Второй шанс на счастье

Максим медленно сел на край кровати и провёл ладонями по лицу. Он впервые за много лет хотел не победить, не вернуть контроль и не доказать свою правоту. Он хотел быть рядом с ней. Не на месяц, не на два, не до того момента, пока станет скучно или тесно, как бывало с другими женщинами, рядом с которыми он всегда заранее видел конец. С Алисой конца видеть не хотелось. С ней хотелось просыпаться, спорить о перегородках, слушать, как она разговаривает с Соней, приходить вечером туда, где его не ждут как важного человека, но, может быть, однажды начнут ждать как своего.

Эта мысль испугала его почти так же сильно, как вчера испугала правда о дочери.

Он принял душ холодный, до боли в коже. Стоял под жёсткими струями, упершись руками в кафель, и пытался выбить из памяти то, как Алиса ночью произносила его имя, как доверчиво прижималась ближе, как на несколько часов исчезли годы между ними. Вода стекала по лицу, затекала в глаза, но не помогала. Всё равно внутри оставалось тепло, которое не желало остывать.

Когда он спустился в лобби, Алиса уже сидела за маленьким столиком у окна. Перед ней стояла чашка кофе и тарелка с нетронутой булочкой. Она успела позавтракать или сделала вид, что успела. Волосы были убраны аккуратно, лицо спокойное, почти рабочее. Только под глазами лежали тени, а пальцы слишком крепко сжимали ручку чашки.

— Заправка открылась, — сказала она вместо приветствия. — Можем ехать.

Он кивнул и оглянулся на окно. За стеклом женщина в пуховом жилете подметала крыльцо магазина, мальчишка на велосипеде вёз пакет хлеба, старик неторопливо открывал ставни мастерской. Маленький городок жил тихо и неторопливо, будто ему не было дела ни до чужих драм, ни до договоров, ни до сроков сдачи объекта. Максим неожиданно поймал себя на том, что не хочет возвращаться. Не хочет обратно в мир звонков, совещаний, подрядчиков, претензий и бесконечной необходимости быть сильным, уверенным, непогрешимым.

Но возвращаться всё равно пришлось.

Всю дорогу Алиса молчала и смотрела в окно. Сначала на редкие дома, потом на поля, потом на трассу, где поток машин быстро вернул их к обычной жизни. Максим несколько раз пытался начать разговор, выбирая спокойные, простые слова.

— Алиса, я понимаю, что ты злишься.

— Не надо.

— Нам всё равно придётся это обсудить.

— Нам не о чем разговаривать.

— После того, что было, это звучит странно.

Она повернула голову, и взгляд у неё стал холодным.

— После того, что было, нам как раз лучше говорить только о работе.

Он больше не стал настаивать. Довёз её до дома, остановился у подъезда и, когда она отстегнула ремень, тихо сказал:

— Я не отступлю только потому, что тебе сейчас проще считать меня ошибкой.

Алиса задержала руку на дверной ручке.

— Максим, ты не слышишь главного. Я не могу позволить себе снова поверить тебе.

Она вышла, не хлопнув дверью, и это сдержанное движение почему-то задело сильнее, чем если бы она сорвалась на крик. Он дождался, пока она скроется в подъезде, потом откинулся на спинку сиденья и долго смотрел на закрытую дверь.

День оказался тяжёлым и плотным. Он заехал в отель, переоделся, почти не глядя на себя в зеркало, и отправился в офис. Подрядчики спорили по срокам, поставщики требовали подтверждения объёмов, юристы прислали правки к договору, а инвесторы хотели понимать, почему реставрационная часть снова выходит за предварительный бюджет. Проект приближался к финишной прямой, и каждый считал своим долгом дернуть именно его.

Максим работал жёстко, быстро, почти без пауз. Подписывал документы, созванивался с инженерами, требовал обновлённые графики, переносил встречи, возвращал подрядчиков к цифрам, когда те пытались увести разговор в туман. Внешне он был прежним: собранным, точным, опасно спокойным. Но стоило двери кабинета закрыться после очередного совещания, как взгляд сам уходил к телефону. Алиса не писала.

После полудня она приехала в офис с папкой расчётов по восточному крылу. Вошла в переговорную вместе с архитектором и инженером, разложила схемы, спокойно объяснила, где можно сохранить бюджет, а где экономия обернётся переделками. Она была безупречна. Профессиональна до жестокости. Ни одного лишнего взгляда, ни одной личной интонации. Максим слушал её и понимал: сейчас подойти невозможно. Любая попытка поговорить при людях будет давлением, а он и так слишком часто давил.

