Тень Рико: Возможно, я чьё-то наказание. Часть 2

Он попытался встать, но ноги не слушались. Руки задрожали — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Листы бумаги выскользнули из пальцев и рассыпались по полу. Рико вцепился в подлокотник, пытаясь унять дрожь, но тело билось, словно в припадке. Сознание оставалось ясным — и это было хуже всего. Он чувствовал каждую судорогу, каждый спазм, но не мог их контролировать. В груди будто пылало солнце, а в конечностях застыл лёд.

Рико не хотел будить Дину, не хотел видеть страх в её глазах. Стиснув зубы, он двинулся к балкону, держась за стену. Дрожащие пальцы с трудом справились с задвижкой. Ноябрьский воздух ударил в лицо — ледяной, влажный, пропитанный сыростью. Рико вышел наружу и вцепился в перила. Тело по-прежнему сотрясала дрожь; он слышал, как стучат его зубы — часто, ритмично, словно отстукивая сигналы азбуки Морзе.

Внизу раскинулся спящий город. Огни витрин дрожали в мокром асфальте, где-то одиноко мерцал свет фар машины. Рико смотрел в пустоту, не видя ничего, и вдруг почувствовал тёплую струйку, ползущую по верхней губе. Кровь. Она капала на перила, на рукава, на пол балкона, оставляя тёмные пятна в холодной ноябрьской ночи.

— Чёрт... — прошептал.

Ноги подкосились, и он медленно сполз вниз, отчаянно цепляясь за ледяные перила. В голове нарастал низкий гул — тяжёлый, вибрирующий, словно гул приближающегося поезда, который вот-вот сметёт всё на своём пути. Сквозь это мутное марево, сквозь пелену, застилавшую глаза, он вдруг увидел её — Марго. Она сидела на корточках на мокром бетоне балкона, будто и не чувствовала пронизывающего холода.

— Не волнуйтесь, дядя Рико, — проговорила она тихо, но отчётливо. — Скоро вы найдёте мою маму. И тогда... тогда вы больше не будете пропадать.

— Марго... — его губы едва шевелились, слова давались с неимоверным трудом. — Кто ты?

Она лишь улыбнулась — улыбкой, совсем не детской, от которой внутри всё леденело, будто кровь застывала в жилах.

Сознание стремительно гасло, растворяясь в темноте. Последним, что он услышал, было его имя, выкрикнутое Диной, — далёкое, приглушённое, словно доносившееся из-под толщи воды.

Тем же вечером Аделина стояла под софитами. Прямой эфир. Час пик. «Город без масок» — её программа — собирала лучшие рейтинги. Сегодняшний выпуск обещал быть особенно острым.

— В студии Аделина. И наш гость — начальник городского управления образования, господин Отто.

Она говорила спокойно. Почти дружелюбно. Но взгляд — цепкий. Как у следователя, который уже знает, где подозреваемый врёт, и ждёт, когда тот споткнётся.

— Господин Отто, вы заявили, что ситуация с буллингом «находится под полным контролем». Это ваша позиция?

Чиновник с холёным лицом, дорогими запонками — расправил плечи.

— Безусловно. Мы внедрили комплексную программу профилактики, работают школьные психологи, проводится мониторинг...

— Мониторинг.

Аделина чуть наклонила голову. Камера взяла крупный план.

— Позавчера в Южном районе тринадцатилетнюю девочку госпитализировали с сотрясением и переломом двух рёбер. Её одноклассники снимали избиение на телефон. Видео гуляет по городу. Вы его видели?

Отто попытался изобразить сожаление.

— Это трагический инцидент. Мы проводим внутреннее расследование...

— Сколько школ проверили за последний год на предмет буллинга?

Пауза. Он потянулся к стакану с водой.

— Я не готов назвать точную цифру...

— А я готова.

Аделина подняла распечатку.

