Глубже чем море

— На борту «Meridian» сегодня вечером должна была находиться моя коллега. Партнёр по нескольким совместным проектам, — произнёс он ровно. — Она не приедет. Семейные обстоятельства. Это создаёт определённую… неловкость.

— Какого рода неловкость?

Он помолчал секунду. Именно секунду — не дольше.

— На Коста-Смеральда меня ждут люди, с которыми я веду переговоры уже восемь месяцев. Крупная сделка. Они придают значение деталям. Личным деталям. — Пауза. — Присутствие женщины на борту в данном контексте является одной из таких деталей.

Я медленно поставила бокал на стойку.

— Вы хотите, чтобы я изображала вашу… кого?

— Ничего конкретного, — сказал он. — Просто присутствовала. Ужины, один-два деловых вечера. Три дня, максимум четыре. После этого я обеспечиваю вам трансфер к точке встречи с «Посейдоном» у побережья Корсики.

— Вы можете это сделать?

— Вертолёт или быстроходный катер. Что предпочтёте.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

За иллюминатором начинало клониться к вечеру средиземноморское солнце — не садилось ещё, нет, просто слегка меняло угол, и свет в салоне стал чуть теплее, чуть золотистее, и от этого всё вокруг выглядело немного нереально. Как декорация. Как сцена из чужой жизни, в которую я попала по ошибке.

По ошибке на одну цифру.

— Почему я? — спросила я наконец.

— Потому что вы здесь.

— Это не причина.

— Это достаточная причина, — сказал он. — Альтернатива — вы уходите, я связываюсь с агентством и провожу следующие три часа, объясняя ситуацию людям, которые в любом случае пришлют кого-то неподходящего. — Маленькая пауза. — Вы, по крайней мере, умеете разговаривать.

— Вы слышали, как я говорю ровно пятнадцать минут.

— Этого достаточно.

Я не знала, как расценивать это. Как комплимент — странный, скупой, произнесённый тоном статистической констатации? Как прагматичный расчёт человека, который привык решать проблемы самым коротким маршрутом? Или просто как факт, потому что он, кажется, только так и умел — фактами, без украшений, без попыток сделать что-то более привлекательным, чем оно есть?

— Ваши условия? — спросила я.

— Три дня на борту. Участие в двух ужинах и одном вечернем мероприятии. Никаких вопросов о моих делах, никаких разговоров с партнёрами о том, кто вы и откуда. Легенда простая: старая знакомая, случайно оказалась в Монако. — Он смотрел на меня ровно. — Это не потребует от вас актёрского мастерства. Просто присутствие.

— А если кто-то спросит, чем я занимаюсь?

— Скажите правду. Морской биолог — это достаточно экзотично, чтобы вызвать интерес, и достаточно нейтрально, чтобы не провоцировать вопросов.

Я помолчала.

Вино в бокале стояло нетронутым уже несколько минут, и я взяла его снова — не потому что хотела пить, а потому что нужно было что-то делать руками, пока голова работала.

Три дня. Два ужина. Вертолёт до «Посейдона».

Альтернатива: звонок в институт, объяснения, которые я не была готова давать, поиск транспорта своими силами, потеря как минимум недели экспедиционного времени. Возможно — потеря места в экспедиции вообще, потому что директор института человек нервный и давление на него оказывается со всех сторон одновременно.

Я смотрела на Алекса Вэйна.

На его спокойное лицо, на серые глаза, в которых не было ни тени сомнения в том, что я соглашусь, — и именно это спокойствие, эта уверенность без демонстрации задела что-то внутри меня острым краем.

— Одно условие, — сказала я.

Лёгкое движение бровей. Почти незаметное.

— Слушаю.

— Мне нужен доступ к научной литературе. Интернет на борту, тихое место, где я могу работать. Три дня простоя — это три дня, которые я могу использовать для подготовки к исследованиям.

Долгая пауза.

— Это всё? — спросил он.

— Это всё.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — коротко, однажды, как ставят точку в конце предложения.

— Договорились.

Мы не пожали руки. Он не встал, не протянул ладонь, не сделал ничего из того, что обычно сопровождает договорённость между людьми. Просто — договорились, и это слово повисло в воздухе салона, как подпись под документом, который никто не читал целиком, но оба подписали.

Я допила вино.