К вечеру решение пришло само. Он поедет к ней. Не потому, что имеет право. Потому что иначе она снова закроет дверь на все замки — сначала в квартире, потом в себе.

Алиса открыла не сразу. За дверью послышались шаги, потом короткая пауза, будто она посмотрела в глазок и обдумывала, можно ли сделать вид, что её нет дома.

— Ты как всегда без приглашения, — сказала она, когда всё-таки открыла.

На ней был мягкий домашний кардиган, волосы распущены, лицо усталое. Она не улыбалась, но и не пыталась сразу закрыть дверь. Максим заметил это и ухватился за маленькую уступку, как за шанс.

— Я хотел поговорить.

— Я же уже все сказала. О чем еще ты хочешь говорить?

— Да, — сказал он. — Ты все сказала, я нет. Я хочу чтобы ты выслушала меня.

Алиса посмотрела на него с недоверием, но отступила в сторону.

— Проходи. Только недолго.

Он вошёл, и почти сразу из гостиной выбежала Соня. В руках она держала плюшевого зайца с перевязанным ухом. Она увидела Максима и подбежала к нему с таким радостным лицом, что Максим на секунду растерялся.

— Дядя Максим! — Соня остановилась перед ним и запрокинула голову. — А хотите играть в чайную церемонию? У нас сегодня важный приём. Заяц болеет, но он всё равно главный гость.

Максим почувствовал, как что-то внутри болезненно дрогнуло. Маленькая девочка смотрела на него без ожиданий, без упрёка, без знания того, что взрослые уже успели наворотить вокруг неё.

— Хочу, — сказал он тише, чем собирался. — Конечно хочу.

— Соня, — вмешалась Алиса, и голос у неё сразу стал слишком ровным. — Дяде Максиму нужно со мной серьёзно поговорить. Иди пока к себе, хорошо? Я скоро приду.

— Но чай остынет.

— Налей зайцу ещё одну чашку. И мишке тоже.

Соня вздохнула так тяжело, будто на неё возложили судьбу целого государства, но послушно пошла в комнату. Максим проводил её взглядом. Ему вдруг захотелось пойти следом, сесть на маленький ковёр, взять крошечную чашку и хотя бы десять минут быть просто взрослым, который просто играет с ребенком. Желание было нелепым, непривычным и таким сильным, что он не сразу повернулся к Алисе.

Она уже шла на кухню.

— Говори.

Кухня встретила их тёплым светом, запахом детского какао и чистой посуды. Алиса встала у стола, не предлагая ему сесть. Максим всё же отодвинул стул и сел, потому что иначе они снова оказались бы друг против друга, как на переговорах.

— Я сожалею о том, что произошло… ночью, — сказала она первой.

Он поднял глаза.

— А я нет.

— Максим.

— Нет, Алиса. Я понимаю твои чувства. Честно. Понимаю опасения. Понимаю, что для тебя это не просто дела двух взрослых, это дела двух взрослых и ребенка. Но я не буду лгать и говорить, что жалею. Я не жалею ни об одной минуте.

Она отвернулась к окну, за которым темнел двор. Пальцы скользнули по краю столешницы, нашли невидимую соринку, начали стирать её снова и снова.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

— Я не могу жить так, будто я могу думать только о себе. У меня есть дочь, я должна думать о ней. Моя жизнь давно не принадлежит только мне. А Соня еще такая маленькая. Я обязана защищать ее.

— Я знаю.

— Нет. Ты только говоришь так, но ты понятия не имеешь. А я просыпаюсь ночью, когда она кашляет. Я отменяю встречи, если у неё температура. Я думаю о ней раньше, чем о себе. Я не могу позволить тебе войти в нашу жизнь, а потом уйти, когда тебе станет страшно, скучно или что-то еще.

Максим медленно выдохнул. Он хотел сказать, что не уйдёт, но это прозвучало бы слишком просто после всего, что уже было между ними.

— Ты не равнодушна ко мне, — сказал он вместо этого. — Можешь злиться, можешь отрицать, можешь называть это ошибкой. Но вчера ночью я почувствовал правду. Не только свою. Твою тоже.

