Штурмовик Прибылой

В конце концов он так накрутил себя мыслями, что готов был к любому развитию событий, хотя всё-таки надеялся вытащить жребий с отправкой на фронт. Там он уж дважды бывал, пусть и недолго, знал что к чему, что с чем едят, а тюремная зона – неведомое и тревожное многолетнее ожидание. А с его характером, ставшим в последние годы неуравновешенным и вспыльчивым, ещё неизвестно, чем оно может закончиться. Так что уж лучше фронт, а после него, как сказал адвокат, уголовное преследование по ходатайству военных приостанавливается, а полностью прекращается после награждения фигуранта госнаградой, завершения СВО или утраты здоровья или жизни. И самое заманчивое положение в череде вариантов – завершение СВО, от которого будет хорошо не только ему.

Об этом Семён коротко сообщил Ольге, когда следователь устроил ему встречу с ней. Хотя они говорили через стекло и в микрофоны, но Прибылой хорошо видел её испуганные зелёные глаза, общее скорбное выражение побледневшего лица, пытался взглядом ободрить, даже пытался улыбнуться.

– Я знаю, мне Маргарита Леонидовна говорила об этом, после того как её вызывали к следователю. Она сказала, что ты дал согласие отправиться на фронт, а я переживаю, не знаю, что лучше. Не хочу, чтобы ты шёл на войну! Понимаешь, не хочу… Я боюсь за тебе, просто дрожу. Уж лучше на зоне отбыть срок, чем подвергать себя смертельному риску. Ты о нас подумал?

– Оль, а я решил, что так будет правильно, – сказал он прямо. – Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– Не говори так… – Она смотрела на него глазами, залитыми слезами, умоляла взглядом не ходить на фронт.

– Женька знает? – спросил он её о сыне, никак не реагируя на жесты и мольбу.

– Да. Переживает.

– Пока меня не будет, держись Маргариты, – сказал он, как о решённом. – Она хоть чужая тебе, но в трудную минуту не бросит.

– Ко мне мама скоро приедет, а я, наверное, пойду работать.

– Не спеши с работой. Посмотрим, как всё обернётся. Тогда и решишь. Никуда работа не убежит.

Они бы говорили и говорили, но им отключили микрофоны, и подошедший сержант пришёл за Семёном. Он оглянулся, стараясь бодриться, и лишь успел слегка коротко махнуть жене и смотрел на неё, чувствуя наворачивающиеся слёзы, прекрасно понимая, на что он подписывается, и зная, где ему предстоит воевать. По существу, это билет в один конец, и ему очень сильно повезёт, если его тяжело ранит, он выживет и вернётся в семью. Но и дать попятную он не мог позволить себе, потому что был настроен на любой конец, чем гнить на зоне без конца.

7

Всё это время Маргарита Леонидовна не находила себе места из-за бед, свалившихся на её голову. Иногда она задумывалась и вспоминала жизнь с Германом Михайловичем, когда семейный быт был размерен, всё работало по установившемуся неспешному порядку. Она не знала, что происходит у мужа на работе, могла только догадываться, но совсем не вникала в подробности, считая, что это не женское дело – вмешиваться в его дела. Её обязанности – дом, хозяйство, забота о семье, чтобы все вовремя питались, вовремя уходили и приходили с учёбы и со службы. Теперь же, после пропажи дочери и кончины мужа, всё смешалось, и в худшую сторону. Неприятности спешили одна хлеще другой, а последняя так и вовсе непостижимая. Зять, отец её внучки, – убийца! Могла ли она когда-нибудь предположить, что подобное может произойти в её семье?! Да, именно в её, потому что она считала и Прибылого родственником. И теперь, если уж так получилось, болела душа и за него. Она не понимала, как взрослый мужчина, отец двух детей, мог решиться на такое преступление – с ножом наброситься на человека. Пусть и на гадкого, преступника, по сути, но зачем Семён взял на себя роль судьи, почему не мог сдержаться? В конце концов, есть полиция, уж худо-бедно разобрались бы, задержали бы, уличили авантюриста в подлоге и наказали его.