— Семь. Из пятидесяти двух. И во всех семи проверки начались после звонка журналистов. Не по плану. После скандала. Это ваш «полный контроль», господин Отто? Контролировать ситуацию после того, как она взорвалась — это не контроль. Это управление репутацией. И, судя по видео, даже с этим у вас проблемы.

В студии — тишина. Зрители недоумённо водили головами. Кто-то хмыкнул. Отто покраснел. На лбу — испарина.

— Вы передёргиваете. Мы работаем над системными изменениями...

— Назовите конкретные цифры. Сроки. Или «системные изменения» — это бюрократический эвфемизм для «мы ничего не делаем»?

Она не кричала. Не давила истерикой. Препарировала его аргументы с хирургической точностью. Зрители обожали её. Чиновники — боялись.

Отто сменил тактику:

— Очень легко критиковать, сидя в студии. Вы не видите реальной картины.

— Я вижу отчёты больниц. Данные за три года: обращения детей с травмами +40%. Школьных психологов –15%. Это тоже «громкие случаи»? Или тенденция, которую вы предпочитаете не видеть?

Аделина выдержала молчание — идеально. Чтобы зритель прочувствовал ответ, которого не было.

— Спасибо, господин Отто, за исчерпывающий диалог.

Её улыбка была тёплой. Без сарказма. Именно это делало её убийственной.

— Уверена, родители оценят вашу... осведомлённость.

Отто поднялся. Аделина, не выключая микрофон, добавила:

— И ещё один вопрос. Технические подрядчики, которые обслуживают системы безопасности школ... Они работают по открытым тендерам?

Он замялся на полуслове, опустил глаза и ответил поспешно:

— По закрытым. Для безопасности.

Отто отвернулся и торопливо направился к выходу. Аделина не сдвинулась с места. В её блокноте уже было записано название фирмы, которое он упомянул за минуту до эфира. Она проверила запись в блокноте — не для эфира, а для проверки.

Аделина повернулась к камере. Лицо смягчилось — на долю секунды. Достаточно, чтобы зритель увидел: за сталью — человек.

— Мы вернёмся после рекламы. Оставайтесь с нами. «Город без масок» — мы задаём вопросы, на которые не хотят отвечать.

Загорелся сигнал паузы. Отто сорвал галстук. Бросил на неё яростный взгляд. Промолчал. Аделина уже не смотрела.

Продюсер подошла — невысокая, энергичная, с планшетом под мышкой.

— Ты в своём репертуаре. Рейтинги взлетели. Чат кипит. Все жаждут продолжения.

— Продолжения чего?

Аделина снимала микрофон.

— Допроса Отто? С него хватит.

— Теперь он наш враг.

— Врагов хватает. Одним больше — статистическая погрешность. Он не враг. Он чиновник, который врёт. Я — журналист, который это показывает. Это работа. Не война.

Продюсер не стала спорить. С Аделиной спорить было бесполезно.

Она прошла в гримёрку. Закрыла дверь. Села перед зеркалом. И только здесь позволила себе выдохнуть. Лицо потеряло безупречность. Проступила усталость. Та, что она не показывала никому. Телефон — тёмный экран. Марко прислал «Всё нормально» два дня назад. С тех пор — тишина. Вчера дети спросили, когда папа вернётся. Она не знала, что ответить. Открыла галерею. На заставке — старая фотография. Они вчетвером. На море. Три года назад. Счастливые. Рикардо с кругом. Роберт на плечах у отца. Марко смеётся. Кто-то смотрел и думал: «Идеальная семья». Аделина думала: «Как мы сюда попали?»

— Ты бросаешь его в самый трудный момент? — спросил кто-то.

— Нет.

Она смотрела в зеркало.

— Я создаю ему пространство, в котором он либо утонет, либо выплывет. Я больше не буду его спасателем.