Алиса резко повернулась к нему, но слова застряли у неё в горле. Щёки вспыхнули, и она тут же опустила взгляд, поправила рукав кардигана, хотя тот сидел ровно. Это смущение было коротким, почти незаметным, но Максим увидел его и понял, что попал туда, где у неё ещё не всё замёрзло. Он хотел подойти, обнять. Но Алиса остановила его рукой.

— Не надо, не подходи ко мне, — тихо, почти с мольбой сказала она.

Она устало закрыла глаза.

— Ты сказал, что не готов стать отцом.

— Сказал.

— А я уже мать. Это не изменится. Соня не исчезнет из моей жизни, чтобы тебе было проще. И я не стану выбирать между тобой и ею, потому что такого выбора для меня не существует.

— Я не прошу тебя выбирать.

— Пока не просишь. Но однажды тебе станет тесно. Слишком много ответственности, слишком много детских болезней, садиков, игрушек, вопросов, на которые ты не знаешь ответов. И ты отступишь. А она привыкнет. Понимаешь? Я переживу, если ты снова разобьёшь мне сердце. Не сразу, но переживу. А разбить сердце ей я не позволю.

Максим посмотрел на дверь, за которой Соня, наверное, рассаживала своих плюшевых гостей и наливала им воображаемый чай. В груди было странно тесно. Он всё ещё боялся. Не мог честно сказать, что страх исчез после одного утра, одного разговора и одного взгляда ребёнка. Но вместе со страхом появилось другое чувство — упрямое, тяжёлое, почти злое желание не быть тем, кем он себя заранее приговорил стать. Не быть таким отцом, который был у него.

— Я не знаю, каким я могу отцом, — сказал он медленно. — И не буду врать, что завтра проснусь идеальным. Но я могу учиться. Могу ошибаться и исправлять. Могу приходить не только тогда, когда удобно. Могу доказать тебе, что мои намерения серьёзны.

Алиса смотрела на него долго, и в её глазах было столько усталости, боли и недоверия, что он почти физически чувствовал как расстояние между ними увеличивается. Он теряет ее.

— Я не верю тебе, Максим.

Он кивнул, хотя внутри всё сжалось.

— Понимаю.

— И, наверное, не смогу поверить ещё очень долго. Может быть, никогда.

Он встал. Ему хотелось спорить, добиваться ответа сейчас, заставить её дать ему хотя бы маленькую надежду. Но он уже слишком хорошо знал, к чему приводит его желание немедленно получить желаемый результат. Поэтому Максим только поправил стул, задвинул его под стол и посмотрел на Алису так спокойно, как смог.

— Тогда я буду делать то, что должен.

Он никогда не пасует перед трудностями. Не будет пасовать и сейчас.

Алиса ничего не ответила.

В коридоре он задержался у двери Сониной комнаты. Оттуда доносился тихий детский голос: Соня уговаривала зайца не капризничать и пить чай, потому что гостям так положено. Максим стоял всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы понять: пути назад уже нет. Он может сколько угодно бояться отцовства, прошлого, собственной крови и чужой боли. Соня уже существовала. Алиса уже снова вошла в его жизнь. И если он уйдёт теперь, то станет не человеком, который не готов, а человеком, который струсил.

А этого он себе не простит.

На улице было прохладно. Максим сел в машину, но не сразу завёл двигатель. В окне квартиры горел свет, за занавеской мелькнула тень Алисы. Он смотрел на этот тёплый прямоугольник и впервые не строил план, не просчитывал ходы, не составлял стратегию победы.

Он просто знал, что будет добиваться её.

А Соня… Он прикрыл глаза и медленно выдохнул.

Будь что будет.

Глава 13. Максим. Я папа.

Максим стоял у стеклянной стены переговорной и смотрел, как Алиса раскладывает на столе визуализации, образцы тканей и папки с расчётами. Сегодня инвестор должен был увидеть окончательную концепцию отеля. Если всё пройдёт хорошо, дизайнерская часть почти закончится, и ежедневной необходимости встречаться уже не будет.

Он должен был радоваться, а вместо этого ловил себя на желании, чтобы что-нибудь задержалось: доработка, новая задача, другой проект, к которому можно привлечь Алису. Он перебирал в уме свои объекты, словно искал не подрядчика, а предлог удержать её рядом.

— Максим Владимирович, инвесторы будут через пару минут, — сказала Алиса.

— Всё готово?

— С моей стороны да.

