Жизнь служанки - 6. Прах. Сага о Маше и Мэри

Много так французских разведчиков в деревнях наших свой конец нашли, с глодухи всё, что ни подсунешь, трескали. Довольно ли, господа? А то ведь я, как супруга доктора и на деревне всю жизнь выросшая, среди лугов и лесов, и продолжить могу: лютики, болиголов, можжевельник казацкий, воронец, бирючина, жимолость лесная.

Со страхом и трепетом смотрели господа на хрупкую женщину, так спокойно и с улыбкой рассуждавшую об ужасных вещах. Её будущее материнство красило её невероятно, движения были плавны, нежный голос - напевен и нежен. И тем шокирующе просты рецепты.

А ведь и правда, на столике у сестрицы таковой флакончик стоит, матушка заботливо прикупила. И половина из цветов и кустарников растёт в их имениях даже не в лесу - на клумбах у окон.

- Ах, господа, за наш стол вы можете быть спокойны, я лично наблюдаю за продуктами, хранящимися в доме. Но столь ли зорко следят за кухнями солдатскими?

Вы очарованы французскими нежными дамами, а французы тем временем мой обоз на границе едва не разорили дочиста. А ведь мука да крупа с соленьями-вареньями не только для нашего пропитания доставлялась. Трое солдатиков охранения головы сложили, чтобы вы нынче супчиком грибным со сливками и рассольником наслаждались, а на кухне уж очередь за тем рассольником выстроилась из оголодавших жителей предместий.

Для нас с вами такой мороз в декабре привычен и приятен, а их озлобляет ло крайности.

- Ох, пропесочили вы нас, дорогая хозяюшка. А ведь и правда, расслабились мы. Рассуждаем о великом, а что под носом творится, не замечаем.

Надобно бы настоять Михаилу Семёновичу о суде над наиболее злостными поставщиками негодных продуктов, глядишь, чужой пример и других вразумит...

- Или проще: отказаться от поставок муки и договориться с булочниками о покупки у них готового хлеба.

Только в начале декабря я сам, господа, наблюдал, как из 45 мешков поставленной купцом-французишкой крупы было соллатами извлечено 79 килограммов песка. Провеяли умельцы - и нате вам! Тот стоял ни жив, ни мёртв, думали, прямо так окочурится. Завернули мы всю партию его негодной крупы, пусть своим её такую торгует.

«Начало расквартирования русских оказалось неблагополучным, — писал Ришелье (тому самому, Дюку) уполномоченный французского правительства при русском оккупационном корпусе маркиз Бросар. — Сбылось то, что я, к сожалению, предвидел. В округе Авена царит неописуемый беспорядок. Он не меньше в округе Камбрэ».

Действительно, бесчинства военных участились. На насилие и жестокое обращение солдат с жителями жаловались мэры городка Монтиньи и сел Сен-Мартен, Вандежен и Сен-Супле. А из Живе и Шарлемона сообщили префекту города Камбрэ о том, что прибытие русских «еще усугубило страдание жителей; многие из них покинули свои дома и можно ожидать массового бегства населения».

- Однако судить провинившихся военных гражданским местным судом наш главнокомандующий запретил. Настаивает на собственном судопоизводстве со всемисоблюдением законности.

- То, что в отношении нижних чинов М. С. Воронцов продолжает следовать прежним правилам — не позволяет офицерам унижать их человеческое достоинство, запрещает наказывать палками во время учения, бить их по офицерскому произволу рождает кое у кого подозрение, что своими требованиями он подрывает в корпусе дисциплину. Арскний Андреевич Закревский, не раз пенял ему по-дружески: «Не давайте потачки людям и держите весь корпус в субординации, дабы можно было, когда надобности в нем не будет, привести домой. И ежели вы своим мастерством, нам известным, сие исполните, то слава ваша будет вечная».

- А с солдатами, от безделья мающимися, советует более плотно заняться и строевой подготовкой, и стрельбами, и азбукой, и арифметикой. Авось, да поможет им в жизни мирной.

25 лет служить рекрутам, да здоровым, а сколько инвалидов осталось после военной кампании? Те, кто в стлах служить в инвалидной команде, продолжали служить до выслуги на простых работах, без военной и строевой подготовки - сторожами, денщиками, в обозе. Но были калеки, к службе более вовсе не способные - их комиссовали специальными военными врачебными комиссиями.