Поэтому Маргарита не поверила, да и не могла сперва поверить словам рыдающей Ольги, сообщившей жуткую новость в тот злополучный день. Ольга начала что-то объяснять, а Маргарите казалось, что она говорит о каком-то другом человеке, а не о Семёне. Он, конечно, мог выкинуть фортель, но чтобы такой! Она могла долго клеймить зятя, но в какой-то момент вдруг поняла, что во всём этом есть и её вина, и вина всей их семьи. Ведь не попади он к ним, не женись на Ксении, то жизнь бы сложилась у парня наверняка по-иному. Она никогда не могла упрекнуть его в неуважении, хамстве, стяжательстве. Ведь иной хлыщ, явись в обеспеченную семью, круговерть бы устроил, но Семён не такой, всегда отказывался от всего, что чуть ли не силой предлагали ему. Он всё видел и понимал, терпел до поры ветреность Ксении, хотя и пытался подстроиться под неё, даже понять, но в конце концов взбунтовался и отправился на фронт. Ну кому ещё может прийти в голову эта глупая идея: добровольно подставлять себя под пули? Только такому, как Семён. Ему это не впервой. И что в итоге: психанул, съездил и вернулся с подбитой ногой, и чего добился? Что жена загуляла и помахала ему ручкой!

Маргарита хотя и осуждала теперь зятя, но всё равно своё осуждение принять душой не могла, даже если попыталась бы собрать весь его негатив в кучу: «Доброты, порядочности в нём всё равно больше. Просто ему почему-то всегда не везло в жизни, или не те люди попадались на пути, и в этом есть и моя вина. Вот взять теперешний случай. Не будь злосчастной квартиры, ничего бы и не случилось. А так Ксения засветилась, похвалилась перед подонком, а не подумала о последствиях. Герман Михайлович был умным отцом, наперёд думал, в том числе и о своей дочери, только она сама о себе не заботилась – ветер в голове гулял. Прости, дочка…» Маргарита вспомнила Ксению и заплакала, и слёзы её не могли показать глубину её тревог и переживаний – того, до конца пока не понятного состояния, когда пытаешься наладить жизнь, переломать невзгоды, а они будто сами по себе с необыкновенной лёгкостью появляются вновь и вновь. Это более всего и огорчало, постоянно обрывало чувства, заставляло думать о том, что всё, что бы она ни делала, всё делала напрасно. И это походило на заколдованный круг. И как выбраться из него, она до конца не знала, но и сложа рук сидеть не хотелось.

В тот раз, когда только узнала о «подвиге» Семёна, она сразу задумалось о самой Ольге. Ей-то как теперь быть? Ведь вряд ли Семён отделается лёгким испугом – впереди их ждала долгая разлука, а Маргарита теперь знала, занимаясь Виолкой, что такое воспитывать одной ребёнка. А вот вместе жить – иное дело. Сказала об этом Ольге, а та не отказалась, но и не согласилась, вспомнив о сыне, не очень-то обрадовавшись такому предложению.

– Подумай… – не стала сильно нажимать Маргарита. – А вашу квартиру могли бы сдавать. Потом могли сдавать и Виолкину. Я имею на это право как опекунша внучки. Сдавали бы вполне официально, чтобы самим меньше заморачиваться.

– Можно, конечно, подумать… – замялась Ольга, но не сейчас, когда ещё неизвестно, в какую сторону всё повернётся. Да и не уверена я в сыне: вот он точно не захочет переезжать.

– Но тебе трудно будет одной!

– Пойду работать. Мама обещала ко мне приехать, если понадобится. Она ведь недавно на инвалидность вышла – с Анюткой посидит на первых порах. Потом дочку в ясли устроила бы или, попозже, в детский сад.

– Не так-то легко сейчас работу найти даже в Сарматове, а в нашем Заречье так вообще безнадёга с этим делом.

– Ну, какую-нибудь простую, думаю, найду.

– А с простой и нечего связываться. Хотя решай сама, – внутренне осердившись, но не показав этого, вздохнула Маргарита. – В любом случае всегда помогу, чем могу.

– Спасибо, Маргарита Леонидовна! Виолка поправилась?

– Да, в школу пошла, но пару деньков всё-таки полентяйничала. Жалко мне её. Когда всегда со мной была, горя я не знала, а теперь постоянно переживаю за неё, особенно, когда в школе бывает. Провожу её, а сама места не нахожу от забот: помыла ли руки после туалета и перед едой, не бедокурит ли на переменах, слушается ли учительницу и не ловит ли «мух» на уроках. Всё заставляет переживать меня. Сиротка же она без матери, а теперь ещё и с отцом беда случилась.

