Второй шанс на счастье

— Мы справимся, моя хорошая, — прошептала она так тихо, что эти слова растворились в темноте комнаты. — Как и раньше. Вдвоём.

На этот раз в её голосе не было паники. Только боль и решение. Она завершит проект, выполнит все обязательства, выдержит деловые встречи, подпишет акты, доведёт работу до конца, потому что не позволит Максиму разрушить ещё и то, что принадлежит ей. А потом он исчезнет из их жизни окончательно. Без вторых шансов, без надежд, без разговоров у двери, без больничных ночей и случайных прикосновений, которые делают боль только глубже.

Алиса сидела рядом с дочерью, пока за окном не забрезжил рассвет. Сердце снова было разбито, но на этот раз она знала, как жить с разбитым сердцем. Она уже делала это однажды.

И сделает снова.

Глава 11. Максим. Поворот ни туда.

Максим вел машину сам, хотя обычно предпочитал ехать с водителем и просматривать документы, отвечать на письма. Так он успевал за час дороги сделать то, что другие растягивали на половину рабочего дня. Сегодня он не хотел никого рядом. Не хотел ни водителя, ни помощника, ни чужого молчания, которое всё равно пришлось бы чем-то заполнять. Ему нужно было смотреть на дорогу, держать руки на руле и чувствовать, что всё происходящее подчиняется его воле. Сейчас это было нужно как никогда.

За городом асфальт стал хуже, дома редели, вместо плотной городской застройки пошли частные пдома, где жизнь будто существовала в другом времени. Где-то там, за очередным поворотом, стоял особняк, который инвесторы купили вместе с землёй и историей, чтобы превратить в люксовый загородный отель. Алиса ехала туда составлять сметы, уточнять объёмы работ и ставить задачи строителям. Максим ехал контролировать подрядчиков и сроки. Всё было предельно деловым, понятным, формальным.

По крайней мере должно было быть.

Он сжал руль сильнее, чем требовалось, когда память снова вернула его к вчерашнему разговору. Алиса стояла напротив него бледная, слишком ровная, с тем выражением лица, которое появляется у человека, решившего не дать себе развалиться при свидетелях. Она сказала правду. Просто сказала, что Соня — его дочь. Без театральности, без обвинений, без попытки вызвать жалость. А он, вместо того чтобы хотя бы на секунду замолчать и услышать, что ему говорят, начал защищаться.

Не от Алисы даже. От самого себя.

Он был груб. Слишком груб. Сказал, что не готов к детям. Что ребёнок не может внезапно появиться в его жизни спустя пять лет и требовать от него быть папой. Он помнил, как у Алисы дрогнули губы, но она не заплакала. Только посмотрела на него так, будто последняя тонкая нить между ними оборвалась без звука.

Самое страшное заключалось в том, что он не соврал.

Он действительно не был создан для отцовства. Не знал, как это делается. Не понимал, что должен чувствовать мужчина, узнавший, что у него есть дочь. Радость? Трепет? Немедленное желание всё исправить? Внутри было не это. Там жило что-то тёмное, вязкое, похожее на страх, который он всю жизнь презирал в других и не признавал в себе.

Перед глазами возник отец. Высокий, сухой, всегда безупречно одетый, даже дома похожий на человека, пришедшего не жить, а проверять чужие результаты. Максим не помнил, чтобы отец хоть раз сказал ему доброе слово. Любая победа считалась недостаточной. Любая пятёрка могла быть чище, любая грамота — значимее, любая победа в соревнованиях — убедительнее. Если Максим приносил первое место, отец спрашивал, почему соперник отстал всего на несколько секунд. Если выигрывал конкурс, интересовался, кто был в жюри и не слишком ли слабой оказалась конкуренция.

Однажды, лет в десять, Максим собрал модель корабля. Долго сидел над ней по вечерам, клеил мачты, красил борта, испачкал пальцы и рубашку, но принёс отцу с таким гордым видом, будто построил настоящий фрегат. Отец взял модель, повертел в руках и сказал, что паруса приклеены криво. Всё. Ни похвалы, ни улыбки, ни хотя бы простого «молодец». Только кривые паруса.

Максим тогда выбросил корабль ночью в мусорный контейнер за домом.

Он бы никому не пожелал такого отца. Тем более маленькой девочке с ясными глазами, которая доверчиво читала ему книжку про лисёнка и спрашивала, почему он грустный.

Когда машина свернула к особняку, Максим заставил себя выпрямиться. Перед ним поднималось огромное старое двухэтажное здание с облупившейся лепниной, затянутыми строительной плёнкой окнами и лесами вдоль фасада. Усадьба была невероятно красива даже в разрушении: тяжёлая, благородная, упрямая. Такая не просила жалости, она требовала вернуть ей прежнее достоинство.