Он хотел сказать, что она выглядит прекрасно, но не сказал. После того вечера на кухне между ними держалось осторожное перемирие, и каждое личное слово могло снова заставить её отступить.

Презентацию Алиса начала, как всегда вовремя, как всегда профессионально.

Который раз он отмечал, что в работе Алиса шикарна. Он с удовольствием наблюдал за ней и гордился.

Заметил, что за стеклом металась секретарь Алисы. Она поднимала телефон, опускала его, пыталась поймать взгляд Алисы и показывала какие-то знаки. Она сейчас испортит всю презентацию. Пока Алиса не заметила ее, надо это прекратить.

Максим вышел из переговорной.

— Что происходит?

— Звонила няня Сони, из больницы, — Лена прижала телефон к груди. — Она упала на улице, её увезли на скорой, кажется, давление или что-то еще я не поняла. Она не сможет забрать Соню из сада.

Слова дошли не сразу: няня, больница, сад, Соня. За спиной он слышал ровный голос Алисы, который сейчас был важнее всего остального.

— Поезжайте сами. Заберите ребёнка и привезите домой.

— Я не могу. Через двадцать минут встреча с клиентами, я должна её модерировать. Может быть позвонить Артёму? Он иногда помогал Алисе Сергеевне с Соней. Может он сможет и сейчас помочь?

Имя ударило неприятно, как толчок под рёбра. Артём. Мужчина, который слишком свободно держался рядом с ней. Подбивает клинья к его жене. Бывшей жене, поправил он себя, но поправка не помогла.

Этому хлыщу нечего делать рядом с моей дочерью.

Мысль обожгла внезапно. Моей дочерью. Не ребёнком Алисы. Не девочкой, к которой он не готов. Моей.

— Не надо никакого Артема. Дайте адрес сада. Я сам поеду.

— Вы?

— Да. Я. Предупредите воспитателей. А Алисе скажи после презентации. Пусть проведет презентацию без волнения.

У них защита проекта, инвесторы, финальные согласования, а он едет в детский сад, где понятия не имеет, что нужно говорить и как вообще забирать детей. Что он делает? Но мысль об Артёме, который входит туда вместо него и берёт Соню за руку, оказалась невыносимой. В конце концов, у него прекрасная команда. И Алиса там. Справятся без него пару часов.

В детском саду его остановила воспитательница. Женщина изучила паспорт и сообщение от секретаря, но ребёнка отдавать не спешила.

— Вы кем приходитесь Соне?

Максим открыл рот и потерял все привычные ответы. Друг семьи? Знакомый матери? Представитель Алисы Сергеевны? Ни одно слово не подходило. И тогда из глубины коридора раздался радостный визг.

—Максим!

Соня выбежала к нему в платье с жёлтыми цветами, с одной чуть расплетённой косичкой и рисунком в руке. Она налетела так стремительно, что он едва успел присесть и подхватить её. Тонкие руки обвили его шею, горячая щека прижалась к его щеке.

Максим застыл. Через секунду всё-таки обнял её осторожно, будто держал что-то хрупкое.

— Так кем вы ей приходитесь? — повторила воспитательница.

Соня не отпускала его шею и счастливо бормотала что-то про рисунок с домиком. Максим услышал собственный голос раньше, чем успел испугаться.

— Я её отец.

Соня резко отстранилась, посмотрела ему в лицо, и глаза у неё будто засветились изнутри.

— Да! Да-да! Мой папа! — запищала она. Очевидно эта малышка решила, что у них такая веселая игра.

У Максима пересохло во рту. Он понимал, что для Сони это пока еще игра, но любое слово и действие этот ребёнок принимает без проверки. Одно неосторожное слово могло стать обещанием. А потом и болью для нее.

Секретарь подтвердила по телефону, что Соню заберёт Максим. Через минуту ему выдали Соню, рюкзачек с одеждой и рисунок, который Соня велела не мять, потому что это «дом, где всем хорошо».

На улице она сразу вложила ладонь в его руку. Маленькая, тёплая, доверчивая. Максим посмотрел на их сцепленные пальцы и поймал себя на том, что идёт медленнее, подстраиваясь под её шаг.

— Что мы будем делать? — спросила Соня.

Он понятия не имел. В офис её везти нельзя: там серьёзные люди и стеклянные переговорные. Алиса будет думать не о проекте, а о том, не устала ли дочь, не голодная ли, не скучно ли ей.

