Глубже чем море 2

Анна Лошерье

Глубже чем море 2

Анна Лошерье

ГЛУБЖЕ ЧЕМ МОРЕ

Книга 2

Современный любовный роман

Серия «Глубже чем море»

АННОТАЦИЯ

«Меридиана» — океанариум, который Ника Соколова строила четыре года: два миллиона литров воды, лучшая в Европе морская лаборатория, дело всей её жизни на Лигурийском побережье. За три дня до открытия в списке инвесторов появляется строчка, которую она не хотела видеть никогда, — Wayne Holdings. Человек, которого она когда-то любила и который однажды уже разбил ей сердце, возвращается под видом платинового партнёра. У Ники есть правила: не прикасаться, не вспоминать, не любить снова. У Алекса Вэйна — деньги, молчание и тайна, способная разрушить всё, что она построила. Пока на «Меридиану» надвигается враг, а под водой гибнет редкая посидония, им предстоит понять: глубже моря бывает только то, что мы скрываем друг от друга. История о доверии, гордости и любви, которую невозможно утопить.

* * *

СОДЕРЖАНИЕ

Оглавление собирается автоматически: ПКМ → «Обновить поле» (или F9).

Глава 1. Не

тот гость

Говорят, что прошлое не возвращается. Что это просто фигура речи, метафора, удобная ложь, которую мы рассказываем себе, чтобы спать спокойно.

Это неправда.

Прошлое возвращается. Я знаю это точно, потому что моё вернулось ко мне в форме одной строчки в файле Excel — в третьей колонке, четырнадцатой сверху, набранное тем же безликим шрифтом, что и все остальные имена. Без предупреждения. Без выделения. Без той драматической паузы, которой такие вещи, по-хорошему, заслуживают.

Просто строчка.

Wayne Holdings — Platinum Partner — подтверждено.

Но об этом — чуть позже.

Сначала нужно сказать, что в то утро всё шло идеально. А когда у меня всё идёт идеально, это всегда — всегда — означает, что вселенная просто разбегается для удара.

За три дня до открытия центра «Меридиана» Лигурийское побережье пахло так, как пахнет только в конце мая: разогретым камнем, солью, кипарисом и тем особым электричеством, которое появляется в воздухе перед большим событием. Я стояла на смотровой галерее главного корпуса, на высоте двенадцати метров над уровнем моря, и смотрела вниз, в сердце того, что строила четыре года.

Главный аквариум.

Два миллиона литров. Толща воды цвета, для которого в русском языке нет точного слова, — между сапфиром и тенью, между «слишком красиво, чтобы быть правдой» и «больно смотреть». Сквозь акриловую стену толщиной в полметра проплывала стая ставриды, поворачивая разом, как одно живое серебряное полотно, и свет ломался на их боках и рассыпался по бетонному полу галереи дрожащими пятнами.

Я провела ладонью по холодному стеклу перил.

Четыре года. Четыре года я шла к этому моменту — через проектные комитеты, через экологические экспертизы, через двенадцать версий бюджета, каждая из которых была оптимистичнее предыдущей и враждебнее реальности, через ночи, когда я засыпала на диване в кабинете под гул насосов и просыпалась с отпечатком клавиатуры на щеке.

И вот оно стояло передо мной. Настоящее. Дышащее. Моё.

— Ты опять разговариваешь со ставридой, — сказала Виттория.

Я не обернулась.

— Я не разговариваю со ставридой.

— Ты шевелишь губами.

— Я думаю. Губами. Это разные процессы.

Виттория Ринальди подошла и встала рядом, опершись локтями на перила, — и одним этим жестом умудрилась выглядеть так, будто галерея научно-исследовательского центра была подиумом, а планшет в её руках — клатчем от какого-то дома, название которого я бы всё равно не выговорила. У Виттории был дар. Из любого помещения она делала пространство, которое ей принадлежало. Я наняла её три года назад начальником штаба, потому что мне нужен был человек, который умеет то, чему я так и не научилась: входить в комнату, полную мужчин в костюмах, и не чувствовать себя самозванкой.

