Искры в пепле: скрытое пламя.

— Это запах тяжелого мужского труда и честного заработка, хозяйка, — хрипло хохотнул наемник, но тут же схватился свободной рукой за пробитые ребра с громким, болезненным шипением. — Не придирайся. Монеты не пахнут.

Она поглубже вдохнула чистый воздух, залезла рукой внутрь и вытащила из-под грубой, свалявшейся кожаной стельки небольшой, но увесистый холщовый мешочек. Развязав тесемку, Элиана увидела тусклый, завораживающий блеск. Десять серебряных и два золотых. Ровно столько, чтобы безбедно оплатить два месяца аренды, купить целую повозку сухих дров, плотную зимнюю ткань для пеленок и, может быть, даже позволить себе немного свежего мяса на рынке.

Ее тонкие пальцы предательски задрожали. Колоссальное, нечеловеческое напряжение, стальным корсетом сковывавшее ее грудь все последние тяжелые дни, внезапно с треском лопнуло. Она крепко, до побеления костяшек сжала спасительный мешочек, прижав его к груди, и, не в силах больше стоять, опустилась на колени прямо там, на доски посреди комнаты.

Элиана категорически не собиралась плакать. Она дала себе клятву и запретила слезы еще в тот самый день, когда Рейнар вышвырнул ее за ворота Драконьего Пика. Но сейчас, глядя на этот источающий зловоние, перепачканный в грязи и крови чужой сапог, сжимая в руках чужие монеты, она почувствовала, как по ее бледным щекам безостановочно текут горячие, соленые капли.

Это были слезы невыносимого, абсолютно абсурдного облегчения. Долгожданное спасение пришло не от благородного лорда в сияющих доспехах и не от всемогущего дракона, а от израненного, циничного бродяги в провонявшей коже. Этот мир был невыносимо смешон и до жути непредсказуем.

Гаррет тактично не стал отворачиваться, но и не проронил ни единой утешительной банальности. Он просто молча, с пониманием смотрел, как мелко вздрагивают ее хрупкие плечи под грубой серой шалью, давая ей законное право выплеснуть накопившийся яд многомесячной усталости.

В этот самый момент в дубовую дверь тяжело, по-хозяйски бесцеремонно забарабанили.

— Эй, травница! — раздался с морозной улицы зычный, скрипучий бас гнома Торвальда, сопровождаемый стуком его тяжелого посоха. — Открывай давай! Время платить по счетам!

Элиана вздрогнула и быстро, жестко вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони. Она глубоко вдохнула, расправляя поникшие плечи, и тут же почувствовала, как внутри нее снова отзывается, мягко вспыхивая, тепло крошечного золотого пламени, придавая матери уверенности.

Она грациозно, забыв о боли в спине, поднялась на ноги, быстро отсчитала пять серебряных монет, а увесистый мешочек с остатком аккуратно и с уважением положила на столик рядом с изголовьем Гаррета.

— Я верну всё. До последней медной монеты, — твердо, с достоинством сказала она, глядя прямо в выцветшие стальные глаза наемника. — Как только выгодно продам свои зимние сборы на верхнем рынке.

— Даже не сомневаюсь в этом, ушастая, — криво усмехнулся Гаррет, устало прикрывая веки. — Иди уже, разберись с этим гномом. У него голос такой, будто он сейчас с голодухи проглотит наковальню.

Элиана подошла к двери, уверенным движением сдвинула тяжелый железный засов и решительно распахнула створку навстречу холодному утру. Впервые за долгие, мучительные месяцы изгнания она не чувствовала себя абсолютно, безнадежно и космически одинокой. В ее холодной, пропахшей травами лавке чудесным образом появился тот, кто, пусть и на время, разделил с ней неподъемное бремя выживания.

Это не было любовью, романтикой или великим предназначением. Это было нечто гораздо более важное для суровых реалий Межгорода — партнерство. Хрупкий, но надежный союз, рожденный из пролитой крови, нежданного долга и золотых искр, вспыхнувших в мертвом пепле.

Глава 2. Чай с привкусом стали.

Гном Торвальд стоял на пороге, напоминая нахохлившегося каменного голема, припорошенного колючим снегом. От его грубого суконного тулупа густо несло мокрой шерстью и перебродившим элем. Сизая борода, заплетенная в тугие, перехваченные тусклыми медными кольцами косички, топорщилась от мороза, а маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки подозрительно шарили по фигуре Элианы, настойчиво пытаясь заглянуть ей за спину, в спасительный полумрак лавки.

