Жизнь служанки - 6. Прах. Сага о Маше и Мэри

Жанна Каптырева-Виноградова

Жизнь служанки - 6. Прах. Сага о Маше и Мэри

Глава 1 Кот из дома - мыши в пляс!

Прошедшая ночь для Мэри Лариной выдалась бессонной: разом захворали и Марфа, и её Ванятка, и Гошка, которого она то и дело, переходя на родную речь, звала Джорджем.

В воскресенье были на службе, во вторник к вечеру Ванечка куксился и тёр коленки, ночью Марфа то и дело просыпалась от хныканья Григория Михайловича, а к утру у всех троих начался жар. Малыши плакали, а Марфа двигалась еле-еле, как муха в меду и, что самое страшное, все трое потели, как не в себя. Вот только одела на подросшего крепыша Джороджи льняную рубашонку, а она уже влажная. И пятна такие, ...нехорошие, жёлтые и попахивают.

Активно ползающий до этого мальчишка соглашался только сидеть на руках, обняв мать за шею и наотрез отказывался играть, спать и учиться ходить.

Мэри вспомнила о биче, уносившем тысячи жизней - потнице. Эта хворь, сопровождаемая сильной горячкой, головной и суставной болью, а часто - бессознательным бредом, на её родине была памятна ещё со средних веков. Заболевшего утром к вечеру уже отпевали. Обильный пот при жа́ре был главным маркером, никто даже не пытался понять, что являлось причиной - не до того, ибо в доме, который посетила потница, посетила сама Смерть. А кого она заберёт с собой, кого оставит - предсказать невозможно.

Крепко-накрепко запереть двери, никуда не выходить и много пить - главное лечение (и профилактика для здоровых!).

Слава Богу, все в сознании, хотя и сильно потеют. Мэри велела Анисье каждый час подавать к дверям детской ведро горячей воды и кувшин прохладного морса из кипяченой с липовым цветом воды с растертой клюквой и мёдом.

Сама заперлась в детской и ухаживала за всеми так, как совсем недавно ухаживали за ней самой. То обтирала горяую кожу водой с уксусом, то поила морсом с клюквой и сушёной малиной, бульоном или отваром ивовой коры, то застирывала детские вещи в тех самых вёдрах, что регулярно приносила Анисья. Мокрые пропотевшие простыни и пелёнки у деток она меняла, а Марфины решила после попросту сжечь - так надёжнее.

И было от чего застирывать - к жару добавились проблемы с пищеварительным трактом. Даже Марфа не всегда успевала добежать до поганого ведра за ширмой, что уж говорить о малышах.

Единственное окно в комнате Мэри Ричардовна приоткрыла, отколупав замазку и убрав зимнюю раму - свежий воздух сразу взбодрил хворающих, только теперь, вдохнув зябкого ночного сентябрьского тумана, Мэри поняла, какой тяжкий дух стоял в комнате.

Уносила грязную воду хозяйка по черной лестнице в ватерклозет тоже сама, не чинясь ни званием своим дворянским свежеиспечённым, ни положением хозяйки в доме и благословляя архитекторов за столь умную придумку.

«Если во время вашего пребывания у знакомых вы полюбопытствуете взглянуть поближе на это секретное помещение, то, не спрашивая об нем прислугу и руководимые одним обличительным запахом, не ошибетесь при отыскании ни аршином.

Скрепив сердце, отворотив нос и удерживая дыхание, вступаете в этот, в полном смысле слова, заповедный угол и находите в нем те качества, которые встречали повсюду, на всем пространстве Руси, от Петербурга до Астрахани: темнота, хоть глаз выколи, грязь, слякоть и в довершение всего тот неизбежный, захватывающий дыхание аммиачный запах, который сделал бы честь любой, специально для добывания этого газа предназначенной лаборатории.

Если в летнее время вы в состоянии пробыть в подобном кабинете несколько лишних секунд, то вы или лишены от природы обоняния, или лёгкие ваши устроены по какому-либо доселе неизвестному образу.

Зато зимой это бывает иначе. Руководящего запаху меньше; вы должны спросить человека, чтобы указать дорогу; он из теплой, иногда жарко натопленной комнаты ведёт на двадцатиградусный мороз и предоставляет вас вашей плачевной участи».

