно само по себе, а потому что хочет знать, как вы реагируете на давление. — Я пожала плечом. — Это стандартное поведение, когда долгосрочная сделка выходит на финальный этап. Люди проверяют, с кем именно они подписывают.

Алекс смотрел на меня.

— Вы изучали переговоры?

— Нет. Я изучала осьминогов. — Я макнула хлеб в масло. — Но осьминоги тоже проверяют среду перед тем, как в неё войти. Выпускают одно щупальце. Смотрят на реакцию. Потом решают.

Тишина.

Долгая — не неловкая, а та, в которой что-то обдумывается.

— Значит, уступить, — сказал он медленно.

— Уступить так, чтобы это выглядело как выбор, а не как давление, — уточнила я. — Есть разница.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом взял телефон — набрал сообщение, короткое, несколько слов — и положил обратно экраном вниз.

— Вы должны были изучать переговоры, — сказал он.

— Лучше осьминоги, — сказала я. — Они честнее.

На этот раз уголок его рта поднялся достаточно высоко, чтобы это уже нельзя было назвать просто намёком.

Почти улыбка.

Настоящая — почти.

И я поняла, что жду следующего «почти» с тем нетерпением, с которым ждут следующей волны — зная, что она придёт, не зная точно когда, и именно это ожидание делает её ценной.

Ближе к вечеру, когда на горизонте начали прорисовываться очертания Сардинии — тёмные, скалистые, с зеленью, которая была видна даже с расстояния, — я убрала ноутбук и просто стояла на носу.

Смотрела на остров, который приближался.

Думала о том, что три дня — это очень мало.

Думала о том, что ещё вчера утром в московском аэропорту я не знала о существовании этого человека. Что сутки назад его не было в моей жизни вообще. Что одна цифра — семнадцать вместо восемнадцати — поставила меня здесь, на носу его яхты, с морским ветром в волосах и с тем странным тихим ощущением внутри, которое я обычно испытываю только когда оказываюсь на правильной глубине.

Когда вода правильная. Когда давление правильное. Когда знаешь — не головой, а как-то глубже, — что ты там, где надо быть.

Это было иррационально.

Я это понимала.

Я была учёным. Я верила в данные, в воспроизводимые результаты, в гипотезы, которые можно проверить. Я не верила в знаки судьбы и в одну перепутанную цифру как в послание вселенной.

И всё-таки.

Сардиния становилась ближе. Солнце клонилось к западу. «Meridian» шёл ровно и тихо — сквозь синюю воду, сквозь тёплый вечерний воздух — и где-то позади меня, в глубине судна, человек с серыми глазами и редкой улыбкой разговаривал по телефону и строил сделки, и выпускал одно щупальце, чтобы проверить среду.

Я улыбнулась этой мысли.

— Что вас смешит?

Я обернулась. Он стоял в двух шагах позади — снова появился без звука, как умеют только люди, которые давно живут на воде и привыкли к её ритму.

— Осьминоги, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Потом на Сардинию впереди.

— Де Санти согласился, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я.

— Откуда?

— Потому что вы вышли на нос. — Я снова повернулась к острову. — Когда переговоры идут не так — люди уходят внутрь. Когда идут так — выходят смотреть на горизонт.

Долгая тишина.

— Ника, — сказал он.

— Что?

— Вы очень неудобный человек.

Я засмеялась. По-настоящему — легко, неожиданно для самой себя.

— Это первый комплимент, который вы мне сделали.

— Это не комплимент.

— Нет, — согласилась я. — Но почти.

Он стоял рядом. Сардиния приближалась. Ветер был тёплым и пах соснами и морем и чем-то, чему я до сих пор не нашла названия.

И в этом «почти» было столько же, сколько в том «почти улыбке» за обедом.

Может быть, даже больше.

Глава 5. Сардиния

Коста-Смеральда с воды выглядит не так, как на фотографиях.

На фотографиях — открытки. Бирюзовое море, белые виллы, яхты как белые точки на синем. Красиво в том смысле, в котором красивы вещи, специально созданные для того, чтобы их фотографировали.

С воды — другое.

С воды видно, что скалы здесь розовые — не условно розовые, а по-настоящему, густо, как будто кто-то в начале времён подержал их на закате достаточно долго, и они пропитались насквозь. Что зелень между скалами — маквис, средиземноморский кустарник — пахнет можжевельником и розмарином так сильно, что запах долетает до борта раньше, чем видишь берег. Что вода у самых скал — не бирюзовая, а почти белая от глубины и прозрачности, и в ней видно дно на семь-восемь метров вниз, каждый камень, каждую тень.

Я стояла на носу и смотрела на всё это с тем острым, почти физическим удовольствием, которое мне даёт только море — и только тогда, когда оно делает что-нибудь неожиданное.

— Вы первый раз здесь? — спросил Алекс.

Он стоял рядом — не вплотную, но ближе, чем утром. Это я заметила, хотя не сразу поняла, что заметила.

— Да. — Я не отрывала взгляда от воды. — Я была на Средиземном море один раз — в студенческой экспедиции у Туниса. Но там другое. Там мелко и мутновато и пахнет нефтью у порта.

— Здесь глубже.

— Я вижу. — Я наконец повернулась к нему. — До скольки метров здесь у скал?

— У тех, что справа — метров двести через полкилометра. — Он посмотрел в сторону берега. — Там есть разлом. Уходит резко вниз.

— Откуда вы знаете?

— Дайвинг. — Коротко, как всегда. — Раньше занимался серьёзно.

Я посмотрела на него с новым интересом. Он почувствовал этот взгляд — я видела по лёгкому движению плеч.

— Что вас удивляет? — спросил он.

— Ничего. — Я снова повернулась к берегу. — Просто складываю детали.

— И что складывается?

— Пока не знаю. — Я смотрела на розовые скалы. — Спрошу, когда сложится.

Молчание. Но не то молчание, которое заполняет паузу. То, в котором что-то продолжается — тихо, под поверхностью.

— «Meridian» встанет на якорь в бухте к северу от Порто-Черво, — сказал он. — Гости приедут к девятнадцати тридцати. Вечер на берегу — вилла Де Санти. Вернёмся к полуночи, вероятно.

— Вилла?

— Лоренцо держит здесь дом. Приглашает на ужин после каждой удачной сделки. Это традиция.

— Значит, сделка удалась.

— Сделка удалась, — подтвердил он.

Я слышала в этом что-то — очень небольшое, едва различимое. Не гордость. Что-то тише. Удовлетворение человека, который сделал то, что должен был, и теперь может выдохнуть ровно на одну секунду, прежде чем браться за следующее.

— Поздравляю, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Снова — то выражение лица, которое я уже умела читать как удивление, тщательно спрятанное внутри спокойствия.

— Спасибо, — сказал он.

Просто — спасибо. Без «не стоит» и без «это была несложная задача». Просто принял — так же прямо, как я сказала.

Мне это понравилось.

Платье на этот вечер было другим.

Я обнаружила его в шкафу рядом с чёрным — тёмно-зелёное, почти изумрудное, из лёгкого крепа, который двигался иначе, чем вчерашний шёлк. Живее. Мягче. С открытыми плечами и разрезом сбоку — не вызывающим, но достаточным, чтобы я остановилась у зеркала и смотрела на себя чуть дольше, чем обычно.

Цвет был точным.

Не в смысле «подходит к глазам» или «выгодно для фигуры» — а в каком-то другом смысле. Как будто человек, который выбирал это платье, знал что-то, чего ещё не должен был знать.

Я не стала думать об этом слишком долго.

Волосы оставила распущенными — тёплый воздух и морской ветер за день сделали их именно такими, какими они бывают только у моря: живыми, чуть вьющимися, с той лёгкой небрежностью, которую невозможно воспроизвести намеренно. Минимум косметики. Туфли — открытые, золотистые, на низком каблуке, с тонким ремешком вокруг лодыжки.

В половине восьмого я вышла на палубу.

Алекс стоял у трапа спиной ко мне — разговаривал с Дамиром, что-то уточнял насчёт катера, который должен был отвезти их на берег. Тёмный костюм, светлая рубашка без галстука на этот раз. Волосы чуть влажные — он, судя по всему, успел искупаться или принять душ после полудня.

Дамир увидел меня первым и что-то сказал — тихо, по-казахски, я не разобрала что.

Алекс обернулся.

И на этот раз я видела всё.

Потому что смотрела прямо на него, и свет с берега падал достаточно ровно, и между нами было метров шесть — достаточно близко, чтобы не пропустить.

Он смотрел на меня — секунду, две — и в его глазах происходило что-то, что он не успел убрать за своё обычное спокойствие. Что-то тёмное и тихое. Что-то, что поднимается снизу — медленно, неохотно, как вода заполняет трещину в скале, — и ты не можешь его остановить, потому что не ожидал.

Потом — убрал. Быстро. Профессионально.

Но я видела.

— Готовы? — спросил он ровно.

— Готова, — сказала я.

Мы спустились в катер.

Вилла Де Санти стояла на холме над бухтой — не сразу видная с воды, спрятанная в соснах и маквисе, с той обдуманной скромностью очень богатых мест, которые не нуждаются в том, чтобы заявлять о себе.

Внутри она была иной.

Большие открытые пространства, где стены переходили в террасы, террасы — в сад, сад — в освещённый бассейн, а за бассейном — темнота и море и огни яхт в бухте. Везде цветы — живые, пахучие, расставленные с той же обманчивой небрежностью, что цветы на ужине на «Meridian». Музыка — живая, тихая, откуда-то из глубины дома, что-то джазовое, негромкое.

Гостей было человек двадцать — больше, чем вчера.

Я это почувствовала физически: двадцать человек в пространстве вечера — это другая задача, чем шестеро за столом. Здесь нужно было двигаться. Переключаться. Держать несколько разговоров и несколько версий себя одновременно.

Алекс почувствовал моё секундное замешательство — я не знаю как, потому что я не показала ничего видимого. Просто слегка замедлилась на входе на террасу, на долю секунды.

Его рука появилась у моей поясницы.

Как вчера — лёгкая, почти невесомая. Но на этот раз иначе. Вчера это был жест для гостей, сигнал в нужном контексте. Сейчас — здесь, в первую секунду, когда нас ещё никто не видел, — это было что-то другое.

Просто — рука. Просто тепло через тонкую ткань.

Просто — я здесь.

— Справа — Анна Моро, арт-дилер из Милана, — сказал он тихо, близко к уху — так, чтобы слышала только я. — Она будет говорить о современном искусстве и ждать, что вы не разберётесь. Разберитесь. Слева — Марко Бруно, сенатор, интересуется экологией, будет рад поговорить про море. С ним легко. В центре — Карло Фонти, он финансирует несколько исследовательских фондов. Когда доберётесь до него — расскажите про осьминогов.