Иногда я думала, что она — это я, если бы я родилась с другим набором инстинктов.

— Открытие через три дня, — сказала она.

— Я в курсе.

— Список инвесторов финализирован.

— Я и в этом курсе.

— Хорошо. — Она протянула мне планшет. — Тогда тебе понравится колонка «подтверждено».

Вот тут, наверное, и закончилось то идеальное утро. Я просто ещё не знала об этом. Так всегда и бывает: катастрофа уже произошла, файл уже открыт, строчка уже там — а ты ещё стоишь, улыбаешься рыбам и думаешь, что самое трудное позади.

Я взяла планшет.

Список я знала наизусть. Это была моя работа — знать наизусть людей, которые решают, будет ли жить то, что я построила. Министерство. Региональный совет. Океанографический институт Монако. Три университета. Семья Бьянки. Фонд защиты Средиземного моря. Я скользила взглядом вниз, отмечая знакомые имена, как перебирают чётки, — почти не читая, просто касаясь —

И остановилась.

Не сразу поняла, на чём. Глаз зацепился раньше, чем мозг. Так бывает, когда идёшь по знакомой улице и вдруг что-то не так, и ты ещё не видишь, что именно, но тело уже знает: что-то сдвинулось.

Четырнадцатая строчка.

Wayne Holdings — Platinum Partner — подтверждено.

Я перечитала.

Потом ещё раз.

Буквы никуда не делись. Они стояли там, ровные и спокойные, чёрным по белому, между «Università di Genova» и «Фонд защиты Средиземного моря», как будто им там было самое место. Как будто это было нормально. Как будто за этими девятью буквами не стоял человек, которого я не видела три года, два месяца и — я не считала, я правда не считала, но цифра всё равно всплыла сама, против воли, — одиннадцать дней.

— Ника?

Голос Виттории доносился откуда-то издалека, из того мира, где утро ещё было идеальным.

— Что это, — сказала я.

Это не был вопрос. Вопросы заканчиваются вопросительной интонацией, поднимаются вверх в конце, оставляют пространство для ответа. А у меня внутри ничего не поднималось вверх. У меня внутри всё падало.

— Что — это? — Виттория наклонилась к экрану. — Wayne Holdings? Платиновый партнёр. Самый крупный частный взнос. Вошли неделю назад, я тебе говорила.

— Ты не говорила.

— Я говорила. В четверг. На планёрке. Ты кивнула.

Я кивнула. Конечно, я кивнула. В четверг на планёрке я кивала на всё — потому что в четверг у меня лопнул один из насосов в карантинном блоке, и три краснокнижных морских конька оказались в воде на два градуса теплее нормы, и я провела утро по локоть в резервуаре, и к планёрке от меня осталась оболочка, которая кивала.

Wayne Holdings.

Я смотрела на эти буквы и пыталась убедить себя, что это совпадение. Что в мире есть и другие Уэйны. Что холдинги называют в честь чего угодно — городов, основателей, любимых собак. Что нет никаких причин, ровно никаких, чтобы именно ЭТОТ Уэйн оказался именно в МОЁМ списке за три дня до открытия дела всей моей жизни.

Это, конечно, было абсурдом.

Я знала это так же точно, как знаю, что вода входит в лёгкие иначе, чем воздух. Алекс Вэйн не делал ничего случайно. Алекс Вэйн вообще не верил в случайности — он считал их браком в работе, ошибкой проектирования, дырой в системе, которую кто-то поленился закрыть. Если Wayne Holdings оказался платиновым партнёром «Меридианы», это означало ровно одно.

Он этого хотел.

— Сними его, — сказала я.

Пауза.

— Что снять?

— Эту строчку. Wayne Holdings. Убери из списка.

Виттория посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что предложил вычерпать море чайной ложкой. Вежливо. С заботой. С отчётливым подтекстом «возможно, тебе нужно присесть».

— Ника. Это четыре миллиона евро.

— Я знаю, сколько это.