Оно было по-прежнему превосходным. Тёплым и сложным — как всё в этот день.

— Мне нужно позвонить в институт, — сказала я, вставая.

— Разумеется. — Он указал в сторону кормы. — Каюта на левом борту, вторая дверь. Там ваши вещи уже перенесли.

Я остановилась.

— Когда?

— Пока мы разговаривали.

Я смотрела на него.

— Вы были уверены, что я соглашусь.

Он не ответил. Только поднял свой бокал и сделал первый глоток — спокойно, не спеша, с видом человека, который не говорит очевидных вещей.

Это был, я поняла, тоже ответ.

Каюта оказалась размером с приличную однокомнатную квартиру.

Я стояла в дверях и просто смотрела несколько секунд — потому что иногда нужна пауза между тем, чего ты ожидаешь, и тем, что есть на самом деле. Кровать — широкая, с льняным бельём цвета топлёного молока, с подушками, которых было подозрительно много. Иллюминатор в полстены, и за ним — море, уже начинающее розоветь на горизонте от вечернего света. Маленький письменный стол с лампой. Встроенный шкаф. Ванная за приоткрытой дверью — белый мрамор, хромированные краны, полотенца, сложенные так аккуратно, что их жалко было трогать.

Мой рюкзак стоял у кровати. Сумка с оборудованием — рядом.

Кто-то перенёс их сюда тихо и быстро, пока я сидела у бара и торговалась с человеком, который, как выяснялось, уже всё решил до начала переговоров.

Я вошла. Закрыла дверь за собой.

Достала телефон.

Тринадцать пропущенных. Я нашла номер координатора экспедиции — Марко Феличе, маленький нервный итальянец с рыжими усами — и нажала вызов.

Он ответил после первого гудка.

— Соколова. — Голос у него был таким, каким бывает голос человека, которого три часа держат на взводе. — Наконец-то. Мы уже думали…

— Я знаю, Марко. Я знаю. Слушайте меня внимательно.

Разговор занял двадцать минут. Из них пятнадцать Марко говорил, а я слушала и время от времени произносила «да», «понимаю» и «я всё улажу». Последние пять минут говорила я. К концу у меня была договорённость: через четыре дня «Посейдон» сделает остановку у мыса Корсо на Корсике. Там меня заберут. Я теряю четыре дня экспедиционного времени, но не теряю место и не теряю финансирование.

Это был, учитывая обстоятельства, наилучший из возможных исходов.

Я положила телефон на кровать и легла рядом — прямо так, в джинсах и майке, лицом в потолок. Потолок был белый, чистый, без единого пятна. Яхта чуть качалась — едва ощутимо, как люлька.

Я закрыла глаза.

Подумала о том, что сегодня утром в московском аэропорту у меня был чёткий план на ближайшие шесть недель. Что план рассыпался из-за одной цифры и беззвучного режима на телефоне. Что я лежу сейчас на чужой яхте за несколько сотен миллионов евро, договорившись изображать знакомую человека, чьего отчества я не знаю и о котором мне неизвестно ровным счётом ничего, кроме имени и фамилии и того, что у него очень холодные серые глаза и очень дорогое вино.

Подумала об этом.

Потом подумала о море за иллюминатором.

О том, что завтра утром оно будет другим — другой берег, другая глубина, другой цвет.

И почему-то именно эта мысль успокоила меня больше всего остального.

В восемнадцать тридцать «Meridian» вышел из порта Монако.

Я стояла на носовой палубе и смотрела, как берег отступает — медленно, неохотно, как уходят вещи, к которым не успел привязаться. Огни набережной. Белые здания, лепящиеся к скалам. Казино на горе — такое же самодовольное издалека, как вблизи.

Ветер был тёплым и нёс запах соли и чего-то ещё — водорослей, может быть, или просто открытого моря, которое начиналось за волноломом и тянулось дальше, за горизонт, туда, где уже ничего нет, кроме воды и неба и всего, что живёт между ними.

Я не слышала шагов — он двигался тихо для человека такого роста.

Просто в какой-то момент он оказался рядом. Встал у поручней на расстоянии двух шагов — не близко, но и не так далеко, чтобы это была случайность. Смотрел вперёд, туда, куда шла яхта.