Слова — твёрдые. Но внутри — пустота. Это решение стоило ей больше, чем любой эфир. Провела рукой по волосам. Выпрямила спину. Завтра — новая программа. Новые вопросы. Новые лжецы. Новые зрители, которые ждут, что она выведет их на чистую воду. Она не могла спасти мужа. Но свою работу — могла. И делала её чертовски хорошо.

Госпиталь. Отделение неврологии и психиатрии. 48 часов спустя.

Аппарат ЭЭГ мягко гудел, выводя на экран ломаные линии мозговой активности. Рико лежал на кровати с приподнятым изголовьем. Провода тянулись к голове, груди, запястьям — паутина, превратившая его в подопытного. Доктор Альберто — сухощавый, с глубокими залысинами, серыми, невероятно цепкими глазами — стоял у монитора. Невролог и психиатр. Специалист по серым зонам. Где не поймёшь: сбой в нейроне или в душе. Именно его Бернардо вызвал, узнав, что Рико упал без сознания. Дина была в том спокойствии, что страшнее любой истерики. Её глаза, что когда-то напоминали Рико небо, теперь были как лёд.

— Итак, — Альберто оторвался от экрана, поправил очки. — Я изучил вашу историю. Опухоль сердца. Операция в две тысячи тринадцатом. Клиническая смерть в детстве. Затем — ремиссия. Но вы игнорировали обследования. Последний раз у кардиолога — три года назад.

— Я был занят.

— Чем бы вы ни были заняты, это не отменяет фактов. Температура — 39,8. Тахикардия. Тремор. Кровотечение из носа. Организм на пределе. Но это лишь верхушка.

— Причина? — Дина. Голос резкий. Сразу пожалела.

— Посмотрим МРТ. — Альберто вывел на экран снимок мозга. Чёрно-белые срезы. Карта чужой планеты. Указал на светящееся пятно. — Префронтальная кора. Миндалевидное тело. Гиперактивация миндалины. Сниженная активность коры. Хронический ПТСР. Запущенный.

— ПТСР? — уточнил Рико. В голосе — недоумение. — У меня?

— И не просто ПТСР. — Следующий слайд: график сердечного ритма. Ломаная линия, скачущая вверх-вниз. — Вариабельность ритма. В норме — высокая. Организм гибко реагирует. У вас — критически снижена. Вы не восстанавливаетесь. Даже во сне.

Он повернулся к Рико. Смотрел поверх очков.

— Гибель сестры. Клиническая смерть. Пожары. Нападения. Теперь — серийные убийства. Это не стрессы. Это слои асфальта. Ваш мозг перестал отличать угрозу от воспоминания. Миндалевидное тело — сигнализация. У вас она орёт без остановки. Префронтальная кора — сторож. Он обессилен.

— Я не чувствую страха. Мне скорее скучно.

— В этом и проблема. Вы не чувствуете его осознанно. Вы соматизируете. Превращаете в жар, тремор, кровь, провалы. Ваш организм кричит — на языке симптомов. А вы не слышите. Потому что запретили себе чувствовать. Это алекситимия. Она загоняет ПТСР вглубь.

Дина шагнула к кровати. Села. Взяла его руку — ледяную, дрожащую — в свои ладони.

— Помнишь разговор на кухне? Про болото. Про то, что тебе скучно жить. Что ты — обслуживающий персонал собственной жизни. Это всё оттуда. Ты выгорел. Запретил себе быть живым. И вот результат. Ты потерял связь с собой.

Он смотрел в потолок. Слова резонировали с тем, что он и сам знал, но не формулировал.

— Что мне делать, доктор?

— Первое — стабилизация. Медикаментозно. СИОЗС в минимальной дозе. Нормотимики. Нужно выровнять кортизол — он у вас зашкаливает. Второе — покой. Никакой работы. Никаких расследований. Две недели. Третье — терапия. Я сам. Это не разговор по душам. Это тяжёлая работа. Мы вскроем старые раны. Будет больно.

Рико закрыл глаза. Две недели без дела. А убийца — где-то в городе. В игре.