— Пять серебряных, травница, — проскрипел он, не утруждая себя даже кивком приветствия. Его голос походил на звук трущихся друг о друга мельничных жерновов. — И ни медяком меньше. Ходят слухи, что стража Верхнего яруса собирается повысить пошлину на торговлю в этом квартале, так что со следующего месяца...

— Со следующего месяца мы и обсудим следующий месяц, уважаемый Торвальд, — ровным, ледяным тоном перебила его Элиана. Страх неожиданно отступил, и в ее голосе, к её собственному удивлению, вдруг проснулись властные, звенящие интонации истинной хозяйки Драконьего Пика.

Она вытянула тонкую руку и с отчетливым, тяжелым звоном опустила пять полновесных серебряных монет в его широкую, шершавую ладонь.

Гном откровенно опешил. Он явно готовился к долгим, унизительным уговорам, эльфийским слезам и жалким просьбам об отсрочке. Торвальд недоверчиво покусал одну из монет желтоватыми зубами, удовлетворенно хмыкнул, почувствовав подлинный металл, но уходить почему-то не спешил. Его широкий, мясистый нос с шумом втянул морозный воздух.

— Кровью пахнет. И свежим железом, — гном сузил глаза. — Ты тут кого-то потрошишь, ушастая? Предупреждаю: если разведешь грязь или, не дай Праматерь, притащишь в мой дом криминал...

— Я целительница, Торвальд. Ко мне приходят с зияющими ранами, а не с букетами весенних фиалок, — не моргнув глазом, холодно ответила Элиана, мысленно молясь, чтобы Гаррет на кушетке не издал ни звука. — Подмастерье из мясной лавки неудачно рубанул тесаком по туше и глубоко зацепил собственное бедро. Если вас так смущает запах его крови, могу накапать вам настойки из корня валерианы и пустырника. Отлично успокаивает старческие нервы.

Гном возмущенно фыркнул, пробормотал себе под нос что-то крайне нелестное про слишком острые эльфийские языки, спрятал монеты в пузатый кожаный кошель на поясе и тяжело, оставляя глубокие следы, зашагал прочь по заснеженной, утопающей в сумерках улице.

Задвинув тяжелый железный засов, Элиана привалилась горячим лбом к холодному дереву двери и медленно, судорожно выдохнула. Сердце колотилось где-то в самом горле, отдаваясь пульсацией в висках.

— А ты умеешь складно врать, хозяйка, — внезапно разрезал тишину хриплый, надтреснутый голос Гаррета с кушетки. — «Мальчишка из мясной лавки». Трогательно. Только в следующий раз учти одну деталь: свиная кровь пахнет ржавчиной и грязью, а человеческая — медью и страхом. Гном, может, и не понял, но кто-то с более острым нюхом раскусит твою басню в два счета.

Элиана с трудом отлипла от спасительной двери, на ватных ногах подошла к столу и, наконец, позволила себе без сил опуститься на расшатанный стул.

— Если бы вы не истекали кровью на моем свежевымытом полу, я бы, возможно, придумала ложь поэлегантнее, — парировала она, устало потирая пульсирующие виски пальцами, всё ещё пахнущими антисептиком.

Она бросила взгляд на холщовый мешочек с оставшимся серебром, затем перевела глаза на наемника. Гаррет лежал расслабленно, его веки были закрыты, а дыхание стало тяжелым, но ровным. Смертельный жар, судя по испарине на лбу, начал спадать.

— Спасибо, — тихо, почти шепотом произнесла Элиана. К её собственному удивлению, это короткое слово далось ей поразительно легко. — За то, что не дали нас вышвырнуть в снег.

Гаррет не открыл глаз, лишь едва заметно, иронично дернул уголком обветренных губ.

— Сочтемся, хозяйка. Просто постарайся не отравить меня своим горьким варевом до того, как я смогу уверенно встать на ноги.

В ту ночь Элиана впервые за долгое, мучительное время спала глубоко и без привычных тревожных сновидений о прошлом. Малыш внутри нее тоже затих, словно убаюканный мерным, тяжелым дыханием спящего в соседней комнате чужого мужчины — дыханием, которое парадоксальным образом наполняло стылую, продуваемую ветрами лавку забытым ощущением безопасности.