Им и их семьям положены вольные: за государственный счёт уплатит казна стоимость владельцу самого солдата, его жены и детушек, а там - гуляй, вольный человек! Хочешь - за Урал или в Сибирь езжай, своё хозяйство поднимай, хочешь - торговое дело начинай или караваны охраняй, кустарём быть незазорно: кожевником, сапожником, сласарить по металлу, резать по дереву, бондарем, собрать артель бурлаков, коробейником, трактирщиком, лавочником, да кем угодно... Знать грамоту и счёт всегда к месту.

И это если солдатик никак себя особо не проявил. А были такие, кто не то что в унтеры - в офицеры пробился, даже с дворянством личным, а то и потомственным.

Глава 3 Два крыла у прощения

Ох, нехорошо стоял провинившийся Анфим перед хозяйкою, нагло. оть и снял шапку, которую теперь нервно мял в руках, и разулся внизу, не топал грязными сапожищами по чистым полам, по которым дети ползают и которые Марфа с Анисьей натирают песком для гладкости. Потупил нечесаную голову, зыркает хитро и недобро из-под занавесивших глаза косм.

- Скажи-ка мне, Анфимка, здоровы ли лошадки мои? - нежный голос хозяйки можно на хлеб вместо мёду намазывать. Да только чувствуется в том мёде едкая острота перца.

- По здорову, матушка- барыня. Что им сделается? Чищу я их исправно, корму получают вдоволь, в прошлом месяце перековал Савраску, а не то охромел бы, - кучер явно растерялся, и за словесным мусором явно пытался спрятать эту свою растерянность. Он ожидал от хозяйки криков или строгого выговора, а получил улыбку и спокойные расспросы о вверенных ему животинах.

- Что о скотине моей заботишься, за то спасибо тебе, Анфим, а почто девку мою горничную бабой слелал? Или хочешь сказать, что не знаешь, что и по божеским и по государственным законам изнасилование женщин, безразлично возрастов и положения считается самым бесчестнейшим преступлением?

- Прости меня, барыня, бес попутал, - Анфим, оживившийся было, опять занавесился своей кудлатой шевелюрой. Было понятно, что ему ой как хочется откреститься от происшествия. Да не получится - никто иной, как хозяин, собственноручно его застукал на месте преступления.

Буквально застукал - шайкою банной, увесистой, да прям по хребтине.

- Ты же, Анфим, не хуже меня знаешь, что изнасилованная девушка ничего не теряет, выходя замуж, зато насильник делается общим посмешищем: его народ сторонится, не каждая девушка решится выйти за него замуж, будь он даже богат. Но всё покрывает епитрахилью поп, что священным союзом соединяет мужчину и женщину. Возьмешь ли в жёны мою Анисью?

- Никак того сделать не можно, сударыня-барыня, она ж в крепости, а я человек вольный. С ней обвенчавшись у вас в крепости стану быть. Да к тому ж обещался я в родной деревне честной вдове.

- Вдове, ты значит, обещался, а мне урон наносишь?!

Анисья - моя собственность, и то оскорбление честности девичьей, что ты ей нанёс, ты, холоп, нанёс мне, её владелице. Как знаешь!

В моей власти на тебя в полицию донести. А в статье 1525 Уложения о наказаниях Российской Империи уголовных и исправительных (в редакции 1885 г.) за преступления против чести и целомудрия женщины или девицы, достигшей 14-ти лет, предусматривалось наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылки на каторжные работы сроком от четырех до восьми лет .

Статья 1526 устанавливала ряд обстоятельств, отягчающих деяние и повышающих на одну степень наказание, предусмотренное ст. 1525: «когда изнасилованная была для сего против воли или обманом уведена или увезена», «когда изнасилование было сопровождаемо побоями или иными истязаниями», «когда жизнь изнасилованной была угрожаема или подвергалась опасности».

Сам понимаешь, Анфим, что за обе статьи ты лет на пять на каторгу отправишься. Куда-нибудь под Читу или Нерчинск. Коли тебе каторга милее, так тому и быть! Я что могу поделать, коли ты сам себе судьбинушку каторжную выбираешь?

- А откупиться, барыня, нельзя ли? Рублёв 10 я бы смог заплатить Анисье.