– Будем надеется на всё лучшее.

«Ольгу можно понять, – поговорив, резонно подумала Маргарита. – Любая женщина хочет быть хозяйкой в своём гнёздышке. Это уж так мы устроены. Ну, ничего, время покажет, кто из нас прав!» Нет, у неё не имелось обиды на Ольгу, да и не могло быть. И квартирой теперь она не вправе распоряжаться, потому что квартира теперь принадлежит её семье, и они вправе поступать с ней так, как им захочется. Так когда-то решил Герман Михайлович, а если он решил, значит, так и будет. А всех денег не заработаешь, всего не захватишь. Что это так, Маргарита по-настоящему убедилась после случая с дочерью. Уж на что она была хваткая, но не помогла ей хватка, если всё так печально закончилось. Теперь – одно к одному – неизвестно, что будет с Семёном.

Даже не внесло окончательной ясности сообщение Евсея Евгеньевича; его телефон она тоже нашла в записной книжке мужа, когда понадобился хороший адвокат для Семёна. Если был телефон, значит, что-то связывало мужа с этим человеком со странной фамилией Ветер. Но что бы она ни значила и как к ней ни относись, но в любом случае Маргарита держала с адвокатом дистанцию, наученная постыдным опытом общения с прежним адвокатом Померанцевым. Поэтому, предварительно всё-таки узнав его отношения с Германом Михайловичем и не заподозрив ничего подозрительного и негативного, дала согласие на сотрудничество, оформила официальный договор, отвалив довольно круглую сумму. И первым его сообщением было сообщение об указе Президента, сказанное таким тоном, будто это был его собственный указ:

– Маргарита Леонидовна, спешу сообщить вам, что вышел указ о привлечении подследственных к добровольной мобилизации и подписании ими договора с Министерством обороны, что освобождает их от уголовного преследования, и Семён Иванович дал согласие воспользоваться этой возможностью.

Она задумалась и ответила:

– Радоваться-то нечему: ещё неизвестно, как всё выйдет на самом деле и где выгадаешь, а где прогадаешь, и что безопаснее: несколько лет провести в заключении или получить пулю в первом же бою.

– Всё это так, но это его воля, и я всё сделал, чтобы он сделал выбор. Думаю, это неплохой выбор!

«А сам-то ты отправил бы своего сына, будь он у тебя, под пули или всякими путями постарался облегчить его участь, а то и вовсе «отмазать?» – подумала она и сказала:

– В любом случае вам спасибо за общее содействие… Остаёмся на связи.

Коротко поговорив с адвокатом, Маргарита невольно задумалась, вспоминая недавние разговоры, и вдруг поняла, что они ни о чём, а все потуги Ольги, адвоката, её самой – это всего лишь бесплодное успокоение души. Как если пришлось бы держать перед кем-то ответ на вопрос: «А как ты помогла отцу своих детей (мужу, подзащитному)?» – каждый бы из них был вправе уверенно сказать: «Я сделал или сделала, что мог или могла». И ведь не возразишь, а лишь промолчишь и согласишься с неутешительной мыслью: «А сделать-то ничего никто не сумел». И если адвоката будет не в чем укорить, то для остальных-то этот вопрос покажется колким.

8

Арест Прибылого перепутал планы Антона Безрукова. В ближайшие дни он собирался пойти с невестой в загс и подать заявление о бракосочетании, а после с Семёном и Ольгой отметить это событие. Лучше бы, конечно, сходить в ресторан, но Прибылым некому отдать дочку на временное попечение. Был вариант с Маргаритой, но у той самой голова распухла от Виолки. Но и с собой не возьмёшь годовалую малышку, а возьмёшь, то будут проблемы, а хотелось относительно спокойно пообщаться, порадоваться событию. Но теперь эти хлопоты и заботы оказались бесполезными. Придётся и заявление подавать, и устраивать свадьбу без Семёна, которого Антон собирался взять свидетелем. Теперь всё, связанное с ним, отменялось. А ему очень хотелось познакомить друга со своей Антониной, о которой он несколько раз упоминал вскользь, вроде бы несерьёзно. Сказал только, что её имя созвучно с его именем, что познакомился с ней в военкомате, когда оформлял денежное довольствие, а она – в этот момент Антону всегда хотелось горестно вздохнуть – тоже оформляла, только документы на погибшего мужа. Было это летом, когда Антон вернулся после ранения. У Антонины имелся десятилетний сын, но в это было трудно поверить, глядя на стройную девушку – так ему, по крайней мере, казалось. И вообще она была какая-то светлая: волосы, глаза, руки, только губы показались необычно красными, словно у обиженного человека.