Зима в Межгороде не имела абсолютно ничего общего со сверкающими, хрустальными снегами и чистым воздухом Севера. Здесь она походила на грязную, промерзшую до костей уличную бродяжку, которая безжалостно кусает за обнаженные пальцы, плюется едкой угольной пылью и норовит забраться ледяными когтями прямо под воротник.

Прошло ровно три недели с той безумной ночи, как израненный Гаррет рухнул на порог лавки «Зеленый лист».

Элиана стояла у широкого стола, пытаясь рассортировать хрупкие стебли сушеного зверобоя, и тихо, сквозь стиснутые зубы ругалась на эльфийском. Её живот, который, казалось, за последние дни совершил немыслимый скачок в размерах, неумолимо мешал дотянуться до дальнего края столешницы. Смещенный центр тяжести и ноющая боль в пояснице превращали некогда грациозную эльфийку в неуклюжую, медлительную медведицу.

Раздался громкий скрип открываемой входной двери, и вместе с ним в полутемную каморку ворвался плотный клуб густого морозного пара.

Гаррет перешагнул порог, неся на левом, здоровом плече огромную охапку свеженаколотых березовых дров. Его правая рука, всё еще надежно зафиксированная в тугом лубке, покоилась на кожаной перевязи. Наемник сгрузил тяжелые поленья у печи с таким пугающим грохотом, что пара сухих пучков ромашки жалобно сорвалась с потолочной балки.

— Я же просила не хлопать дверью так сильно, — страдальчески вздохнула Элиана, упираясь ладонями в поясницу и с невероятным трудом разгибая затекшую спину. — От этого сотрясаются полки со склянками. И вообще, вам категорически нельзя поднимать тяжести! Внутренние швы только-только затянулись.

— Швы затянулись еще неделю назад, исключительно благодаря твоей чудодейственной мази, которая воняет так, словно в ней неделю назад сдох старый скунс, — невозмутимо отозвался Гаррет. Он привычно стряхнул налипший снег с тяжелых сапог и подошел к медному умывальнику. — А дрова сами себя не наколют. Если я буду целыми днями лежать на твоей скрипучей кушетке, как изнеженный столичный барон, мы тут замерзнем насмерть к утру.

Он щедро плеснул ледяной воды в лицо, фыркая и отфыркиваясь, как большой дикий кот. Элиана наблюдала за ним со странным, щемящим чувством в груди.

По всем неписаным законам логики Межгорода, как только Гаррет смог уверенно встать на ноги, он должен был молча забрать остатки своих денег из тайника и бесследно исчезнуть в лабиринте грязных улиц. Но он остался. Сначала небрежно оправдывался тем, что на улице «слишком скользко для раненого колена». Потом — что ему жизненно необходимо убедиться, что те двое наемников из переулка не вернутся закончить начатое.

А теперь он просто, без лишних слов, взял на себя всю тяжелую физическую работу в лавке. Он колол упрямые дрова, таскал тяжелые ведра от обледенелого дворового колодца и одним своим мрачным, свирепым видом безотказно отпугивал от «Зеленого листа» мелких воришек, наглых стражников и местных пьянчуг.

Соседство с циничным наемником оказалось... пугающе комфортным. Гаррет никогда не лез в душу грязными сапогами, не задавал неудобных вопросов о её роскошном прошлом и ни разу не спросил, где носит отца её ребенка. Он был практичен до неприличия, прямолинеен и обладал весьма специфическим, мрачным чувством юмора, которое неожиданно стало для Элианы лучшим противоядием от накатывающей по вечерам черной меланхолии.

— У тебя молоко убежало, ушастая гордячка, — буднично заметил Гаррет, насухо вытирая мокрое лицо грубым вафельным полотенцем.

Элиана испуганно ахнула и неуклюже метнулась к раскаленной печи. В небольшом чугунном котелке действительно злобно шипело и пенилось драгоценное козье молоко с медом и имбирем, которое она бережно варила для себя. В панике схватившись за металлическую ручку котелка, она напрочь забыла про прихватку.

Горячий металл жестоко обжег тонкую кожу пальцев.

— Ай! — вскрикнула она, рефлекторно отдергивая руку.