— Это не «строчка». Это четверть бюджета на первый операционный год. Это то, что закрывает дыру, которую оставил выход семьи Фонти после смерти Карло. Это, — она понизила голос, хотя на галерее, кроме нас и ставриды, никого не было, — это разница между «центр работает» и «центр через восемь месяцев продаёт коллекцию и закрывается».

Каждое слово было правдой. В этом и заключалась проблема с Витторией — она всегда говорила правду, и всегда в тот момент, когда правда была мне особенно неудобна.

Я отвернулась к стеклу.

Ставрида сделала ещё один оборот. Свет рассыпался по полу. Где-то внизу, в глубине, у самого основания аквариума, лежал, свернувшись в расщелине искусственной скалы, наш главный обитатель — гигантский тихоокеанский осьминог, которого технический персонал между собой звал Карло, а я — никак, потому что давать имя осьминогу, который проживёт от силы четыре года, мне казалось слишком грустным занятием для человека, который и так слишком много времени проводит, прощаясь.

Карло. Конечно, Карло.

Старик бы посмеялся.

— Откуда деньги, — сказала я.

— В смысле?

— Wayne Holdings. Как они вообще на нас вышли? Мы не размещали платиновый пакет в открытую. Это был закрытый круг. Приглашения.

Виттория помолчала. И в этой паузе я услышала больше, чем хотела.

— Они не выходили на нас, — сказала она наконец. — Они выходили на семью Фонти.

Я обернулась.

— Что.

— Доля. — Она говорила осторожно, как сапёр. — Та, что висела после смерти Карло. Себастьяно полгода не мог её ни продать, ни оформить, потому что наследство в споре. И тут появляется покупатель на всё разом — выкупает обязательства Фонти перед центром и заходит как платиновый партнёр. Чисто. Быстро. Дорого. Юристы сказали — лучшее, что могло с нами случиться. Я тоже так сказала. Ты, — она сделала аккуратную паузу, — кивнула.

Я очень медленно положила планшет на перила.

Так вот как это работает. Не звонок. Не письмо. Не «Ника, нам нужно поговорить» спустя три года. Нет. Это было бы слишком просто, слишком человечно, слишком — нормально. Алекс Вэйн не возвращается в чью-то жизнь через дверь. Он покупает здание.

Он не написал мне ни строчки за три года. Зато выкупил долю в деле всей моей жизни и вписал себя в мой список платиновым партнёром, и сделал это так аккуратно, что я узнала об этом за три дня до открытия, из третьей колонки Excel, стоя над аквариумом и разговаривая со ставридой.

Это было так на него похоже, что мне захотелось засмеяться.

И заплакать.

И, может быть, утопить кого-нибудь в карантинном резервуаре, желательно — самого Алекса Вэйна, желательно — медленно.

— Сними его, — повторила я.

— Ника —

— Я найду четыре миллиона. Я найду четыре миллиона за три дня, я найду их под камнями, я найду их во сне, я продам собственную диссертацию по частям, но я не возьму ЭТИ деньги.

Виттория не двинулась. Она смотрела на меня тем долгим взглядом, которым смотрит человек, видящий гораздо больше, чем ему говорят. Виттория знала про Алекса ровно то, что знали все: что когда-то, давно, до фонда, до «Меридианы», у директора Соколовой была какая-то история с каким-то очень богатым мужчиной, которая ничем не кончилась. Подробностей она не знала. Я никому не рассказывала подробностей. Подробности я держала там же, где держу данные по неопубликованным экспедициям, — в защищённой папке, к которой нет доступа ни у кого, включая, в плохие дни, меня саму.

Но Виттория была умна. И сейчас она складывала два и два, и я видела по её лицу, что сумма ей не нравится.

— Это тот самый Уэйн, — сказала она.

Не вопрос. Утверждение. Как и у меня минуту назад.

Я не ответила. Это и был ответ.

Виттория медленно выдохнула, провела рукой по идеально гладким волосам — её единственный жест, выдающий, что она тоже человек, — и сказала очень тихо, очень спокойно, тем тоном, которым говорят с человеком, стоящим на краю:

— Хорошо. Допустим, я сниму его из списка. Допустим, ты найдёшь четыре миллиона под камнями. — Она сделала паузу. — Но ты не сможешь снять его с открытия.