Четыре дня шла неравная борьба слабой женщины с недугом. Был момент, когда казалось, что всё, та, что с серпом, заберёт с собой Ванечку, но обошлось: мятущегося в жару почти двухлетнего мальчишку просто положили в корыто с прохладной водой и в четыре руки окатывали его там, следили, чтобы не захлебнулся. Марфа, сипло дыша, как орлица, не выпускала из рук сына, сама почти без сознания от усталости.

Время от времени Мэри едва не силой укладывала её поспать, набраться сил - выкормить грудью двоих детей - это ж сколько у неё сил после того осталось? Сама она дремала не больше пары часов в день, хотя от усталости глаза закрывались сами собой. Со страхом ждала она таких же приступов у себя, прислушиваясь к самочувствию, как к шёпоту за стеной, но лишь тишина была ей ответом. Гудела и кружилась от усталости и духоты голова, ломило спину и руки - покачайте крепенького мальчишку на руках четыре часа кряду, в глаза будто песку насыпали от недосыпа. Но жара не было, как не было и сухого кашля, сотрясавшего всех троих.

И даже не поверила самой себе, когда Джордж на пятый день проснулся и с удовольствием выпил весь бульон, а потом и вгрызся в кусочек холодной утки. Мальчишка только довольно улыбался во все свои шесть зубов, когда мать прикоснулась губами ко лбу - жара не было вовсе. Но попахивало от дитя весьма специфически. Марфа спала, обняв своего Ванятку.

Позже Марфа выяснит, что поветрие лихорадочное с кашлем прошло по столице, собирая свою печальную дань. Новорожденные и слабые от истощения дети бедняков были первыми жертвами, но и стариков многих не досчитались. Пополнили ряды жертв эпидемии и солдаты, возвратившиеся с войны - давали знать о себе старые раны, изношенные лёгкие у артиллеристов, застарелые простуды.

А Мэри благословляла мужнино начальство, отправившее её благоверного в инспекторскую поездку в Бессарабию, в Ренийский порт, что на левом Дунайском берегу, неподалёку от Черного моря.

В декабре 16-го начнёт там принимать и отправлять грузы и людей морской торговый порт с таможенной и карантинной заставами и пассажирская пристань. Самое то проявить себя молодому да раннему инспектору Петербургской государевой таможни, Михаилу Ларину. А не справится - и по шапке настучать можно, справится - молодец!

А уставшая до полусмерти Мэри, перед тем как провалиться в сон, успела подумать, что молока после такой лихорадки у Марфы больше не будет и пора, значит, Джорджа переводить на обычное питание. А второе.... неужели, мать его за ногу, не будет у нее тихой спокойной жизни?! Аж зло берёт...с этой мыслью и уснула, да так, что проспала весь день. А когда проснулась, за окном шелестел дождь, омывая золотые и бронзовые листья клёнов.

По лезвию бритвы пройди босиком

Странной была эта беременность для Марьи Яковлевны.

Ещё свежи были в памяти воспоминания о волнующих месяцах, когда она носила Аннушку во чреве и понимала, что что-то идёт совсем не так. Тревога не оставляла, дурные предчувствия терзали душу днём, а по ночам душили кошмары. Николай отпаивал любимую отваром валерианового корня, шептал милые спокойные глупости и увещевал, что всё-всё предусмотрел. Сам примет чадо, обмоет его в воде с чистотелом, перепеленает и положит на грудь к маме. И кто бы ни родился, мальчик или девочка, любить и лелеять будет одинаково, уже даже имена подбирал.

Девочку мечтал назвать Анастасией или Ольгой, а мальчика - Андреем или Михаилом, а Машеньке было всё равно. Она одинаково трепетно молила Господа о мальчишке или дочурке. Обычно будущие мамы загадывают цвет глаз и волос, форму носика и лба, а для Машеньки - лишь бы здоровый ребёночек родился, большего и не надобно.

С наступлением сентября с неожиданными в это время года ледяными дождями и снегопадами, разъехались приезжавшие погостить родственницы русских офицеров, остались только жёны, решившие разделить с мужьями всё бремя и тяготы службы.

Дом добрейшего доктора Николая Фёдоровича Арендта с наступлением осенних холодов, более похожих по морозам и снегу на русскую зиму, стал настоящим местом паломничества офицерской молодёжи.