Не удержалась! "Уж не ты ли?!"

- Ты, хам, мою сенную девку, личную горничную, оцениваешь в червонец?! Месяц даю на размышление: можешь с ней под венец идти, можешь на каторгу отправиться, а коли хочешь откупиться, так давай у неё и спросим, в какую сумму она свою девичью честь оценивает?

- Простите меня, барыня Мэри Ричардовна, а не хочу с ним под венец идти. Хоть режьте меня, хоть продавйте, а не пойду - жестокий он, Анфимка-то, - побледневшая Анисья смотрела твердо, руками инстинктивно живот свой прикрывая - Ему что бабу, что таракана прихлопнуть - всё едино. Коли хочет откупиться так я не против. Я ведь не только вашей сенною девкой была, но и графини Орловой-Чесменской. Я свою цену точно знаю - её батюшка меня за полста рублей покупал. Вот пусть и выплатит те же деньги. Не мне они пойдут, а его ребёнку - и она, заливаясь слезами, низко поклонилась барыне своей.

- Слыхал ли ты, Анфим, условия? Понимаю, что сумма сия тебе не по карману. Деньгами отдашь червонец а оставшиеся деньги я ей сама заплачу. А ты четыре года будешь работать, кем тебя Михаил Васильевич поставит. Однако, когда Михаил узнал о решении супруги своей, то рассудил по-своему:

- Прости его, Мэрьюшка. Прощение — это не одолжение другому, а освобождение для самой себя. Анисья девка пригожая, мы ей и с дитём на руках хорошего мужа сыщем. А Анфима я ни к лошадям, ни к печам допускать более не хочу: коней со злобы попортит, а дом и подпалить с него станется. Может и угару напустить.

Зато отлично он поработает возницей в караванах от Архангельска до Петербурга: и долг отработает быстрее, и от дома нашего будет подалее. Ничего другого Анфиму не оставалось, как воле дворянской подчиниться. Никому неохота идти под суд и на каторгу.

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли наконец прекрасная заря?

АС Пушкин

Увы, но ,,солнце русской поэзии" и сам имел рыльце в пушку. От своей наложницы, крепостной Ольги Михайловны Калашниковой, дочери управляющего имениями Михайловское и Болдино, он имел сына Павла, умершего во младенчестве. Связь Пушкина с 15- летней Оленькой началась, вероятно, зимой 1824 года, и продолжалась около полутора лет.

И даже получив от отца в подарок к свадьбе 200 крепостных душ, он не даровал им так воспеваемую им самим свободу, а заложил их, чтобы получить деньги на свадебные торжества. Надо ли говорить, что выкупать обратно из Опекунского совета он их не торопился?

Долгие проводы, лишние слёзы

Ноябрь завывал ледяными ветрами над просторами оккупированных провинций некогда благодатной Франции.

В один из долгих вечеров, когда Марья Яковлевна уже откровенно клевала носом над детским шитьём, за доктором прибежал ординарец. Оказывается, в госпиталь доставили сразу несколько соллат с колотыми ранениями головы, конечностей и грудной клетки.

Подхватившись, Николай Фёдорович, оскальзыааясь на обледеневшей дорожке, поспешил в сторону госпиталя, а Марья Яковлевна, благословив его и перекрестив на дорожку, отправилась спать. Помолясь перед иконами на сон грядущий об Аннушке в дальнем далеке у Бога за пазухой, о всех страждущих и трудящихся, о голодающих и замерзающих, она улеглась под толстое пуховое одеяло и уснула.

Её супруг сокрушённо разглядывал тела пострадавших. Нееет, это не штыки, тут поработали вилы, не иначе: редкие, неровные рваные раны явно сужались и сильно кровили, несмотря на повязки, умело наложенные ими самими друг дружке. Вот и пригодились уроки оказания первой медицинской помощи, которые всем желающим (и нежелающим тоже) в обязательном порядке проводили санитары под руководством хирургов. Слава Господу, лишней грязи в раны не попало, кроме той, что была на вилах.

- Готовься, голубчик, придётся тебе потерпеть, - лицо мальчишки лет 17-ти, покрытое мелкими капельками пота от болевого шока, было бледно. - Пока я промою твою рану, ты мне расскадешь, что стряслось, не так ли?