— Почему.

— Потому что он уже подтвердил участие. Лично. — Виттория посмотрела на планшет, потом на меня. — Он будет здесь, Ника. Через три дня. В этом зале.

Внизу, в двух миллионах литров синевы, ставрида сделала ещё один оборот, и свет в последний раз прошёлся по моему лицу холодными дрожащими пятнами.

Три года, два месяца и одиннадцать дней.

Я всё-таки считала.

* * *

Остаток дня я провела, делая вид, что у меня нет личной жизни, личного прошлого и личной катастрофы, медленно разворачивающейся в третьей колонке Excel.

Это, к слову, навык. Серьёзный, отдельный, нигде не сертифицируемый навык — функционировать на высоком профессиональном уровне, когда внутри тебя обрушивается шахта. Я освоила его в совершенстве за последние пять лет. Думаю, если бы за это давали учёные степени, у меня была бы вторая.

Я провела дегустацию для кейтеринга и сказала, что фокачча суховата, хотя не почувствовала вкуса ни одного из двенадцати образцов. Я согласовала схему рассадки на триста человек и трижды поймала себя на том, что оставляю пустое место в первом ряду, и трижды его заполняла. Я выслушала главного инженера по поводу резервного контура охлаждения и ответила что-то настолько разумное, что он ушёл довольный, хотя я не помню ни слова из того, что сказала.

И всё это время, фоном, под всем, шёл один и тот же тихий разговор, который я вела сама с собой — старая привычка, от которой я так и не избавилась, только научилась вести его про себя, а не вслух, потому что директор фонда, бормочущий под нос, производит, как выяснилось, неоднозначное впечатление.

Это просто деньги, — говорила я себе. — Деньги нейтральны. Деньги не имеют памяти. Четыре миллиона евро не помнят Сардинию. Четыре миллиона евро не помнят, как пахла его рубашка. Четыре миллиона евро не помнят тот вечер в Бостоне.

Это просто бизнес-партнёр.

Я взрослая женщина, которая управляет организацией с бюджетом в восемнадцать миллионов и штатом в двести человек. Я выступала перед Европарламентом. Я ныряла на сорок метров. Я хоронила Карло Фонти и на следующее утро вышла на работу, потому что было некому больше. Я могу пожать руку Алексу Вэйну на открытии, сказать «спасибо за поддержку проекта» ровным голосом и пойти дальше.

Я могу.

Проблема была в том, что я слишком хорошо знала собственное тело, чтобы ему врать. А тело уже всё решило. Тело помнило раньше головы — оно всегда помнит раньше. Я поняла это ещё на галерее, в ту секунду, когда прочитала строчку: руки выдали меня первыми. Большой палец сам нашёл тонкий белый шрам на левой ладони — от кораллового пореза, восемь лет назад, у мыса Корсо, — и принялся водить по нему туда-сюда, туда-сюда, как делал всегда, когда я лгала самой себе.

Я заставила себя остановиться.

Сжала ладонь в кулак.

К восьми вечера центр опустел. Дневная смена ушла, ночная заступила на пост у мониторов жизнеобеспечения, и «Меридиана» погрузилась в то особое состояние, которое я любила больше всего, — когда здание принадлежало только воде и мне.

Я спустилась в главную галерею.

Свет в зале был приглушён до синих сумерек — ночной режим, имитация глубины, в которой обитатели аквариума успокаивались и начинали жить своей настоящей, неэкскурсионной жизнью. Я подошла к стеклу. Прижала к нему ладонь — ту самую, со шрамом.

В расщелине искусственной скалы, у самого дна, в зыбком синем свете медленно разворачивался осьминог.

Карло.

Я смотрела, как он перетекает по камню — восемь рук, ни одной кости, чистая воля и чистая мысль, существо, которое решает задачи, которое узнаёт лица, которое, если верить последним работам, видит сны. Он подплыл к стеклу с той стороны и завис напротив моей ладони, и один глаз — золотисто-горизонтальный, древний, нечеловеческий и почему-то очень понимающий — остановился на мне.