Всё здесь напоминало Россию: долгие чаепития под свистящий самовар и и вкуснейшие разномастные пироги, не менее долгие беседы. Об устройстве мира и возможных дальнейших реформах государства российского, о запустении восточных и южных губерний, об измениях, необходимых на Дону и Кавказе, где война с горцами так и не утихла.

Долгие разговоры, жаркие споры, мечты идеалистов, судивших о ведении хозяйства, лишь глядючи на то, как матушка управляется в имении, в котором батюшка со скуки содержит собственный гарем из крепостных славянских красавиц-одалисок, прекрасные псарни и собственноручный маленький винокуренный заводик.

Что знают они эти юноши, прошедшие огонь, дым и кровь, о внезапном падёже скотины, о неурожаях, внезапных летних заморозках, суховеях, поливных дождях, губящих созревший урожай? Ничего, и самое страшное, что слушать не желают!

Вот и теперь они сетуют, что погиб урожай французского винограда, что вина игристого французского в этом не будет...а то, что не удалось собрать ни пшеницы, ни ржи, ни гороха, ни картофеля, ни кукурузы или бобов - обычного пропитания людей и животных, им и на ум не приходит. Лишь немного брюквы удалось вырастить и собрать местным пейзанам, и той хватит лишь, чтобы впрогододь прокормиться до следующей весны.

Уже сейчас матери младенцев и дети стариков начинают оплакивать своих близких, понимая, что первыми уходят самые маленькие и слабые, самые старые и мудрые. Кто переживёт эту зиму и каким будет год предстоящий? А торговцы на награбленное по всей Европе будут покупать в России хлеб, а маменьки и папеньки этих самых восторженных офицеров будут выжимать из своих крестьян всё, что можно, чтобы по максимуму нажиться на горе тех, ктонёс горе им самим - страшный и закономерный реванш.

Марья Яковлевна лишь плечами передёргивала, отгоняя от себя тяжёлые думы и не менее тяжелые воспоминания. Удивительно, но из писем своего управляющего Марья Яковлевна узнала, что минувший год, в её поместье в частности и в России вообще, был невероятно урожайным.

"В начале года обильные дожди отлично напитали землю влагой, лето было тёплым и солнечным, частые короткие ливни вовсе не испортили погоды.

Ржи собрали сам-восемь, а пшеницы сам-пять, сам-шесть с десятины при посеве на десятину 12 четвериков (пудов) зерна 96 и 71 пуд с десятины соответственно. Особо хорошо уродились озимые, но и яровые не подкачали. В этом году, как барыня и указывали, поболее навозу перепревшего на поля вывезем и под вспашку пустим.

От обилия яблок ломались ветки в садах - даже подпорки под ветви, отяжелевшие от плодов, ставить приходилось. Из падалицы наделали сидру и много, самые крепкие и зрелые плоды завернули в солому и хранят в сусеках-коробах в прохладных сенях барского дома. А то, что осталось, бабы деревенские пустили на пастилу: на 2 фунта печёных протертых яблок 1 яичный белок и полфунта сахару. Взбивали мутовками и сушили на рядне, натянутом на решётах. Сушили и в печи, и на печи, и на ветерке в сенях.

Изрядно вышло лакомства: и себе хватит, и в дальнюю страну барыне с обозом отправить, и Всехсвятскому монастырю на Москве поклониться довольно, и на продажу - прасолы уже интересовались. Что барыня прикажет с хлебушком делать: прасолам продавать по 8 с полтиной рублей за куль или придержать до весны, когда можно будет продать и по десятке за куль?"

Нелегка доля землевладелицы. Муж занят своей работой, горит ею и её при себе держит, оберегая от мира и опасностей, а ей так хочется туда, на зелёные холмы, где колосятся поля, капуста вьёт крепкие белые с зеленью кочаны, где в тени сосен в барых иголках прячутся крепенькие маслята, в орешнике зреет лещина. Смахнув слезинку, Мэри выглянула в окно, где гас сентябрьский вечер, а на замёрзшей земле, уже скованной морозом, змеился искрящийся иней.

А господа офицеры всё спорят о том, насколько тяжко приходится жить в России без Конституции, только волею венценосного императора и как бы было хорошо, если б она была ограничена волею парламента.

Не к добру, ох, не к добру такие разговоры, надобно Николеньке шепнуть, что подобные собрания опасны и для супруги его сейчас, в её положении - чрезвычайно утомительны.