Молчание между нами было другим, чем в салоне. Там оно было рабочим — заполненным словами, которые ещё не прозвучали. Здесь оно было просто молчанием. Двух людей, смотрящих на одно море.

— Вы часто так делаете? — спросила я наконец.

— Как?

— Берёте случайных людей с причала.

Пауза. Небольшая.

— Нет, — сказал он.

— Тогда почему?

Он не ответил сразу. Посмотрел на горизонт, где небо уже начинало темнеть по краям — не закат ещё, но предчувствие заката, тот час, когда свет становится горизонтальным и всё вокруг приобретает глубину, которой не было днём.

— Потому что вы вошли на мой борт так, — сказал он медленно, — как будто имели на это полное право.

Я посмотрела на него.

Он по-прежнему смотрел вперёд.

— Это не комплимент, — добавил он. — Просто наблюдение.

— Я знаю, — сказала я.

И почему-то именно это — то, что он не пытался сделать из этого комплимент, не смягчал, не украшал — ощущалось честнее всего остального, что происходило в этот день.

Мы стояли рядом у поручней, и «Meridian» шёл в открытое море, и берег становился всё тоньше и тоньше, пока не превратился в тёмную черту, а потом и её не стало.

Впереди было только море.

И четыре дня, которые я ещё не умела представить.

Глава 3. Первый ужин

Платье нашлось в шкафу.

Я обнаружила его случайно — открыла встроенный шкаф в поисках вешалки для джинсовой куртки и остановилась, потому что внутри висело несколько вещей, которые точно не были моими. Чёрное платье на плечиках — простое с первого взгляда, из тяжёлого шёлка, который даже на вешалке держал форму так, как умеют держать только очень дорогие вещи. Рядом — лёгкий кремовый жакет. На полке внизу — туфли, чёрные, с тонким ремешком, мой размер.

Я стояла и смотрела на всё это несколько секунд.

Потом взяла платье за вешалку, вынесла из шкафа и рассмотрела при свете иллюминатора. Никакого лейбла на вороте — или он был срезан, или изначально не предполагался. Ткань скользила между пальцами как вода. Крой был из тех, что выглядит минималистично на вешалке и совсем иначе — на теле.

Я вернула платье в шкаф, вышла из каюты и прошла по коридору до двери в конце — той, за которой, судя по всему, находился кабинет или что-то вроде него. Постучала.

— Войдите.

Алекс сидел за столом перед ноутбуком. На столе рядом — стакан с водой и несколько распечатанных листов, покрытых пометками от руки. Он поднял взгляд, когда я вошла, — ровно, без изменения выражения лица.

— В шкафу в моей каюте чужие вещи, — сказала я.

— Не чужие. Ваши.

— Я их не привозила.

— Монако — маленький город. Некоторые вещи решаются быстро, если знать, кому позвонить.

Я смотрела на него.

— Вы купили мне одежду.

— Я обеспечил вас тем, что необходимо для участия в ужинах. — Он вернул взгляд к ноутбуку. — Это часть договорённости.

— Мы не договаривались об одежде.

— Мы договорились о вашем участии. Одежда — это условие участия, а не отдельный пункт.

Это было сказано тоном человека, закрывающего вопрос, который считает несущественным. Меня это, разумеется, задело — с той точностью, с которой задевает всё, что обходится с твоим мнением как с помехой в чужом процессе.

— Я могла бы надеть своё, — сказала я.

— Могли бы, — согласился он. — Но не стали бы. Потому что на ужине будет несколько человек, для которых детали имеют значение, и вы достаточно умны, чтобы это понимать.

Пауза.

— Это снова не комплимент, — добавил он, не поднимая глаз от экрана.

— Я уже начинаю привыкать к вашим не-комплиментам, — сказала я.

На этот раз пауза была чуть длиннее обычного. Потом — совсем тихо, почти неслышно — что-то изменилось в его дыхании. Не смех. Что-то мельче. Что-то, что предшествует смеху у людей, которые давно разучились это делать.

— Ужин в двадцать тридцать, — сказал он. — Гости поднимутся на борт в двадцать. Прошу вас быть готовой к этому времени.

Я развернулась к двери.

— Ника.

Я остановилась. Он произнёс моё имя впервые — именно моё, не «Соколова», не «вы». Просто — Ника. Коротко, без интонации, как будто примерял слово и остался им нейтрально удовлетворён.