— Ну вот, — сказала я вслух.

Старая привычка. Здесь, по крайней мере, меня никто не слышал. Кроме осьминога. А осьминог умел хранить секреты — лучше, чем все люди, которых я знала.

— Он возвращается.

Карло сменил цвет. Едва заметно — от красновато-бурого к более бледному, прохладному оттенку, рябь прошла по коже, как тень облака по воде. Я не знала, что это значит. Никто толком не знает, что это значит. Может, любопытство. Может, ничего. Может, просто свет.

Но мне в ту секунду показалось, что он понял.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не в восторге.

Я стояла так ещё долго — ладонь на стекле, между мной и осьминогом полметра акрила и восемь лет, и три года, и одна строчка в Excel. Море во мне молчало. Море снаружи, за стенами центра, за тонкой полосой ночного пляжа, тоже молчало — спокойное, тёмное, бесконечное, то самое, ради которого я отдала всё, что у меня было.

Глубже чем море, — подумала я. Так когда-то сказал мне один человек. Очень давно. На другом берегу другой жизни.

Я отняла ладонь от стекла.

На акриле остался влажный отпечаток — пять пальцев и ладонь, с тонкой светлой линией шрама посередине, — и он держался секунду, две, три, медленно тая, испаряясь, исчезая, пока стекло снова не стало чистым и холодным, как будто меня здесь и не было.

Через три дня он войдёт в этот зал.

И я понятия не имела, кем буду стоять напротив него, — директором Соколовой, которая построила всё это сама, или той девушкой с тридцатью килограммами за спиной, которая когда-то поднялась не на ту яхту и потеряла из-за этого голову.

Я выключила в галерее последний свет и пошла наверх, в кабинет, где меня ждали четыре миллиона евро, которых у меня не было, и три дня, которых мне не хватало, и одно имя, которое я так и не смогла вычеркнуть.

Прошлое не возвращается, говорят они.

Лжецы.

Глава 2. Стекло и

вода

Есть три способа войти в чужую жизнь.

Первый — через дверь. Постучать, попросить, ждать, пока тебе откроют. Самый честный. Самый медленный. Самый ненадёжный, потому что он зависит от человека по ту сторону двери, а люди по ту сторону двери непредсказуемы — особенно те, кому ты однажды дал повод эту дверь запереть.

Второй — через окно. Воспользоваться моментом, застать врасплох, проникнуть туда, где тебя не ждали. Быстро. Эффектно. И, как правило, заканчивается тем, что тебя выставляют тем же путём, каким ты вошёл, только быстрее.

И третий.

Третий способ — купить здание.

Я выбрал третий. Я всегда выбираю третий. Не потому, что он самый красивый, — он не красивый, в нём нет ничего красивого, — а потому, что он работает. А я человек, который интересуется только тем, что работает.

По крайней мере, так я говорил себе. Стоя на верхней палубе «Meridian», в восьми кабельтовых от берега, глядя на огни лигурийского побережья и на одно конкретное светящееся пятно в этих огнях — стеклянный купол, который не был похож ни на что вокруг, который висел над тёмной кромкой воды, как капля света, как что-то, что не должно было существовать и всё-таки существовало, — я повторял себе это снова и снова.

Это работает.

— Она уже знает, — сказал Дамир.

Я не обернулся.

— Знаю.

— Сегодня. Около полудня. — Дамир подошёл и встал рядом, на почтительном, годами выверенном расстоянии — достаточно близко, чтобы говорить тихо, достаточно далеко, чтобы я не чувствовал себя под наблюдением. За одиннадцать лет он научился этой геометрии в совершенстве. — Финальный список ушёл к ней утром. Ринальди показала ей. Реакцию я не знаю. Но знаю, что после этого она отменила обед и заперлась в кабинете на два часа.

— Она пыталась снять нас со списка.

Это не был вопрос.

Дамир помолчал.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я знаю её.