— Убийца не будет ждать две недели.

— А ты и не узнаешь даже, если умрёшь от истощения, — Дина сжала его руку. — Я не прошу бросить всё. Я прошу не умирать у меня на глазах. Дай себе шанс.

Тишина. Только писк кардиомонитора — размеренный, как метроном.

Рико открыл глаза. Взгляд — цепкий. Пугающий. Как у человека, который только что собрал пазл.

— Доктор. Вы сказали — диссоциативные эпизоды. Провалы. Галлюцинации. Можно ли их спровоцировать? Извне?

— Что вы имеете в виду?

— Существуют ли вещества? Препараты? Что-то, что можно давать незаметно — и это вызовет жар, тремор, галлюцинации? Особенно на фоне истощения и ПТСР?

Дина резко подняла голову. Глаза — расширены.

Альберто снял очки. Медленно протёр.

— Теоретически — да. Скополамин. Синтетические каннабиноиды. Даже комбинации бета-блокаторов и кортикостероидов — при скрытом приёме — могут вызвать такую симптоматику. Добавьте недосып, истощение, ПТСР — и получите идеальный шторм. Человек начинает видеть то, чего нет. Слышать голоса. Терять сознание. А окружающие списывают на психику. Вы думаете, вас травят?

— Я думаю, — Рико медленно сел, превозмогая слабость, — что если кто-то знает всё: про Марию. Про мою болезнь. Про клиническую смерть. Про запах «Белой сирени» — который не выпускают пятнадцать лет. Если он оставляет брелоки. Подбрасывает письма с сердечками... — Он смотрел прямо. — Он может использовать и химию. Он травит меня. Заставляет сомневаться в рассудке. И тогда всё, что я вижу, — это не симптомы. Это оружие. Целенаправленная атака.

Дина прижала ладонь к губам.

— Письма... Брелоки... Это всё — звенья одной цепи.

— Именно, — Альберто потёр переносицу. — Если ваша гипотеза верна, мы имеем дело не просто с убийцей, а с манипулятором экстра-класса. С тем, кто изучил вашу психику, знает триггеры и нажимает на них с хирургической точностью. Это не месть. Это садизм. И это объясняет всё: разнородный почерк, отсутствие схемы, ощущение, что вас водят за нос. У него может быть сообщник. Или он действует один, но с доступом к вашим вещам, еде, воде.

Его взгляд — на Дину.

— Антонио знал меня. Знал мою семью. Кричал в лицо: «Ты ещё заплатишь». У него было время — годы в тюрьме — чтобы всё продумать. Или тот, кто с ним работает. Кто был в долгу. Кто предал меня.

— Мы проверим, — Альберто взял планшет. Сделал пометку. — Назначу расширенную токсикологию. Не стандартную панель, а полный скрининг: редкие токсины, алкалоиды, синтетические психоактивные вещества. Это займёт время. Лаборатория хорошая, но такие анализы быстро не делаются.

— Сколько?

— Двое-трое суток. Минимум.

— Я не могу ждать. Если он поймёт, что я выпал из игры, он либо ускорится, либо исчезнет.

— Тогда создай видимость, что ты сломлен, — тихо сказала Дина. — Останься здесь. Под наблюдением. Пусть думает, что ПТСР победил. Что ты больше не опасен. А мы тем временем...

— ...Будем искать, — закончил Рико. — Ты, Марко, Киро. Без меня.

— Нет. — Она резко. — Без тебя — ничего. Но ты можешь руководить отсюда. Телефон, планшет, связь. Доктор Альберто, это возможно?

— С медицинской точки зрения — крайне нежелательно. — Альберто вздохнул. — Но вижу, что спорить бесполезно. Вы оба ненормальные. Хорошо. Никаких физических нагрузок. Никаких выездов. Минимум стресса. Если увижу, что показатели ухудшаются — отберу гаджеты и введу седативные. Это моё условие.