Она хотя и была в трауре, но, познакомившись с Антоном, помаленьку-полегоньку, встречаясь с ним, оттаяла. Начала улыбаться. И как-то так сложилось, будто само собой, что она привязалась к нему, а когда уехали на дачу мать с сыном, то он жил у неё почти до самой школы, когда мать с внуком возвратились в город. Первое время Антон не верил в её привязанность, не понимая, как женщина, совсем недавно потерявшая мужа, забыв обо всём на свете, словно никогда не видела мужчин, привязалась к нему. Да и он-то зачем ей нужен, косорукий? Но когда она призналась, что не видела мужа почти два года с сентябрьской мобилизации 2022 года и ни разу за это время не изменила ему, терпеливо подавляя тоску, от которой иногда хотелось удавиться, дожидаясь и дожидаясь его возвращения, но вместе его самого пришёл цинковый гроб. И что ей оставалось тогда делать? Оставалось встретить Безрукова. И встретила в военкомате, и он, словно оправдывая фамилию, оказался ну… не безруким, а раненным в руку. Но это её не смутило, а смутил тоскливый и зовущий взгляд, перед которым она не устояла.

С тех недель всё и началось по-настоящему. Антон о своих планах с ней загодя не говорил Семёну, хотел ему сделать сюрприз, но теперь всё сорвалось. Это и огорчало. Тем более что одно событие наложилось на другое, и это «другое» заставило задуматься. Он словно с обратной стороны посмотрел на Прибылого и, на какое-то время отбросив фронтовую привязанность, заметил в нём сильно изменившийся характер. В окопах на передней линии он был иным человеком, хотя тогда Антон мало знал его, но и тех немногих эпизодов было достаточно, чтобы понять его сущность. Ведь на фронте человек очень быстро раскрывается, даже если он молчун, но даже и молчун проявляет свою сущность поступками. И, судя по ним, Антон ни разу не усомнился в сержанте Прибылом, разве только его «командировка» в распоряжение начбата пошатнула на короткое время мнение о нём. Но он у майора не задержался, вернулся с повышением в звании и получил под своё начало отделение. И эта маленькая начальная должность никак на него не повлияла, все уважали его совестливость и неумение выслуживаться перед начальством. А как о нём заговорили, когда он спас пленного «укропа», хотя вполне мог прикончить его, но, значит, Бог в душе есть – не позволил отнять жизнь у беззащитного. Так что же теперь произошло, когда он поднял руку на человека, и не просто поднял, а совершил преступление, лишив его жизни? Да, человек этот, похоже, был поганец из поганцев, но всё равно, даже из-за угрозы расправиться с детьми, вправе ли он был совершить суд над ним тогда, когда он ещё не совершил ничего? Антон пытался понять, что двигало Семёном в ту роковую для него минуту, и не мог найти объяснения. Вспомнился эпизод в кафе, когда трое оболтусов пытались наехать на них, и как тогда Семён вскипел, готов был уже на многое: ведь неспроста сунул руку в карман, якобы хватаясь на нож.

Антон не из пустого любопытства пытался понять Прибылого. Хотелось по-простому сослаться на участие в боях, мол, повлияла неутешительная подноготная войны: страдания, пот, кровь и слёзы, но ведь не у него одного это всё было, и он совершил то, что совершил. Конечно, во многом повлияло поведение жены, общая атмосфера в семье Чернопутов. Он, насколько понимал Безруков, оказался в ней посторонним элементом, от этого вся жизнь его смешалась, начиная от первого побега из семьи на фронт и заканчивая теперешним случаем. Семён, наверное, и сам не понимал этого, но это было так, и взгляд со стороны только подтверждал реальность. Размышляя о товарище и придя к неожиданному для себя заключению, Антон окончательно понял, что это не вина Семёна, а его беда, а попавшим в беду людям всегда помогают. Без этого нельзя. Именно поэтому Антон, как только ему позвонила рыдающая Ольга и сообщила о товарище, тотчас сам позвонил знакомому из УМВД и попросил узнать о задержанном Прибылом и хоть что-то прояснить. Сказав, что перезвонит, тот пропал на час, но всё-таки нехотя отозвался:

– Думаю, переживать особенно не стоит… Твой кореш признался во всём, сам вызвал полицию. Уж так совпало, что к этому дню в Москве приняли закон, по которому находящихся под следствием можно мобилизовать на СВО, при их согласии, конечно. У твоего знакомого уже есть туда две ходки, так что и третья не помешает. Больше у тебя ничего нет ко мне?