В ту же секунду резкий испуг и боль матери по невидимой связи передались нерожденному ребенку. Живот Элианы резко, болезненно свело фантомной судорогой, и из ее обожженных, покрасневших пальцев, абсолютно помимо ее воли, вырвался сноп ярких, ослепительно-золотых искр. Магический огонь с громким треском ударил в черную чугунную стенку печи, оставив на ней глубокий, оплавленный, пульсирующий светом след.

В маленькой лавке повисла мертвая, звенящая тишина. Только сбежавшее молоко предательски шипело, заливая раскаленные угли белой пеной.

Элиана в животном ужасе замерла, судорожно спрятав виноватые, дрожащие руки за спину. Сердце ухнуло куда-то в пятки, пробив пол. Он увидел. Теперь он точно всё понял.

Любой, даже самый необразованный житель континента прекрасно знал, кому принадлежит магия жидкого золотого пламени. Полукровки от Истинных драконов Юга стоили баснословных, немыслимых денег на черном рынке. Наемник, привыкший выживать за счет продажи своего клинка, просто не мог не понимать, какой колоссальный куш сейчас стоит перед ним в этом убогом подвале.

Гаррет медленно, очень медленно опустил полотенце. Его холодные стальные глаза скользнули от светящейся, оплавленной печи к смертельно побледневшему лицу Элианы, а затем — к ее выпирающему животу, который она инстинктивно пыталась закрыть локтями.

Воздух в комнате стал густым, тяжелым от повисшего напряжения. Элиана лихорадочно, с холодным расчетом загнанного зверя просчитывала, успеет ли она дотянуться до короткого костяного ножа, спрятанного под столешницей слева.

Наемник сделал два бесшумных шага к ней. Спокойно взял со стола забытую холщовую прихватку, неторопливо обмотал ею свою широкую здоровую ладонь и без малейшей суеты снял брызгающий шипящий котелок с огня, аккуратно поставив его на деревянную подставку.

— Знаешь, — нарушил он тяжелую тишину совершенно ровным, обыденным тоном, от которого хотелось плакать, — если твой пацан каждый раз будет устраивать такое фаер-шоу, когда ты обжигаешь пальцы, нам придется разориться на качественную железную посуду. Эта дешевая глина долго не протянет.

Элиана часто заморгала, отказываясь верить собственным заостренным ушам.

— Вы... вы не спросите? — голос сорвался на жалкий писк.

— О чем? О том, почему беременная эльфийка прячется в клоповниках Межгорода и плюется настоящим драконьим огнем? — Гаррет усмехнулся, расслабленно прислонившись мощным бедром к столу и скрестив руки на груди. — Хозяйка, я наемник. Мое ремесло — махать куском железа за деньги, а не ковыряться грязными руками в чужих высокородных семейных драмах. Судя по тому, что ты выживаешь в этой промерзшей дыре, а не нежишься на шелках во дворце, папаша оказался тем еще беспросветным ублюдком. И судя по твоему лицу сейчас, ты боишься меня гораздо больше, чем его.

Он протянул ей теплую глиняную кружку со спасенным молоком.

— Выдохни и успокойся. Твои тайны — это только твои тайны. Я не торгую женщинами и не продаю детей. Даже если эти дети могут случайно спалить мне брови.

Элиана дрожащими, непослушными пальцами приняла кружку. Горячее молоко согревало озябшие ладони, но еще больше её заледеневшую душу согревали его простые слова. В этом грязном, жестоком мире, где родной клан готов был сжечь её на костре за бесчестье, а любимый мужчина вышвырнул на мороз, как предательницу, этот грубый наемник просто... принял её. Без условий. Без судов, морали и следствий.

— Спасибо, Гаррет, — прошептала она, глядя на белую пенку в кружке. На ее искусанных губах впервые за многие недели заиграла искренняя, робкая, но мягкая улыбка.

— Пей давай, мать драконов, — добродушно проворчал он, отводя взгляд, в котором на секунду промелькнуло что-то подозрительно похожее на мужское смущение. — И присядь уже. У тебя вид такой, будто ты сейчас рухнешь в обморок. Мне опять придется ловить тебя одной левой, а у меня, знаешь ли, спина не казенная.

Она послушно, чувствуя невероятную слабость в коленях, опустилась на табурет, делая спасительный маленький глоток. Сладкое козье молоко с жгучим имбирем почему-то отдавало едва уловимым привкусом стали, дыма и кожаной портупеи — запахом человека, который внезапно, вопреки всякой логике, стал её единственным щитом в этом хаосе. И, странное дело, этот горьковатый привкус ей начинал безумно нравиться.

Гаррет тем временем деловито вооружился железной кочергой и принялся с силой соскребать со стенки печи черный нагар, оставленный драконьей искрой. Металл ритмично скрежетал о чугун, и этот грубый бытовой звук странным образом успокаивал, заземлял, возвращая Элиану в реальность.

— Элиана, если ты сейчас начнешь грызть грязные угли, я запру тебя в подвале от греха подальше, — неожиданно раздался сухой, насмешливый голос наемника, прервав её водоворот мыслей.

Она вздрогнула и поспешно, виновато отвела взгляд от открытой топки печи, чувствуя, как бледные щеки стремительно заливает густой, жаркий румянец. Свет Праматери, он заметил! Она ведь действительно последние две минуты неотрывно, словно под гипнозом, пожирала глазами крупный, аппетитно хрустящий, подернутый сизым пеплом кусок древесного угля на самом краю решетки. И этот кусок казался ей... невероятно, умопомрачительно вкусным. Драконья натура её нерожденного сына бесстыдно, нагло брала свое, категорически требуя чистой углеродной диеты, и плевать она хотела на изысканные эльфийские кулинарные традиции.

— Я просто... проверяла, достаточно ли хорошо разгорелось пламя, — высокомерно вздернув острый подбородок, попыталась соврать Элиана.

Получилось до смешного неубедительно, особенно учитывая, что у нее судорожно дернулось горло — во рту за секунду скопилось столько слюны, словно перед ней лежал кусок лучшего марципана.

Гаррет тихо рассмеялся — низким, бархатным, рокочущим смехом, от которого у неё по спине пробежали странные, будоражащие щекочущие иголочки. Он отставил кочергу в сторону, тяжело подошел к своей потертой куртке, висевшей у двери, и принялся копаться в бездонном внутреннем кармане.

— Держи, — он небрежно бросил на чистый стол небольшой, плотно завязанный суровой ниткой сверток из промасленной бумаги. — На прошлой неделе один старый, жадный гном-ювелир расплатился со мной за ночную охрану не нормальными деньгами, а спецпайком из своих личных кладовых. Там вяленое мясо горного яка, густо вымоченное в острой перечной эссенции. Гномы смеются, что от него у эльфов зубы крошатся, но, сдается мне, это как раз то, что прямо сейчас нужно твоему... маленькому огнедышащему поджигателю.

Элиана осторожно, кончиками пальцев развернула хрустящую бумагу. В нос немедленно ударил резкий, пряный, почти обжигающий слизистую аромат восточных специй и высушенного на ветру жесткого мяса. Её желудок издал такой отчетливый, громкий и требовательный урчащий звук, что скрывать голод дальше было просто унизительно.

Забыв про всякие аристократические приличия и эльфийский этикет, она жадно отломила кусок темно-бордового, жесткого как подошва сапога мяса и отправила в рот. Вкусовые рецепторы буквально взорвались восторгом. Адские специи огнем обожгли язык, а невероятно плотные волокна заставили челюсти работать с удвоенной силой, но это было именно то, чего её измученный токсикозом организм маниакально требовал последние три недели.

— О, Светлоликие Боги... — блаженно зажмурившись от острого удовольствия, выдохнула она, медленно, с наслаждением жуя. — Гаррет, вы абсолютно точно святой.

— Не произноси таких слов в приличных домах, хозяйка, а то у истинных святых на небесах нимбы потемнеют от икоты, — наемник ухмыльнулся, но в его прищуренных глазах, когда он смотрел на нее, с детским восторгом уплетающую огненное гномье мясо за обе щеки, появилось удивительно мягкое, почти нежное выражение.

Он сделал шаг ближе — гораздо ближе, чем обычно позволяла её строгая, невидимая эльфийская дистанция. Элиана замерла, даже перестав жевать. Гаррет медленно протянул свою огромную, покрытую шрамами руку и аккуратно, кончиками пальцев, едва касаясь, поправил край ее серой шерстяной шали, который сполз с плеча, обнажая тонкую, беззащитную шею. Его грубые мозоли, пахнущие морозом и смолой, на долю секунды невесомо мазнули по ее теплой коже.

У Элианы мгновенно перехватило дыхание. Сердце сделало немыслимый кульбит о ребра, и это совершенно точно не было паникой перед раскрытием её тайны. Это было давно забытое, трепетное и до одури пугающее чувство женской уязвимости перед спокойной мужской силой. Мужчиной, который не пытался казаться идеальным лордом, не плел сложных дворцовых интриг, а просто физически закрывал её собой от пронизывающего холода трущоб.

Гаррет, словно безошибочно считав её внутреннее замешательство, мгновенно убрал руку и сделал тактичный шаг назад, возвращая ей личное пространство. Но повисшее напряжение между ними никуда не исчезло; оно просто сгустилось, кристаллизовалось, превратившись в нечто плотное и осязаемое.

— Ладно, с углями и гастрономией разобрались, — наемник резко посерьезнел, тяжело присаживаясь на крепкий край стола. — Но давай начистоту, Элиана. Твой живот растет быстрее, чем цены на пресный хлеб на Нижнем рынке. Очень скоро скрывать это под широким плащом станет физически невозможно. Межгород — та еще выгребная яма, но даже здесь у каждой гнилой стены есть длинные уши.

Выстроенная годами психологическая броня, которую Элиана так тщательно и болезненно возводила вокруг себя, начала давать глубокие трещины. Животный, парализующий страх за жизнь ребенка, который она так упорно прятала на дне души, снова полез наружу липкими щупальцами.

— Я знаю, — глухо сказала она, опуская недопитую кружку на стол. Аппетит пропал. — Я умею принимать роды, Гаррет. В юности, в Серебряном лесу, я долго помогала верховным целительницам. Я справлюсь сама.

— Сама? — Гаррет скептически, почти издевательски выгнул шрамированную бровь. — Ты, конечно, очень сильная женщина, гордячка, это я успел заметить на своей шкуре. Но рожать ребенка, который уже сейчас внутри тебя греется драконьим пламенем, в одиночку? В грязном подвале? А если что-то пойдет не так? Тебе нужна опытная повитуха. Настоящая. И уж точно не те пьяные сифилисные кикиморы с Нижнего рынка, которые за пару медяков пуповину гнилыми зубами перекусывают.

Элиана до хруста сжала кулаки. Он был чертовски прав. До ужаса, до тошноты и дрожи в коленях прав. Она могла виртуозно зашить наемника шелком, могла с закрытыми глазами сварить сложнейшее лечебное зелье, но сама мысль о том, что произойдет в момент, когда придет время рожать полуэльфа-полудракона, приводила её в слепой ужас. Что, если малыш при рождении случайно сожжет эту тесную каморку дотла? Что, если его чистая первородная магия вырвется наружу мощным всплеском и привлечет магических ищеек Рейнара или, что еще страшнее, синдикаты контрабандистов?

— В Межгороде нет целителей, которым я могу доверить эту тайну, — ее голос предательски дрогнул. — Здесь абсолютно всё продается и покупается. За информацию о таком необычном ребенке любой местный лекарь с радостью сдаст меня Магическому Консилиуму или работорговцам в тот же вечер.

Гаррет помолчал, задумчиво разглядывая свои сбитые в кровь костяшки пальцев. Затем медленно поднял взгляд на нее — прямой, тяжелый, непоколебимо вселяющий уверенность.

— Любой — да. Сдаст и не подавится. Но только не тот, кого знаю я. Есть тут на примете один старый хрыч... Официально он тихо чинит обувь в каморке на Верхнем ярусе, а неофициально — бывший главный алхимик и полевой лекарь одного очень серьезного подпольного синдиката. Этот ублюдок зашивал меня столько раз, что на мне буквально живого места нет. Старик невероятно циничен, постоянно ворчлив, пьет не просыхая как портовая лошадь, но у него есть два неоспоримых достоинства: он абсолютный гений в анатомии и он свято хранит кровавые тайны своих клиентов. Просто потому, что мертвые клиенты не платят золотом, а живые — умеют быть весьма благодарными.

Элиана во все глаза посмотрела на наемника. Ей безумно, до боли в ребрах хотелось верить ему. Её измученная душа, смертельно уставшая от вечного выживания, одиночества и предательств, отчаянно, как утопающий за соломинку, цеплялась за эту грубую протянутую руку помощи.

— И сколько же стоят деликатные услуги этого... сапожника-алхимика? — спросила она с легкой, нервной иронией, пытаясь скрыть нахлынувшие слезы облегчения.