Пока мальчишка-дворянин с унтер-офицерскими погонами, запинаясь и всхлипывая, рассказывал, как напоролся сам и подаёл товарищей, раны были промыты крепким вином, положен дренаж и проколы зашиты вымоченным в спирте шёлком. Оказалось, что унтер с подчинёнными привез на мельницу десяток мешков зерна для помола - матушка прислала гостинец - однако мельник с помощниками отказался отдавать смолотую пшеничную муку вместе с отрубями, хотя ему за помол было заплачено.

Вместо того, пользуясь сумерками, напал на обозников вместе с подручными и те буквально изрешетили русских вилами. Одному выбили глаз, второй получил ранение в брюхо, он сам и ординарец его, дядька Прохор, отбиваясь палашами в ножнах (вытащить не успели да и побоялись гнева Михаила Семёновича), получили несколько ударов в руки и голени. К утру всё было кончено, рядовой Сидоренко с ранением брюшной полости и развороченной печенью, получив от полкового священника последнее причастие, тихо отошёл, без мучений, усыплённый опиумом.

Остальные раненые, получив помощь, уже спали, не ведая пока об участи друга. Уставший доктор писал докладную записку на имя главнокомандующего и не ведал, что в Рокруа, в окрестностях которого и произошёл сей дрсадный инцидент ещё вспомнят и мельника, и унтер-офицера Воронкова.

Дело о нападении дошло до суда. Но французские судьи были явно пристрастны в решениях, всякий раз выгораживая своих соотечественников. Мельника и его слугу тяжело ранивших вилами нескольких русских, вообще не наказали. Дело было прекращено якобы из-за недостатка улик. Тогда часть, потепявшая запевалу, весельчака и заводилу Прохора Сидоренко, просто кулаками объяснила мельнику и его защитникам, насколько те не правы. Вспыхнула драка и мельница.

От мельницы мало что осталось - дымилась она долго, похищенная мука неведомым образом вместе с отрубями оказалась на интендантском складе. Увы, этим дело не закончилось: некий бывший гражданин Рокруа нанес три удара саблей русскому солдату и был оправдан судом присяжных, там же избившего двух русских офицеров, приговорили… к одному дню заключения и к штрафу в один франк.

Разгневанный Воронцов отправил в Рокруа 150 солдат - на постой. Кормить, поить и веселить русских постояльцев предстояло всю зиму упрямым и несговорчивым жителям Рокруа. И всё же русские не оставляли своей заботой самых бедных: вдов и сирот французских. Оставленные более богатыми и удачливыми соотечественниками, многие уже к ноябрю были на грани голодной смерти и солдаты, отрывая от собственного рациона, подкармливали сирот.

Офицерские дамы организовывали подписки и кухни по примеру госпожи Арендт: много ли надо несчастным, непривычным к таким суровым морозным зимам европейцам: миска горячих щей с брюквой или репой, ломоть хлеба - глядишь, и заблестели глаза, зарумянились бледные детские щёки.

Всё чаще стали приходить обозы из России - рассказы побывавших здесь дам возымели невероятное действо: жалость к побеждённым всегда была и будет жить в русском сердце. Мука, крупы, зерно, мясо солёное и мороженое, тёплая одежда из самых простых материалов: льна, шерсти, войлока. И письма!

Придёт время и подсчитают, что за три года оккупации более 20 тысяч писем пересекли границу в одном направлении - на Родину! По приказу Михаила Семёновича Воронцова вся пересылка солдатских писем осуществлялась на средства корпуса. Кроме того, существовал строгий контроль за тем, чтобы в канцеляриях дивизий и полков не терялись письма, которые приходили солдатам от их родных из России.

Всё это благодаря его работе по просвящению солдат и неустанным трудам русских офицеров. Но ничто не даёт более сил, как смех и движение.

Как только установились морозы и воды Самбры сковал лёд, русские солдаты, офицеры и дамы с удовольствием катались по ней на коньках. Для ребятишек русские бойцы, пряча в усах и бородах улыбки и скупые слёзы умиления, изготавливали санки. С каким же удовольствием прогуливалась по набережной Марья Яковлевна. Ей и самой так хотелось лететь по заенящему льду или в вихре снежинок скользить по склону местных холмов.

Всё ещё будет! А пока надобно поберечься.