– Нет, спасибо! – Антон поблагодарил и понял по тону, каким спросил напоследок бывший подчинённый брата, теперь занявший его место, что больше никогда не позвонит, не будет мельтешить перед чужим, в общем-то, человеком, последним вопросом всё сказавшим.

Разобравшись с собственными мыслями и чувствами, Антон при первой же встрече с Антошкой назначил дату, когда подадут заявку в загс, а потом распишутся. Он знал, что порадуется его мать, отец, повторно закодировавшийся, теперь сказав, что навсегда, потому что и самому тошно стало. Безруков уже жил у Антонины, благо квартира позволяла, сдружился с его сыном Егором, первое время называвшим Безрукова дядей Антоном, а потом просто Антоном, как ровесника. Общаясь с ним – подвижным и непоседливым, играющим за местную детскую футбольную команду – Антон всё чаще вспоминал Ольгиного сына, Женьку, и Семёна с ними, и вполне очевидно выходило, что в этом у них схожесть судеб. Только в одном различие: судьба не подарила тестя в лице Чернопута, не устроила проверку на прочность, если можно так сказать о судьбе Семёна, за которого Антон всё более переживал, понимая: случись что, другого такого Семёна у него не будет.

А заявку в загс Антон с Антониной подали и очень сожалели, что Ольга и Семён не погуляют у них на свадьбе.

9

О многом передумал Семён Прибылой в эти дни, но ничего не знал о переживаниях Антона, о скорой его свадьбе. Другое его больше беспокоило: своя собственная судьба. Уж середина октября, а он всё валялся на шконке. Его изредка водили к следователю, он знал, что завели дело против матери Терентьевского, но его это сильно не волновало. Другой вопрос терзучил: «Когда отправят на СВО?» Он спрашивал об этом, но Соловьёв лишь хмыкал:

– Не спешите… Любой документ должен вылежаться.

– Резину протянем, и СВО закончится, и отправится тогда зека Прибылой по этапу! – говорил Семён, позволяя сказать о себе в ироничном ключе.

– Не будьте эгоистом, подследственный Прибылой! – В тон отвечал следователь. – Вы что, хотите, чтобы война бесконечно тянулась? – И добавлял уже серьёзно: – Давно бы пора ей закончиться – сколько бы жизней сохранили. А насчёт своей судьбы не беспокойтесь. Команда желающих повоевать почти сформировалась, так что скоро повезём вас в военкомат на медкомиссию и прочие процедуры. Так что всё нормуль, Семён Иванович! Готовьтесь! «Шторм V» ждёт всех желающих.

– Это что-то новенькое, два года назад, когда утопал в грязи окопов под Временной такого подразделения что-то не помню? И какие задачи стоят перед этим «Штормом?»

– Штурмовать позиции противника. Не хило, да?

– Откуда это известно?

– Нас проинформировали, чтобы мы своим подследственным разъяснили, чтобы они потом в отказ не пошли. Ну так что? Ещё есть время дать задний ход…

– Что-то раньше такого не слышал от вас.

– Слышали, слышали, Семён Иванович, но мимо ушей пропустили, поэтому и не поняли. Так что готовься стать штурмовиком. А что, всегда на виду, о них только и говорят по телевизору: то город на Донбассе освободили, то два села под Курском отбили. – Он взял лист с каким-то текстом. – Вот, могу зачитать. Слушайте: – В отличие от Шторм Z, контракты Шторм V заключаются на 1 год с автоматическим продлением до окончания СВО. Особенность этих контрактов заключается в том, что участники выходят из ИК по условно-досрочному освобождению (УДО), а не по помилованию, так же, как и подследственные из СИЗО получают условное освобождение по недавнему принятому закону. Такие бойцы приобретают статус военнослужащего, заключившего договор. Полное освобождение и погашение судимости такие люди получат только в случае получения госнаграды или увольнения по основаниям, которые разрешены в военное время: конец войны, потеря здоровья или достижение предельного возраста. Это намного более жесткие условия, чем те, которые предлагали заключенным ранее. И ещё: с такой категорией лиц, как у вас, заключают не контракты, а именно договора, в которых вы обязуетесь бесплатно защищать Родину взамен снятия судимости или прекращения следствия по вашему делу.