Я знал. В этом и заключалась проблема — единственная, которую я за три года так и не научился решать, хотя решал задачи и посложнее, перестраивал компании, переписывал балансы, двигал капитал через границы так, что от него оставался только чистый, упорядоченный результат. Я мог сделать почти всё. Я не мог только одного: перестать знать Нику Соколову.

Знать, что она прочитала строчку и в первую секунду перестала дышать. Знать, что её большой палец нашёл шрам на левой ладони. Знать, что она сказала «сними его» — теми самыми словами, тем самым тоном, ровным и тихим, который у неё означает, что внутри всё горит. Знать, что ей это не удалось. Знать, что она провела вечер в галерее, у стекла, разговаривая с осьминогом, потому что осьминог не задаёт вопросов и не требует объяснений, в отличие от людей. В отличие от меня.

Я знал её так, как знают вещь, которую сам себе запретил. Издалека. По косвенным признакам. По отчётам.

— Вы могли войти иначе, — сказал Дамир.

И вот тут я обернулся.

Дамир редко позволял себе такое. За одиннадцать лет — может, раз пять. Он был не из тех, кто даёт советы; он был из тех, кто их выполняет, причём раньше, чем ты успеешь их сформулировать. Если Дамир что-то говорил вслух, это означало, что он считает важным сказать это вслух, — а к мнению человека, который шесть дней в неделю молчит, стоит прислушиваться, когда он наконец открывает рот.

— Как иначе, — сказал я.

— Вы могли позвонить.

Простое слово. Два слога. Позвонить.

Я отвернулся обратно к берегу. К светящемуся пятну над водой.

— Три года назад, — сказал я, — я мог позвонить. Год назад я мог позвонить. Полгода назад. — Я смотрел на купол. — В каждый из этих дней я мог взять телефон, набрать номер, который не менялся, потому что я проверял, и сказать: Ника. И что дальше, Дамир?

Он не ответил. Это был не тот вопрос, на который у него был ответ.

— Дальше — пауза, — сказал я. — Дальше она ждёт, что я объясню три года молчания. А я не умею объяснять три года молчания. Я умею строить мосты. Я не умею говорить о том, почему я их сжёг.

Море под бортом было чёрным и спокойным. Где-то внизу, под этой чёрной спокойной поверхностью, шла жизнь, которую она изучала, — тёмная, текучая, разумная, ничего общего с миром, в котором жил я. Может, в этом всё и дело. Может, я с самого начала был сушей, а она — водой, и единственное, что нас держало, — узкая полоса прибоя, на которой мы стояли те сорок два дня. А потом прилив ушёл. И мы остались каждый в своей стихии, и звонок ничего бы не изменил, потому что звонком не отменишь физику.

Так я себе говорил.

Я хорошо умел говорить себе.

— Кофе, — сказал я. — И досье по совету фонда. Реннер, Бьянки, Себастьяно Фонти. Всё, что есть. К утру.

— Уже на столе в кабинете. — Дамир сделал паузу — ровно такую, после которой обычно следовало то, ради чего он, собственно, и затевал разговор. — Алекс.

— Что.

— Зачем мы здесь.

И вот это был хороший вопрос.

* * *

Я мог бы ответить ему ложью. У меня их было несколько, отполированных, готовых к употреблению, я носил их с собой, как запасные ключи.

Это диверсификация. Морская инфраструктура — растущий сектор, государственно-частное партнёрство, налоговые преференции, репутационный капитал. Чистая правда, между прочим. Каждое слово выдержало бы проверку любого совета директоров. Джеймс именно так и описал сделку партнёрам в Лондоне — морская инфраструктура, растущий сектор, — и партнёры закивали, потому что цифры сходились.

Цифры всегда сходятся, когда не хочешь говорить правду.

Правда была проще и не сходилась ни с чем.

Полтора года назад — нет, раньше, надо быть точным, я ценю точность, — два года и три месяца назад мне на стол лёг квартальный отчёт по одному из европейских фондов, за которым я следил. Я следил за многими фондами. Это часть работы. Но за этим я следил иначе, и Дамир это знал, и я знал, что он знает, и мы оба никогда об этом не говорили.