Урожай сам-столько рассчитывался очень просто: САМ - это сколько посеяли, СТОЛЬКО - во сколько раз раз больше посеянного собрали.

Глава 2 Какого хереса?!

Середина ноября в Санкт-Петербурге 1816 года - время неласковое.

Днём солнышко пригревает, топит лёд на Неве, на булыжником вымощенной мостовой, на термометре и до +2°С бывает. Днём. Только редкий солнышко гость на столичном небе, укрытом толстыми, пушистыми, тяжелыми сизыми тучами в пасмурном ноябре. А ночью примораживает крепко, до -10 опускается в термометре столбик, на оконном стекле рисует мороз изящные ветви.

Холодно. Сырой стылый ветер пронизывает до костей, поёт тонко и протяжно в печной вьюшке, звенит стёклышком в оконном переплёте. Свистит звонко в гранитных колоннах Казанского собора и хищно стонет в щелях ветхих хибар в устье Невы.

Гонит по ней стылую волну льдин вверх по руслу, грозя наводнением, бьёт стылую воду о каменную набережную, добавляет льда на дорожке, и без того обледенелой и скользкой.

Жарко натоплена печка в гостиной дома Лариных, тягучая атмосфера приближающегося скандала заставляет деток нервно хныкать.

- Ступай в детскую, Марфа, и малюток прибери. Жорку переодень, слишком тепло ты его укутала. Опять своевольничаешь, паришь барчука? Не след, голубушка.

Пусть, как и Ванятка, в холстине побегает. - Ласков голос госпожи, да не зря меж бровей складочка легла - быть грозе нешуточной.

Пряча глаза, Марфа подхватила на руки Георгия Михайловича и кивком велела Ивану за собой идти. И стоило двери закрыться за малышами, как грянул гром. Тихо, без всплеска опустилась чашечка тонкого расписного китайского фарфора, полная парящего крепкого чаю, на блюдечко. Даже ложечка серебряная не звякнула - Эх, как бы гордилась такой выдержкой леди Кэтрин де Бёр!

- Скажи-ка, милая, от кого же ты забрюхатела и каков срок?

Без звука рухнула перед ней на колени статная красавица, ткнулась носом в изящные ботиночки и тонко-тонко заплакала-запричитала. - Не погуби, барыняааааа, дууурууу.

- Не вой! - Опешившая от неожиданности Мэри и слов других не нашла. Всего она ожидала, но не такого...раболепства. Даже туфелькой домашней, на заячьем меху, попыталась оттолкнуть вцепившуюся в подол рыдающую бабу. И тут её как водой ледяной окатило: забыла?! Она - раба твоя и есть! В твоей воле её жизнь и смерть, а теперь - и жизнь ни в чём не повинного младенца. Судя по реакции несчастной Анисьи, глаза твои тебя не обманули. Брюхата, и нетрудно догадаться, от кого.

- Рассказывай! Кто? Когда? Как?

- На исходе лета, барыня. Позвал меня Михаил Васильевич его в бане веничком знатно отхлестать, ну и.. - и она потупилась, не в силах продолжать.

- Отхлестала, стало быть. - в душе Мэри поднималось что-то тёмное, страшное, тягучее и тяжёлое. Застилало глаза серым туманом, заливало уши вязкой смолой. Лишало возможности вдохнуть и даже говорить приходилось через силу.

- Ага, а как вышла из бани, вся распаренная, так и налетел на меня кучер ваш, Анфим, так и смял всю прямо там, рот запечатал, я и пискнуть не смогла. Много ли поорешь в предбаннике? Барин Михаил Васильевич видать, чего услыхал, выскочил в одной мачалке и шайкой его по башке огрел, да поздно уж было.

- М-да! Попарились. Оба-трое. Анфима ко мне позови и к венчанью готовься. Ступай.

Сил не было. Вот просто невозможно было руку поднять, чтобы взять ледяными пальцами тонкую изогнутую ручку чайной чашки.

Вился парок над тёмной жидкостью, терпкий аромат щекотал ноздри, обещая успокоение, а сделать над собой последнее усилие, чтобы освежить саднящее горло Мэри не могла. Как будто она долго бежала и кричала - и вдруг рухнула, полностью обессиленная.