— А что вы обычно делаете с мамой, если она забирает тебя пораньше?

— Мы ходим вон в тот парк. И едим мороженое. Только мама говорит, что много нельзя, потому что горло заболит. Но если чуть-чуть, то можно.

— Значит, пойдём в парк. Есть мороженое. Чуть-чуть.

— А давай не чуть-чуть, а мнооого, - Соня широко-широко развела руки.

— Посмотрим по обстоятельствам.

В парке Соня выбрала клубничное мороженое и долго объясняла продавщице, что розовое вкуснее белого, потому что оно праздничное. Максим взял кофе. Они сели на лавочку, и Соня сразу начала рассказывать.

Она говорила без остановки: про подружку Милу, про Вадима, который дёргает её за косички, про воспитательницу, которая читает сказки неправильным голосом, и про маму, которая читает лучше всех. Когда мороженое потекло по пальцам, Максим достал салфетку и вытер ей руку. Соня даже не смутилась.

— А Вадим сильно дёргает?

— Не очень. Но я сказала, что если ещё раз дернет, то он жениться на лягушке.

— Серьёзная угроза.

— Конечно. Никто не хочет жениться на лягушке.

Она помолчала, выковыривая ложечкой розовую серединку.

— Мама у меня самая красивая. И самая умная. Даже когда устала, всё равно улыбается. Только иногда по вечерам сидит на кухне грустная, когда думает, что я не вижу.

Максим опустил взгляд на стаканчик. Кофе остыл, но он всё равно держал его, чтобы пальцы были заняты.

— Я знаю, что твоя мама замечательная.

Соня внимательно посмотрела на него.

— Она тебе нравится?

Он мог бы отшутиться, сказать что-нибудь лёгкое и безопасное. Но девочка ждала ответа так серьёзно, будто от него зависело больше, чем он мог понять. Максим впервые произнёс вслух то, что давно перестало быть просто желанием вернуть прошлое.

— Очень нравится.

Соня просияла.

— Тогда женись на ней.

Максим медленно поднял на неё глаза.

— Вот так просто?

— А что сложного? Ты красивый, мама красивая. Ты умеешь покупать мороженое. И ты не боишься Вадима. Я всегда мечтала о таком папе, как ты.

Удар пришёлся точно туда, где у него и без того всё было открыто. Она сидела рядом, болтала ногами, доедала мороженое и мечтала о папе. А её папа был здесь, на расстоянии вытянутой руки, и всё ещё не знал, имеет ли право им называться.

Перед глазами возник отец. Тяжёлая ладонь на плече, не как поддержка, а как предупреждение. Голос, в котором никогда не было тепла. Детство, где любовь нужно заслужить, и даже заслуженная она не выдавалась на руки.

Он посмотрел на Соню. У неё на щеке осталась маленькая розовая капля. Она пыталась слизнуть её языком и смешно морщила нос.

Нет. У неё не должно быть такого детства.

Страх никуда не ушёл. Он всё ещё шептал, что люди повторяют то, от чего бегут. А если он не обязан повторять? Если отец дал ему не приговор, а предупреждение? Может быть, Соня не угроза его свободе, а шанс стать другим человеком. Не идеальным. Просто лучше.

— Ты чего молчишь? — спросила Соня. — Я тебя обидела?

Максим осторожно вытер салфеткой каплю с её щеки.

— Нет. Ты всё сказала правильно.

— Ну что? Тогда мы все решили?

Он посмотрел на их руки. Соня снова вложила ладонь в его ладонь, будто мир уже решил за них обоих.

— Подумаю. Очень серьёзно подумаю, обещаю.

— Только думай недолго, ладно? Я не хочу, чтобы мама грустила.

У Максима сжалось горло. Он кивнул, потому что голос на секунду отказался служить.

Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось имя Алисы. Максим принял вызов и поднялся с лавочки, не отпуская Сониной руки.

— Где вы? — спросила Алиса без приветствия. В голосе слышалась тревога, прикрытая раздражением.

— В парке рядом с садом. С Соней всё хорошо. Мы едим мороженое.

— Мороженое? Максим, у неё горло…

— Чуть-чуть! — быстро вставила Соня. — Мам, он сказал чуть-чуть! И еще он мой папа!

На том конце повисла тишина. Максим закрыл глаза на короткое мгновение. Вот и всё. Точка, после которой нельзя спрятаться обратно в удобные формулировки.