Алиса уже была там. Стояла у входа в каске, в светлом пальто поверх брючного костюма, с планшетом в руках и рулоном чертежей под мышкой. Ветер трепал выбившуюся прядь у её виска, но она не поправляла её, внимательно слушая прораба. Увидев Максима, она кивнула так сдержанно, словно перед ней был обычный заказчик, с которым её связывает только договор.

— Доброе утро, — сказал он, подходя ближе.

— Доброе, — ответила Алиса и сразу перевела взгляд на чертёж. — Мы начали с восточного крыла. Там проблемы с перекрытиями, и если их не решить сейчас, вся концепция номеров поплывёт.

Ни тёплой улыбки, ни привычной мягкости в голосе, которая появилась между ними за последние недели, ни той осторожной доверительности, которую он, как оказалось, успел принять за нечто само собой разумеющееся. От неё не осталось ничего. Алиса говорила с ним безупречно профессионально, и от этой безупречности почему-то становилось неприятно холодно.

Они вошли внутрь. В особняке пахло влажным деревом, штукатуркой и пылью. Рабочие тянули кабель, кто-то спорил о демонтаже старой лестницы, в дальнем помещении глухо стучал инструмент. Алиса быстро включилась в работу, задавала точные вопросы, делала пометки, сверяла размеры. Максим наблюдал за ней и всё больше злился на самого себя за то, что вместо объекта замечает, как она отступает на полшага всякий раз, когда он оказывается слишком близко.

— Здесь нельзя оставлять старую перегородку, — сказала она, останавливаясь в будущем холле. — Она съедает свет и ломает перспективу входной зоны.

— Эта перегородка несущая, — возразил Максим.

— Я видела заключение. Она не несущая, а перестраховочная. Её можно заменить колоннами и усилением по балке.

— Это удорожит работы.

Алиса подняла на него глаза.

— Максим, вы строите не придорожный мотель. Если входная зона будет выглядеть как коридор районной администрации, экономия на балке не спасёт бюджет, а испортит первое впечатление.

Прораб кашлянул, пряча улыбку. Максим медленно повернул к нему голову, и тот сразу уткнулся в бумаги.

— Ты могла бы сказать это мягче, — тихо произнёс Максим.

— Я сказала по делу.

— По делу можно говорить по-разному.

— Правда? — она закрыла папку с таким аккуратным щелчком, что он прозвучал громче удара. — Странно слышать это от тебя.

Он понял, что речь уже не о перегородке. Алиса тоже поняла, но не отвела взгляда. Несколько секунд они стояли среди строительной пыли, обломков штукатурки и чужих людей, делая вид, что спорят о проекте.

— Хорошо, — сказал он тише. — Подготовим расчёт по усилению. Если цифры будут разумными, согласуем.

— Они будут разумными, — ответила Алиса и пошла дальше, не дожидаясь его.

К концу дня он устал не от объекта, а от этой стены между ними. От её холодной вежливости. От её «Максим Владимирович» при строителях. От того, как она избегала случайных прикосновений и смотрела куда угодно, только не на него, если разговор переставал быть рабочим. Он хотел вернуть прежнее тепло, хотя не имел на это никакого права. Ему было хорошо с ней. Спокойно. Рядом с Алисой он впервые за много лет чувствовал себя не функцией, не владельцем бизнеса, не человеком, обязанным всё контролировать, а просто нужным. И теперь это ощущение исчезло, оставив после себя раздражающую пустоту.

Когда рабочие начали расходиться, Алиса вышла к парковке, набирая кому-то сообщение. Максим догнал её у ворот.

— Я отвезу тебя.

— Не нужно. Я вызову такси.

— До города отсюда ехать не менее получаса. Связь ловит через раз, а такси будет искать этот адрес до ночи. Садись, Алиса. Нам всё равно нужно поговорить.

Она посмотрела на него устало.

— Мы уже поговорили.

— Нет. Вчера я говорил, а ты слушала. Это не одно и то же.

Алиса убрала телефон в сумку.

— Хорошо. Но если ты снова начнёшь объяснять мне, почему моя дочь стала для тебя неудобной проблемой, я выйду из машины даже посреди поля.

Он молча открыл перед ней дверь.

Сначала они ехали в тишине. Дорога петляла между тёмными деревьями, навигатор то ловил сигнал, то терял его, и в салоне слышно было только глухое шуршание шин. Максим несколько раз начинал говорить и каждый раз останавливался, подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание.

— Я не считаю Соню проблемой, — наконец сказал он.

Алиса усмехнулась, не глядя на него.

— Правда? А вчера это звучало именно так.

— Я испугался.

Она повернула голову. В её взгляде мелькнуло что-то живое, но тут же исчезло.

— Ты? Испугался?

— Да. Можешь не верить, но это так.

— Чего именно? Что у тебя есть дочь? Что теперь кто-то может потребовать от тебя не денег, не подписи, не делового решения, а участия?