Стук дверного молотка внизу словно разбил хрустальную призму, в которой чувствовала себя замурованной Мэри Ларина.

- Какого хереса?! - голос Мэри Ричардовны, бывшей горничной господи Беннет, личной горничной госпожи Дарси, а ныне - потомственной дворянки госпожи Лариной, взлетел под потолок, отразился от оконных рам, заметался по комнате перепуганной птицей.

По лестнице дробно простучали деревянные каблучки домашних туфель Анисьи, ответственной за открывание дверей, а ещё через пару минут она поскреблась обратно и, распахнув двери гостиной, торжественно изрекла: Княжна Мария Николаевна Волконская с сопровождающей с визитом. И испарилась в проёме, пропуская с поклоном земным двух гостий с лицом спокойным и умиротворённым, словно пять минут назад не над её головой гроза бушевала.

Этикет требовал приветствовать гостей с поклоном и выражением невероятного радушия и радости на лице хозяйки. Мэри честно попытвлась исполнить сие упражнение для мышц лица - выражение получилось такое, что Мэри Беннет споткнулась на ровном месте и чуть не дала стрекача в обратном направлении.

- Догадываюсь, милая Мэри Ричардовна, что мы несколько не вовремя. - Невысокая крепенькая смуглолицая дама лукаво и несколько снисходительно улыбалась. - Вы должны меня простить, но я просто не смогла бы дождаться нашей встречи, если бы действовала, стого следуя обычаям света: визитка, ответная визитка, письмо с просьбой о встрече, и ваш ответ... Да и батюшка мог воспрепятствовать нашей встрече, мол, зазорно княжне в гостиик купчихе являться...

- Отчего же к купчихе? - Не совсем вежливо перебивать княжон, ну да не она первая собеседницу укусить попыталась. - Имею честь именоваться потомственной дворянкой по награждении мужа моего, Михаила Васильвича, орденом святой Анны 4-й степени. - Гордый поклон красиво посаженной головы вызвал шквал ответных искренних извинений.

Красные пятна краски смущения некрасиво проступили на смуглой коже княжны, но Мэри уже взяла её за руку и усаживала на диванчик, на котором сидела сама, наливала чай в расторопно доставленный Анисьей сервиз и угощала гостий.

- Вы должны простить нас, миссис Ларина, - вступила в разговор мисс из прошлого, - мы не были извещены об изменении вашего общественного положения и статуса и попали впросак.

Госпожа княжна хотела лично выразить вам своё восхищение вашими украшениями, которые произвели настоящую сенсацию.

- Никакой сенсации они произаести не могли, мисс Мэри, ибо уже не единожды от самых знатных фамилий приходили заказы. А вот, что они действительно смогли украсить её сиятельство, я и сама вижу.

У нас с вами, мисс, получилась наша задумка, и я рада, что к обоюдной пользе мы продолжим наше сотрудничество.

- Ах, госпожа Ларина, я бы хотела посмотреть, как вы создаёте Ваши творения и пригласить Вас погостить у нас, в Ясной поляне, будущим летом, под Тверью.

- Прошу меня извинить, ваше сиятельство, но я мужняя жена, мать, хозяйка в лавке, и временем своим располагаю мало. Но с удовольствием принимаю Ваше приглашение, и, коли Бог даст, то и воспользуюсь им.

А пока - прошу, удовлетворите Ваше любопытство, ничего секретного в моей работе нет. Открыв секретер, она продемонстрировала схему очередного плетения и наполовину готовое изделие.

- Это можно купить? - голос княжны просел на пару октав разом.

- Увы, Ваше сиятельство, этот заказ графини Екатерины Петровны Растопчиной будет отправлен своей хозяйке в ближайшее время, она собирается выехать в Москву.

- О, да. Я встречала её нынче в свете.

Графиня Ростопчина показалась мне совсем другим человеком; многие её просто не узнали. Прежде она вечно носила огромный чепец, точно прабабушка, а теперь показывается с непокрытой головой. Правда, на ней парик, и прическа её очень оригинальна, в былое время она считала грехом ходить без чепчика. С полчаса мы с ней разговаривали... она только и толкует о балах, да о выездах...