— Алиса, я всё объясню.

Глава 14. Алиса. Не могу рисковать.

Алиса стояла у окна кабинета и смотрела вниз, на вечернюю улицу. Машины медленно тянулись друг за другом, красные огни стоп-сигналов вспыхивали и гасли, люди выходили из бизнес-центра, кто-то торопился к метро, кто-то говорил по телефону и смеялся, запрокинув голову. В этом обычном движении было что-то обидно спокойное. Мир жил дальше, будто ничего не случилось. А у нее случилось.

Проект был завершён.

Все чертежи, визуализации, ведомости, спецификации и бесконечные комментарии инвестора были собраны, проверены, отправлены и приняты. Последнее письмо ушло в четыре часа дня. Она помнила, как навела курсор на кнопку «отправить» и несколько секунд не нажимала — будто, пока письмо лежит в черновиках, ничего не закончилось. Потом нажала. И всё.

Студия выполнила всё, что должна была. И теперь у Алисы не осталось ни одного разумного повода каждый день встречаться с Максимом, слышать его голос в трубке, ловить его взгляд через стол переговорной и делать вид, что между ними существует только работа.

Она попыталась заставить себя радоваться. Успешный проект, довольный заказчик, деньги, которые закроют аренду до конца года и позволят наконец поменять Соне кровать на взрослую. Всё это должно было приносить удовлетворение. Но радости не было. Было странное опустошение — как будто из комнаты вынесли мебель, и осталось только эхо. И грусть, тяжёлая, тянущая, поселившаяся где-то под рёбрами.

Этот проект вернул в её жизнь не только Максима. Он вернул опасное ощущение, что она может не быть одна.

Что рядом может оказаться человек, который подхватит Соню на руки, если няня не сможет приехать. Который разберётся с врачом, задаст те вопросы, которые она в панике забывает задать. Который останется в больнице на ночь и услышит в маленьком сонном голосе что-то важное — то, что она сама, вымотанная, могла бы пропустить.

На короткое время Алиса позволила себе представить невозможное: у Сони может быть папа. Настоящий. Не вычеркнутый из семейной истории, не заменённый её упрямым «мы и сами справимся», а живой человек рядом. Который будет собирать с ней конструктор на полу, ворчать про мультики и знать, что она не ест варёный лук.

А она может быть любима. Не удобна, не полезна, не «сильная женщина, которая всё тянет», а просто любима. Как же ей хотелось этого простого женского счастья — чтобы кто-то в конце дня спросил не «что по срокам», а «ты поела?».

И от этого было ещё больнее.

Она не может рисковать. Ставки слишком высоки.

Максим сказал, что не хочет детей. Она запомнит это раз и навсегда. Она помнила даже интонацию — лёгкую, почти небрежную. Люди так говорят о вещах, в которых уверены давно и окончательно.

Да, потом были его растерянность, попытки быть рядом, осторожные взгляды на Соню — те самые, которые он думал, что прячет. Была та ночь, от которой до сих пор сжималось сердце, стоило только вспомнить тепло его рук и то, как тихо, почти на выдохе, он произнёс её имя. Ночь была прекрасной настолько, что утром Алиса испугалась не его, а себя. Испугалась женщины, которая проснулась в чужой постели и первым делом подумала: «Я могла бы к этому привыкнуть».

Испугалась той, которая снова поверила, что любовь может не разрушать, а спасать.

Но это была ошибка. Опасная близость, способная лишить её разума. Она уже однажды бросилась в этот омут — выбирала Максима всем сердцем, строила вокруг него будущее, подгоняла под него свои планы, свой город, свою жизнь. И едва не потеряла себя. Она помнила, сколько лет собирала себя обратно, по кусочку, по вечеру, по проекту.

Она не может рисковать так ещё раз. Сейчас она отвечает не только за себя, но и за дочь. За маленькую девочку, которая отчаянно хочет иметь папу.

Папу, который не хочет детей.

Но может быть, он сможет стать хорошим отцом, которого заслуживает Соня? Люди меняются. Он смотрел на неё так, будто уже что-то в нём сдвинулось.

А что если нет?

Нет. Она не будет рисковать.

В памяти всплыли слова той женщины — бывшей подружки Максима, с идеальным маникюром и слишком спокойным лицом: «Он просто любит добиваться недоступных женщин. А потом он их бросает».