Обернулась.

— Платье вам подойдёт, — сказал он. Снова смотрел в экран.

Я ничего не ответила.

Вышла. Закрыла дверь.

И только в коридоре позволила себе выдохнуть — медленно, до конца — потому что почему-то в его присутствии дышать приходилось чуть более осознанно, чем обычно.

Платье подошло.

Я стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на себя с тем чувством лёгкого отчуждения, которое бывает, когда видишь себя иначе, чем привык. Шёлк лежал именно так, как я предполагала — скользил по линиям тела, не облегая, не скрывая, а как-то очень точно существуя рядом с ними. Бретели тонкие. Вырез на спине — глубокий, неожиданно, я не сразу это заметила. Подол — чуть ниже колена.

Простое платье, которое ничего не пытается сказать о себе.

И именно поэтому говорит всё.

Я подняла волосы — тёмные, чуть волнистые от морского воздуха — в простой узел на затылке, оставив несколько прядей у висков. Нашла в косметичке тушь и помаду — тёмно-красную, которую брала для «на всякий случай» и которую ни разу не использовала за три месяца. Туфли оказались точно в размер.

Я не знала, злиться мне на это или нет.

В двадцать минут девятого я вышла на верхнюю палубу.

«Meridian» стоял на якоре в небольшой бухте — я не сразу поняла, когда мы остановились, потому что сидела за письменным столом с научными статьями и не заметила, как сменился характер качки. Бухта была маленькой, укрытой скалами, вода в ней — темнее, чем в открытом море, почти чернильная. На берегу виднелись огни — не город, что-то меньшее, несколько вилл, рассыпанных по склону холма.

Лигурийское побережье, догадалась я. Или самая северная Тоскана — отсюда трудно было определить точнее.

На палубе уже стояли несколько человек.

Трое мужчин в светлых летних костюмах — итальянцы, сразу видно по жестикуляции и по тому, как они стояли: слегка повернувшись друг к другу, образуя маленький закрытый круг, из которого, впрочем, вышли немедленно, как только я появилась. Женщина рядом с одним из них — лет пятидесяти, элегантная, с короткой стрижкой и взглядом человека, который давно научился оценивать людей быстро и без лишней деликатности.

И Алекс.

Он стоял чуть в стороне — не отдельно от гостей, но и не внутри их круга. В тёмно-синем пиджаке, под которым была белая рубашка — теперь застёгнутая до конца и с лёгким галстуком, который, однако, был ослаблен ровно настолько, чтобы давать понять: это человек, который знает правила достаточно хорошо, чтобы нарушать их точно в меру.

Он увидел меня раньше, чем я подошла.

Смотрел секунду — одну только секунду, — и что-то в его взгляде произошло. Что-то очень маленькое, очень быстрое. Я бы не смогла описать это словами, если бы меня спросили. Просто — что-то произошло. Как лёгкий сдвиг. Как когда в тихой воде кто-то двигается глубоко внизу и на поверхности появляется едва заметная рябь.

Потом он шагнул мне навстречу.

— Ника. — Голос ровный, как всегда. Но рука, которую он положил мне на поясницу, когда я подошла достаточно близко — лёгкая, почти невесомая, — была тёплой. Неожиданно тёплой. — Познакомься: Лоренцо Де Санти с супругой Франческой, Маттео Конти и его партнёр Риккардо Эспозито.

Я улыбнулась. Подала руку. Сказала то, что говорят в таких ситуациях — по-английски, с той лёгкостью, которая даётся людям, выросшим на научных конференциях и привыкшим представляться незнакомцам в незнакомых местах.

Рука Алекса оставалась у меня на пояснице.

Это была часть легенды, я понимала. Жест для гостей, не для меня. Правильный сигнал в правильном контексте. Всё это я понимала совершенно отчётливо.

И всё равно чувствовала тепло его ладони через тонкий шёлк.

Стол на кормовой палубе был накрыт так, как накрывают столы люди, для которых ужин — это не просто еда, а отдельный вид искусства.

Белая скатерть, почти светящаяся в свете подвешенных над столом ламп — маленьких, стеклянных, тёплых. Цветы в низких вазах — не высокие букеты, перекрывающие обзор, а что-то горизонтальное, рассыпанное вдоль центра стола: белые и кремовые соцветия, зелень, несколько веток с мелкими синими ягодами. Бокалы — четыре вида на каждого гостя. Приборы из тяжёлого серебра.