Глава 4 Приходи на меня посмотреть

Мисс Мэри Беннет была до глубины души удивлена трансформацией, поизошедшей с их бывшей горничной.

Это ж надо, так спокойно, с глубоким чувством собственного достоинства, говорить с княжной Волконской. Не трепетать не волноваться, спокойно и даже чуть насмешливо указать той на её ошибки.

Княжна в величии своём привыкла к раболепству ближних дам, привыкла не замечать трудов и стараний окружающих её людей и слуг, не уделять ни малейшего внимания, чего им стоит окружать её привычным комфортом и удобством. Если она хочет вышивать - то все нитки всегда вдеты в иголки, канва натянута на пяльцы, узор намечен и даже сама вышивка уже начата. Если хочет проехать верхом, то сто́ит ей приказать - и ухоженная лошадь уже бьёт копытом у крыльца, и девица, выбранная в сопровождающие, с радостной улыбкой, в удобной аиазонке уже ждёт её на чуть менее красивой и куда менее резвой лошадке.

И только с батюшкой отношения у них странные: нелюдимый, холодный, немногословный и строгий, он мог окружить дочь невероятной теплотой и нежностью. Но, увы, даже не попытался этого сделать. Дочь трепетала перед отцом: его холодноть и строгость делали её застенчивой и робкой, его откровенное неприятие некрасивости дочки сделали её ранимой и застенчивой.

Страное сочетание, не правда ли? Практически невероятное, но оттого ещё более удивительное. Ибо таковой она была только среди равных по званию и положению в обществе. Для людей низкого звания она была властной, бескомпрмиссной и холодной. Истинной дочерью своего отца!

Вскоре Мэри поняла, что юная княжна явно робеет перед любым сильным и уверенным в себе характером, а ведь точно так же многие дамы и кавалеры в родном Лонгборне отступали перед язвительностью и насмешками Элизабет. Если это сработало в Англии, то почему бы не сработало в заснеженной России? Здесь она, Мэри, смущавшаяся насмешливого отца, робевшая перед красотой Джейн и тонким юмором Лиззи, может попробовать проявить себя. Удивительно, Но у неё это отлично получилось! Здесь насмешливо приподнятая бровь, там едкая двусмысленная фраза - и вот уже на неё посматривают со значением, с уважением, с её мнением считаются.

Совсем скоро княжна Марья Николаевна во всём полагалась на свою английскую компаньонку-камеристку: какой фасон выбрать для нового платья, какому цвету отдать предпочтение, ноты какого композитора будут лежать на фортепиано ближайшим вечером. Мелко? Кому как.

Для мисс Мэри это был огромный опыт в осознании собственной силы и способностей влиять на окружающих людей. Будучи сама столь же сильно в детстве подавлена яркой харизмой отца и сестёр, зная все свои болевые точки, она точно знала, какие слова и действия, насмешливый или ехидный взгля взгляд, способны влиять на подавляемкю личность. И с удовольствием стала применять на практике свой собственный жизненный опыт.

Даже батюшка Марии Николаевны, князь Николай Сергеевич, 64-хлетний "Прусский король", теперь относился к юной английской компаньонке собственной дочери с невероятным уважением и тактом. Он, сам обладающий сильной волей и стальным характером, почувствовал в этой стройной и хрупкой девушке ту же силу воли, то же стремление властвовать над окружающими, присущее ему самому.

Надо ли говорить, что это невероятная власть над столь знатный леди и её папенькой едва не вскружила Мэри голову? Но выучка Лонгборна не дала сделать роковой ошибки - она чётко соблюдала грань, за которую не следовало переходить. Памятуя историю родной Англии, она помнила, как легко потеряла леди Сара Черчилль своё влияние на давнишнюю подругу корооеву Анну и повтопять ошибку герцогони Мальборо не собиралась. Ибо и за ней следили зоркие глаза прочих иностранок и Николая Сергеевича.

И тем удивительнее для неё было мироощущение, как оказалось, уже дворянки, Мэри Шиллингворт-Лариной. Девушка, которая еще 5 лет назад молча незаметно натирала деревянные стенные панели Лонгборна, чистила камины и выносила ночные вазы, сегодня смела говорить с княжной с невероятной силой собственного достоинства, осознанием своей правоты, вежливо, но при этом твёрдо обозначив границы, переступать которые она не позволит никому.

Немыслимо для Англии!