Дочери её недурны. Старшая красивая, но вероятно не умна, потому что поминутно смеется без всякого толка. К тому же она жеманится по-петербургски, говорит сквозь зубы. Вторая очень милая, удивительно похожа на отца, у неё гордое выражение лица, держит себя с достоинством, но без всяких ужимок, словом, в ней есть что-то привлекательное.

(Если что, это цитата из письма современницы графини)

- Может, и так. Но, если Вы желаете сделать заказ, то должны описать мсс Мэри ваш наряд и прическу, насколько экстравагантным или строгим вы видите это украшение. Я обязательно пришлю Вам эскиз. Когда Вы его одобрите, я приступлю к его изготовлению, но не раньше, чем закончу с другими заказами.

- И она повела рукой по ящичкам, на которых значилось с десяток имён, как прославленных, так и княжне вовсе неизвестных, с датами, расписанными на три месяца вперёд. - Как видите, Ваша светлость скучать мне не приходится.

Солдату́шки, бравы ребятушки, где же ваши жёны?

Всё чаще возвращается домой морозными вечерами любезный друг, Николай Фёдорович, мрачнее тучи.

И для его беспокойства немало причин, но главная - рассредоточение русских войск на 120 км вдоль франко-бельгийской границы. Стоя́т русские войска на постое не в городах, как принято, а при небольших поселениях. А чтобы не утруждать великой нагрузкой содержания иностранной армии местное население, господин главнокомандующий распорядился построить казармы.

Но где казармы - там скученность и антисанитария, там болезни.

Всё чаще возвышает свой недовольных голос на воскресеых посиделках Николай Федорович, но кто будет принимать во внимание слова штафирки, пусть и прошедшего рядом всю военную компанию? Он теорий о стратегии не изучал, небось, туману нагнетает, требуя более активной работы для солдат на свежем воздухе.

- И пусть любезный Николай Иванович Тургенев пишет домой, в Россию, в частности, что во Франции русских солдат «кормили и поили точно так же, как в России; притом им давали водку и спали они на хороших кроватях. ... Вскоре солдаты привыкли к этой роскоши, отсутствовавшей даже у самых богатых русских мужиков». Но постоянно присутствует ду́шка Николай Иванович при прусском реформаторе фон Штейне, преобразовывает послевоенную Германию, пишет книгу об опыте теории налогов. Вот только о глубинной, подлинной жизни русскаго мужика имеет самое поверхностное понятие. Как и о питании солдата!

- Вспомнить только муку с песком, что нам поставляли!

- Так я нынче на кухне и крупу с песком и камнями обнаружил. Для веса сыпят, мерзавцы. Отписал рапорт Михаилу Семёновичу, а будет ли толк?!

- Ладно, коли песок и камни, так ведь и яду подсыпать могут.

Любезный друг, Марья Яковлевна, вы о травках народных больше нашего знаете, не перечислите ли господам офицерам народные средства?

- А сто́ит ли? Впрочем, извольте, всё, что я перечислю, ваши собственные крестьяне прекрасно знают.

Борец часто в парках хозяйских растёт - травка красивая, как и безвременник, только ядовиты от корешка до цветочка, их даже нюхать опасно. А морозник так красиво цветёт, что барышня так и тянется его сорвать и к платью бальному приколоть. Увы, этот цветок трогать опасно, хотя травницы его используют в микроскопических дозах. Можно просто желудок прочистить, а можно и отёк горла получить такой, что задохнуться проще простого. Коли из тиса выточить миски для деток барских или погремушку- лизунок для растущих зубок, ох, как красиво, но детки хворые будут расти, слабенькие. И, увы, уйдут к Богородице раньше времени.

Неопалимая купина - поставить в вазу букет в спальне на ночь - и у барыни воспалятся глаза и горло. А капли из беладонны, в глаза закапанные, делают взгляд красавицы необычайно томным, а глаза сияющими. Увы ненадолго, если увлечься, то и ослепнуть недолго. А капнуть те же капли горничной в чай или суп хозяйский проще простого - и хозяйка не в себе, то грезит о несбыточном, то спит, а то рыдает и руки на себя наложить пытается.

А уж сколько крестьянских ребятишек померло, отведав с голоду в лесу вороньего глаза, волчьей ягоды, алых ягодок ландышей или сладких корешков веха - так и не перечесть.

А уж коли войска неприятельские ослабить через кухню, так уберутся домой побыстрее - и вся недолга. Или полягут, едва покинув постой.