Я села туда, куда указал один из официантов — по правую руку от Алекса, напротив Франчески Де Санти.

Франческа оказалась именно таким человеком, каким выглядела издалека. Умным. Внимательным. С тем особым качеством присутствия, которое бывает у людей, привыкших к застольям, где важно не только то, что говорится, но и то, как, и особенно — то, что не говорится вовсе.

— Вы давно знакомы с Алексом? — спросила она, как только подали первое — что-то с морским гребешком и пеной из лимона и тимьяна, настолько красивое, что я на секунду не решалась это трогать.

— Достаточно, — сказала я. И добавила, чуть помолчав: — Хотя с Алексом «достаточно» и «долго» — это не одно и то же. Он из тех людей, которых узнаёшь не по времени.

Франческа посмотрела на меня. Потом — быстро, незаметно для остальных — на Алекса. Потом снова на меня.

И чуть-чуть — самую малость — улыбнулась.

— Это очень точно, — сказала она.

Я почувствовала, как напряжение в плечах слегка отпускает.

Разговор за столом шёл на трёх языках одновременно — английский, итальянский, временами французский, — и это был тот вид разговора, который ведут люди, давно знающие, что говорить о деле за едой моветон, и поэтому говорящие обо всём остальном с такой интенсивностью, будто всё остальное и есть самое главное. Виноделие — Лоренцо Де Санти оказался владельцем нескольких виноградников в Пьемонте. Архитектура — Маттео Конти строил что-то на Сардинии, и это что-то вызвало горячий спор с Риккардо о соотношении стекла и камня в современном строительстве. Климат — куда же без него.

Я ела. Слушала. Время от времени говорила что-нибудь — про море, про головоногих, один раз процитировала данные по изменению температурных слоёв в западном Средиземноморье за последние двадцать лет, и Лоренцо неожиданно оказался человеком, которому это было по-настоящему интересно, потому что его виноградники на побережье и климатические сдвиги были для него не абстракцией, а живым беспокойством.

Алекс за весь ужин сказал, может быть, меньше всех.

Он ел. Слушал. Вставлял реплики короткие, точные — как хирургические разрезы, не больше и не меньше, чем нужно. Вёл стол не голосом, а как-то иначе — самим своим присутствием, тем вниманием, которое он распределял между гостями так незаметно и так точно, что каждый, кажется, чувствовал себя в центре, хотя в центре, разумеется, был он.

Я наблюдала за этим.

Наблюдала и думала: вот человек, который умеет управлять пространством, не занимая его. Который умеет быть самым важным в комнате, не объявляя об этом.

Это было, если честно, немного завораживающее зрелище.

И немного раздражающее.

Оба сразу.

После основного блюда — ягнёнок с артишоками и каким-то соусом из трав, от которого я едва не закрыла глаза от удовольствия прямо за столом — Франческа вдруг обратилась ко мне напрямую.

— Расскажите нам что-нибудь про осьминогов, — сказала она. — Алекс говорит, что вы специалист.

Я посмотрела на Алекса.

Он ел. Не поднял глаз.

— Что именно вас интересует? — спросила я.

— Всё. — Франческа поставила бокал. — Я всю жизнь живу у моря и понятия не имею, что там происходит на глубине.

Это был, я знала по опыту, один из двух видов интереса к моей работе. Первый — вежливый, поверхностный, рассчитанный на один-два ответа и плавный переход к другой теме. Второй — настоящий, с искоркой, которую видно сразу.

У Франчески была искорка.

И я начала рассказывать.

Про осьминогов — про то, что они видят поляризованный свет и ориентируются по нему в толще воды. Про то, что у них три сердца и голубая кровь, и это не метафора и не поэзия, а медь вместо железа в гемоглобине. Про то, что они спят, и во сне у них меняется цвет кожи — быстро, мерцающе, как будто им снятся яркие сны. Про то, что они помнят лица — конкретные человеческие лица — и у них есть что-то похожее на симпатии и антипатии к конкретным людям.

Лоренцо к концу этого рассказа навис над столом, подперев голову рукой, с видом человека, которому рассказывают хорошую сказку.