– Вот и прекрасно! – долбанул по столу кулаком и прищурился Семён. – И нас по телевизору покажут! – От такого подробного объяснения Семён налился весёлой злостью: – Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Уж быстрее бы отправили!

И точно. Не прошло и двух дней, как после завтрака дверь камеры распахнулась и два конвойных сержанта-казаха с женскими лицами появились в проёме, и один из них пискляво объявил:

– Подследственный Прибылой, на выход с вещами!

А из вещей у него только куртка-ветровка с затёртыми следами чужой крови. Всё, что было на себе, в том и провалялся почти две недели. Махнув на прощание сидельцам, он торопливо вышел из камеры, послышалась привычная команда: «Руки за спину. Лицом к стене!» Подчинился – дело привычное – и подумал: «Неужели сегодня это закончится?!»

Его отвели на первый этаж, где уже находилось несколько помятых личностей – будущих воинов. Их построили в шеренгу, и начальник СИЗО коротко объяснил:

– Граждане подследственные! Здесь собрали тех, кто изъявил желание отправиться на фронт. Сейчас вы проедете в военкомат, где пройдёте медкомиссию, и тем, кто окажется годным к воинской службе, предложат подписать договор. В отношении таких следствие будет приостановлено. Кто окажется негодным – вернётся в изолятор. Сейчас вас отвезут на служебной автомашине в военкомат. Думаю, лишний раз напоминать не надо, что вы поедете под охраной.

Оказавшись в автозаке, где набралось полтора десятка хмурых мужиков, Семён исподволь оглядывал их, пытаясь отгадать, по какой они статье оказались под следствием. У всех ли у них 105-я, как у него, или какие-то иные, более мягкие. Исподволь он рассматривал их и радовался даже относительной свободе и тому, что вырвался из угрюмого застенка, но и переживал из-за ноги. Вдруг хирург прицепится, завернёт – и что тогда? Край жизни?

Проверив зрение и слух, проверив физиологические рефлексы у невропатолога, Семён дошёл да хирурга – пожилого, губастого и волосатого, похожего на священника, только в белом халате. Он издали наблюдал за ним, пока дожидался очереди у других врачей, и не заметил, чтобы он придирался. Семён не слышал, о чём спрашивал хирург, а если и спрашивал, то не выходя из-за стола. И всех заставлял приседать. И это порадовало Прибылого. Уж чего-чего, а приседать он любил: приседания – его любимое упражнение на утренней зарядке, особенно после ранений. И тем более сейчас, когда похудел в изоляторе. Он бы, наверное, мог соврать, утаить, что имеет ранение ноги, но, когда подошёл к столу хирурга и на вопрос: «Переломы, ранения есть?» не смог этого сделать: «Ранение ноги было…» – сказал он таким голосом, будто подписывал себе приговор. Доктор вышел из-за стола, осмотрел покалеченную ногу, спросил:

– Воевали?

– Да. По мобилизации.

– Давно?

– Почти два года назад…

– Присядьте несколько раз.

Прибылой легко, без видимых усилий поприседал в хорошем темпе, про себя досчитал до десяти, и был остановлен:

– Достаточно! Боли не беспокоят? Инвалидность оформляли?

– Не беспокоят… После госпиталя на год давали – мороки больше. Весной сняли! – И умоляюще посмотрел на доктора, будто сказал ему: «Ну, подпишите годность, не мучьте. Никак мне нельзя возвращаться на нары».

– Тяжело вам придётся, – знающе предупредил он, и Семён понял, что его предупреждение сравни одобрению. – Знаете ли вы, в какое подразделение вас направят?

– Мне всё равно, в какое, лишь бы не возвращаться… А вообще-то знаю.

Более ни о чём не спросив, доктор расписался в «бегунке» и сказал, поманив ухоженными пальчиками: «Следующий!» Семён поспешно отошёл к другому столу, где сидел председатель медицинской комиссии, поставивший свою подпись, после быстренько оделся и оказался перед общевойсковым упитанным капитаном, отдал ему медкарту осмотра, а тот указал на соседний стол – мол, присаживайтесь – и подал бланк для поступающего на службу: