Маршрут без боли

Максим притормозил у первой колонки. На заправке не было ни одной машины. Это сразу не понравилось. Пустая заправка на трассе — вещь вроде пустой детской площадки в полдень. Вроде ничего страшного. А всё равно хочется проверить, закрыты ли двери.

Он заглушил мотор. Тишина упала на салон слишком резко. Машина, пока работала, дрожала, сопела, жила рядом с ним. Теперь остался только ветер, шорох полиэтилена у мусорки и тихое звяканье какой-то железки под навесом. Максим вышел. Размял спину. Воздух пах бензином, мокрым бетоном, старым жиром и чем-то сладковатым, как в придорожных кафе, где пирожки умирают медленно, под лампой.

Колонка была старая, но с современным экраном. Экран мигнул, когда он подошёл.

Выберите топливо:

92

95

Дизель

Последний разговор

Максим смотрел на надпись. Потом моргнул. Надпись не исчезла.

— Да ну хватит, — сказал он.

Из магазина вышел мужчина в форменной жилетке. Невысокий, широкий, с животом, который не выпирал, а как будто хранил внутри отдельную маленькую жизнь. Лицо у него было помятое, лоб блестел, под одним глазом желтел старый синяк. Волосы редкие, зачёсаны назад с такой верой в лак, что становилось неловко. В руках он держал кружку с надписью «Лучший папа», причём слово «папа» было замазано чёрным маркером. Получилось: «Лучший».

— Девяносто второй? — спросил он.

— Да.

— Наличными, картой, сожалением?

Максим медленно повернулся к нему.

— У вас тут все проходят один и тот же курс?

— Какой?

— По идиотским фразам.

Мужчина отпил из кружки. Поморщился.

— Это не курс. Это работа с людьми. Они приезжают, молчат, смотрят на колонку как на покойника, потом спрашивают: «А почему у вас так называется?» Ты вот пока держишься. Молодец.

— Почему у вас так называется?

— А, сорвался.

Мужчина подошёл к колонке, снял пистолет, вставил в бак «семёрки» так ловко, будто делал это во сне. На бейджике у него было написано: ВАДИМ. ОПЕРАТОР. НЕ СПРАШИВАТЬ ПРО СЕМЬЮ.

— Вадим? — прочитал Максим.

— Было время.

— А сейчас?

— Сейчас в основном «эй, мужик», «начальник», «слышь», иногда «козёл», если кофе остыл. Вадим — это для документов и тех женщин, которые ещё верят, что человека можно назвать по имени и он от этого станет лучше.

— А семью правда не спрашивать?

— Если хочешь — спрашивай. Я же не дорожный знак. Просто потом сам виноват.

Колонка зашумела. Бензин пошёл в бак. Цифры начали крутиться. Максим смотрел на них с дурацким облегчением. Нормальные цифры. Литры, рубли. Мир, где причина и следствие ещё не оформили развод.

— У вас на колонке странная опция, — сказал он.

— Какая?

— Последний разговор.

Вадим сделал вид, что впервые слышит. Очень плохо сделал. Глаза у него на секунду ушли в сторону магазина.

— Экран старый. Глючит.

— Конечно.

— Ты заправляешься или психотерапию пришёл получать?

— Я еду к матери в больницу.

Вадим перестал смотреть на колонку. Не посочувствовал. Не округлил глаза. Не сказал дежурное «держитесь». Просто кивнул, будто Максим сообщил не новость, а пункт маршрута.

— Живая?

— Пока да.

— Тогда хреново.

— Почему?

— Потому что пока живой, ещё можно не успеть.

Фраза была грубая, но в ней не было издёвки. Вадим сказал её как человек, который знал расписание этой гадкой электрички.

Максим отвернулся. За магазином стояли три пластиковых стула, один сломанный. На подоконнике сушились серые тряпки. В окне отражалась его машина: голубая, квадратная, нелепая, с багажником на крыше и грязью по аркам. Рядом с ней он сам выглядел не владельцем бизнеса, не человеком презентаций, не московским мужчиной с дорогими простынями, а чьим-то сыном, которого наконец поймали возле старого семейного бака с бензином.

— Сколько до Северска? — спросил Вадим.

— Часов десять.

— На этой?

— Доедет.

— Все так говорят. Машины, браки, печень, матери. Доедет.

Бак щёлкнул. Пистолет отстрелил. Вадим вынул его, повесил на место.

— Полный?

— Да.

— Смело.

— Что смело?

— Полный бак перед таким маршрутом. Некоторые боятся. Думают: если заправлю полный, значит, уже точно еду. А пока на лампочке — вроде ещё можно развернуться.

Максим не ответил. Потому что это было неприятно точно. Он вспомнил, как в паркинге на секунду подумал: можно вызвать такси, можно купить билет на поезд, можно отправить деньги соседке, чтобы она сходила в больницу, можно сказать себе, что врач перезвонит, можно ещё час поработать, можно не ехать прямо сейчас. Взрослый человек всегда найдёт способ оформить трусость как логистику.

Они пошли в магазин оплачивать.

Внутри заправка была совсем маленькая: стойка, кофе-машина, холодильник с напитками, полка с чипсами, стеклянный шкаф с автохимией, сувенирные иконки на присоске, жвачки, влажные салфетки, дешёвые игрушки, упаковки с сухими носками и батарейки. Над кассой висел телевизор, но экран был чёрный. На нём белыми буквами отражалось окно и часть вывески, из-за чего казалось, будто в чёрном прямоугольнике написано «Последний». Неприятный дизайн, если подумать.

За кассой сидела женщина лет тридцати, может, тридцати пяти. Не красивая, не некрасивая — из тех лиц, которые в молодости наверняка казались обещанием, а потом жизнь начала стирать обещание пальцем, но до конца не стёрла. Светлые волосы собраны в пучок, под глазами синяки, на губе трещинка. Она читала журнал с кроссвордами и грызла ручку. На руке у неё была татуировка: маленькая птица без головы. Может, так получилось у мастера. Может, так и задумывалось.

— Лиль, полный девяносто второй, — сказал Вадим.

— С него или с маршрута? — не поднимая глаз, спросила женщина.

— Не начинай.

Лиля посмотрела на Максима. Глаза у неё были серые, внимательные и недобрые в той мере, в какой бывают недобрыми глаза человека, который устал видеть чужие попытки выкрутиться.

— С него, — сказала она. — Маршрут сам возьмёт.

— Вы все тут вообще нормальные? — спросил Максим.

Лиля пожала плечом.

— Мы на трассе работаем. Тут норма у людей заканчивается раньше бензина.

Вадим поставил кружку на стойку и ушёл к кофе-машине. Кружка стукнула о пластик. На месте замазанного слова «папа» чёрный маркер уже начал стираться, и под ним проступали две розовые буквы. Па. Как начало слова, которое человек пытался уничтожить, но плохо подготовил поверхность.

— Оплата картой? — спросила Лиля.

— Да.

— Ещё что-нибудь?

Максим хотел сказать «нет», но увидел возле кассы стойку с маленькими карточками. Обычно там продают лотерейные билеты, сим-карты, сертификаты на мобильную связь или какие-нибудь «подарочные наборы автомобилиста», которые дарят людям, когда не любят, но обязаны. Здесь карточки были белые, плотные, без картинок. На каждой — только фраза.

Позвонить последний раз.

Услышать последний раз.

Сказать последний раз.

Не помнить последний раз.

Максим взял одну. «Сказать последний раз». Карточка была тёплая. Не комнатной температуры, а именно тёплая, как будто её до него держал кто-то живой.

Он положил карточку обратно. «Сказать последний раз». Потом снова взял. Потому что рука была умнее головы или глупее, он пока не решил.

— Кому? — спросила Лиля.

— Что кому?

— Кому сказать хотите?

— Матери.

— Она жива?

— Да.

— Тогда зачем «последний раз»? Скажите обычный.

— Она в реанимации. Может не услышать.

Лиля посмотрела на него уже не так жёстко. В её лице на секунду мелькнуло что-то человеческое, не специально показанное, не выданное по кассовому чеку. Усталое сострадание, которое она тут же спрятала.

— Слышат они иногда, — сказала она. — Даже когда делают вид, что нет. Это у них семейное.

— У кого?

— У матерей.

Вадим вернулся с кофе, поставил перед Максимом пластиковый стакан.

— Держи. За счёт заведения.

— Не надо.

— Надо. У тебя лицо, как будто ты сейчас или заплачешь, или купишь энергетик. Лучше кофе.

— Я не плачу.

— Все не плачут. Потом сиденье мокрое.

Максим неожиданно усмехнулся. Вадим тоже. На секунду стало почти нормально. Не легко, но нормально. Как бывает на заправках и вокзалах: чужие люди на пять минут дают тебе передышку, потому что больше дать не могут, да и не должны.