Маттео и Риккардо отвлеклись от своего архитектурного спора.

Франческа слушала с полуулыбкой — той улыбкой, которую дают рассказчику, когда понимают, что перед ними человек, по-настоящему влюблённый в свой предмет.

И тут я почувствовала взгляд.

Не гостей. Другой.

Алекс смотрел на меня.

Он не делал этого демонстративно. Не так, чтобы это было заметно со стороны. Просто — смотрел. С тем выражением лица, которое я ещё не умела читать, — не его рабочим выражением спокойной оценки, а чем-то другим. Чем-то, что было тише и глубже.

Я не прервалась. Договорила про осьминогов — про их сны — и закончила фразой, которую обычно приберегаю для студенческих лекций, потому что она неизменно производит эффект:

— Они живут очень мало. Большинство — год, максимум два. Тратят всё на то, чтобы познать мир вокруг себя. И умирают сразу после того, как дают жизнь потомству. Иногда мне кажется, что это самый честный договор с существованием из всех, что я знаю.

Тишина за столом была короткой.

Потом Франческа сказала:

— Боже мой. Я никогда больше не съем осьминога.

И все засмеялись — по-настоящему, легко, тем смехом, который бывает за хорошим столом, когда люди вдруг забывают, что они здесь по делу.

Алекс не засмеялся.

Но уголок его рта — тот самый — поднялся чуть выше, чем обычно. И он поднял свой бокал в маленьком молчаливом жесте, который мог означать что угодно.

Или ничего.

Или — одно конкретное что-то, для которого я пока не знала названия.

Гости ушли около полуночи.

Я стояла у борта и смотрела, как их лодка — небольшой быстроходный тендер — уходит в сторону берега, растворяясь в темноте. Огни вилл на холме отражались в воде длинными дрожащими столбиками. Где-то далеко — почти неслышно — тихо работал двигатель какого-то судна.

Море ночью пахнет иначе, чем днём.

Днём — солью, йодом, теплом. Ночью — чем-то более древним. Более тёмным. Тем, что лежит на глубине и никогда не поднимается к поверхности, но иногда даёт о себе знать — запахом, движением воды, ощущением, что под тобой что-то огромное и живое.

Я любила это ощущение.

— Вы хорошо справились.

Я не обернулась. Просто слегка повернула голову — он стоял рядом, у тех же поручней, чуть ближе, чем утром на носовой палубе. Пиджак он снял где-то между десертом и прощанием с гостями. Рукава рубашки снова закатаны.

— Про осьминогов и их сны, — сказал он. — Это было неожиданно.

— Вы ожидали, что я буду говорить о чём-то другом?

— Я не ожидал, что вы будете говорить так.

Я обернулась. Посмотрела на него — он стоял и смотрел на воду, не на меня, и в профиль его лицо было другим. Не мягче — нет. Но как-то более человеческим. Как будто темнота снимала с него один слой из тех нескольких, под которыми что-то было спрятано.

— Как — так? — спросила я.

Пауза. Небольшая.

— Как человек, которому это важно, — сказал он. — Не как специалист, объясняющий свой предмет. Как человек, которому это действительно важно.

Я не нашлась сразу с ответом.

Не потому что не знала, что сказать — просто иногда, когда кто-то видит тебя точнее, чем ты ожидаешь, требуется секунда. Просто секунда, чтобы переориентироваться.

— Это и есть одно и то же, — сказала я наконец. — Для меня.

Он кивнул. Медленно. Как будто это был ответ, который он ожидал, и который при этом всё равно чего-то стоил.

Мы помолчали. Не неловко — нет. Этим молчанием можно было дышать.

— Франческа вам понравилась, — сказал он. Не вопрос.

— Да. Она настоящая.

— Большинство людей в её положении — нет.

— Я знаю. — Я снова повернулась к воде. — Вы давно с ними работаете?

— С Лоренцо — семь лет. — Пауза. — Это долго, в моём контексте.

— В вашем контексте, — повторила я. — Вы это имели в виду, когда сказали, что «долго» и «достаточно» — это не одно и то же?

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на него.

Свет с палубы падал вполсилы — достаточно, чтобы видеть лица, недостаточно, чтобы читать их как днём. Его глаза в темноте были темнее — не серые уже, почти чёрные, — и в них отражались огни с берега.