И дело не только в ловкости и мастерстве её пальцев, создаюших нежные украшения. Ещё больше сил ей даёт любовь, которой окружает её супруг: забота, поддержка, опора и надёжная защита. Та самая несокрушимая каменная стена, о которой мечтает каждая девица. О такой любви, о таком преклонении, доверии и согласии в браке ей и её хозяйке остаётся только мечтать.

А почему бы и не помечтать - вон сколько родственников сужского пола у княжны: глаза разбегаются.

И остаётся только взмах крыла

Долгой, ох, какой же долгой была для Марьи Яковлевны зима 1816-17 годов.

В благословенной, по мнению некоторых, Франции стояли совершенно русские морозы. Помягче зима, чем привыкли мужики на Тамбовщине, Орловщине и Поволжье, а с Оренбургской губернией или Башкирией так и сравнивать - язык не повернётся. Там, бают, морозы такие случаются, что птицы на лету замерзают. В мае! Называется "Бешкунак" - ну истинно бешеная погодка. В декабре морозы рвут кору на деревьях, в январе оттепели по паре недель такие, что в снегу ручьи журчат, а в феврале бураны по крыши дома снегом заносят. Бывает, что хозяйка, выйдя в своем дворе, до коровника дойти не может - не видно не зги, пальцев протянутой руки не разглядеть в белой круговерти.

Так что вполне привычный всем русским людям легкий морозец, когда в искристом воздухе клубится пар от дыхания, поскрипывает снег под валенком, вызывал в душе искренне детский восторг.

И отчаяние местных жителей: кто знает, выживет ли виноград под снежной шубой, переживут ли фруктовые деревья летние заморозки или погибнут безвозвратно? Не привыкли здешние жители к короткому сырому лету и долгой зимней стуже. Ни дома их не приспособлены, ни агротехника посевных культур. Им и невдомёк, что снег - теплое пуховое покрывало, землю защищающее от вымораживания и промерзания.

У казарм солдатских снег счищен до самой брусчатки и мёрзлой земли, чтобы в строевой подготовке упражняться. Кто-то поодаль соорудил снеговика: то ли местной детворе на забаву, то ли сеье самим на радость. А на улочках и дорожках в сугробах протоптаны тропинки, такие же кривые, как в любом русском городе сразу после снегопада.

Машенька с тоской смотрела из окна на это белое великолепие. Эх, сейчас бы на санках, да с горы с ребятишками скатиться, или в снежки сразиться, или по льду звонком на коньках... А ты, как каракатица, едва ноги передвигаешь, обуви иной, кроме валенок обуть не в силах. И ноги отекли, став похожими на тумбы, и из-за огромного живота до ступней просто не дотянуться.

Сидишь дома сиднем, только иногда выходишь пройтись, но боязно - от множества ног, от ярких солнечных лучей неровный снежный наст подтаял и стал скользким. Сколько человек уже, размахивая руками, валились кто набок, кто на спину. Пока обошлось без серьёзных травм: спасал рыхлый снег.

Николай свою Машу едва не на руках носил: строго-настрого запретил есть солёное и острое, велел убрать все ковры с лестниц и полов в комнатах. В постели хозяйки, с конца декабря почти не покидавшей своей комнаты, регулярно менялись быстро остывающие фарфоровые грелки с горячей водой - каминов и печей на втором этаже не было отродясь с момента постройки дома. Выходить к гостям Марья Яковлевна категорически отказывалась - обилие кашляющих, сморкаюшихся и гундосящих просителей резко возросло в декабре и не все из них знали, зачем люди придумали мыло.

До того активно помогающая в делах благотворительности, она едва не оскоромилась публично в один из дней, наблюдая, как кухарка наполняет похлёбкой миску женщины с ребёнком лет трёх. Пока мать ждала в очереди и забирала посудину, тот деловито выискиивал на себе вшей, давил их и отправлял...(ел их, одним словом).

Подавляя рвотные позывы, Маша предложила женщине сводить ребенка в баню, тем более, что была суббота и всё русское население или уже попарилось или одидало своей очереди. В ответ от возмущённой и разгневанной дамы женщины оборванки она услышала, что насекомые - это дар божий, показывающий благость божьего избранника, а бани ваши, вертепы проклятых захватчиков - вертепы содомии и разврата.