Он сильнее сжал руль.

— Я не знаю, каким должен быть отец.

— Никто не рождается с инструкцией.

— У некоторых хотя бы есть пример.

— У тебя был отец.

Максим криво улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья.

— Именно поэтому я и боюсь.

Алиса замолчала. Машина проскочила мимо указателя, но Максим был слишком занят её молчанием, чтобы заметить нужный поворот.

— Мой отец не воспитывал, — продолжил он. — Он дрессировал. В нашем доме нельзя было быть слабым, уставшим, растерянным. Нельзя было ошибаться. Нельзя было просто прийти и сказать, что тебе плохо. Любое чувство превращалось в недостаток, который нужно исправить.

— И ты решил, что лучше вообще не быть отцом, чем однажды стать похожим на него?

— Я решил, что лучше не иметь детей, чем ломать их так же как ломали меня.

Алиса отвернулась к окну. Её пальцы сжали ремешок сумки.

— Ты сейчас говоришь почти красиво, Максим. Только Соня уже есть. Она не теория, не вероятность и не риск в бизнес-плане. Она живая. И она не виновата, что ты боишься собственного прошлого.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Если бы знал, вчера не сказал бы мне то, что сказал.

Он хотел ответить, но вдруг понял, что не узнает местность вокруг. Они въехали в какой то город, хотя должны были уже быть на трассе. Они доехали до площади с маленьким памятником в центре. Навигатор показывал пустой серый квадрат и беспомощно крутил значок загрузки.

— Где мы? — спросила Алиса.

Максим притормозил у обочины и посмотрел на экран.

— Точно не там, где должны были быть. Видимо, я пропустил поворот.

— Видимо?

— Связь пропала.

— Замечательно. Просто великолепно. Мы спорили так продуктивно, что приехали неизвестно куда.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую. Я констатирую. У меня дома ребёнок, Максим.

На этих словах он почувствовал короткий укол вины, почти физический.

— Мы сейчас просто поедем обратно и выйдем на трассу.

Он проехал ещё несколько улиц, надеясь выбраться к трассе, но городок будто закручивал их по кругу. Когда машина дёрнулась и на панели вспыхнул предупреждающий значок топлива, Алиса медленно закрыла глаза.

— Только не говори мне, что у нас заканчивается бензин.

Максим посмотрел на приборную панель.

— Хорошо, я ничего не скажу. Но ты и сама видишь.

— Конечно. Разве этот вечер может быть еще прекраснее? И как мы будем возвращаться?

— Твоя нервозность не помогает нам решать проблемы. Сейчас надо успокоиться и начать искать заправку.

— Это ты виноват, что я застряла в этой дыре с тобой, - зло бросила Алиса.

— Просто отлично. Я виноват. И что? Это как-то помогает нам решить проблему?

Она промолчала. Действительно поиск виноватых не помогал ей вернуться к Соне.

Заправки они не нашли. Точнее, нашли одну — с тёмными окнами, перекрытым въездом и табличкой, сообщавшей, что рабочий день начинается в восемь утра. Мужчина у соседнего киоска, закрывая металлическую ставню, объяснил, что круглосуточных заправок здесь нет, гостиница одна, на соседней улице, а до трассы лучше не идти пешком ночью, потому что фонари за окраиной давно не работают.

Мини-отель оказался двухэтажным домом с вывеской, на которой половина букв светилась, а половина давно сдалась. На стойке сидела женщина лет пятидесяти с вязанием в руках. Она выслушала их, посмотрела на Алису, потом на Максима и сочувственно вздохнула.

— Заправка утром откроется. Ночью никто не работает. Можете переночевать, если хотите.

— Прекрасно, просто прекрасно! Нам нужны два номера, — сразу сказала Алиса.

Женщина развела руками.

— Номер один. Всего три у нас, два заняты. Город маленький, у нас тут не курорт.

— Может, есть ещё гостиница?

— Милая, если бы была, я бы не держала эту, — беззлобно ответила женщина. — Туристы нас обычно проезжают мимо. К большим городам торопятся.

Алиса долго смотрела на стойку, потом попросила телефон. Связь в здании тоже ловила плохо, но городской аппарат работал. Она позвонила няне, говорила спокойно, объясняла, что задерживается из-за дороги, просила остаться на ночь и несколько раз повторила, где лежат Сонины лекарства и какая сказка помогает ей уснуть быстрее. Максим стоял в стороне и слушал, как мягко меняется её голос, когда речь заходит о дочери. В этом голосе было столько тепла, что ему стало стыдно за каждое вчерашнее слово. Алиса была прекрасной мамой. Соне очень повезло. И наверно, это лучше чем иметь еще и непутевого папу.

Номер оказался маленьким, чистым и до смешного неуместным для двух людей, которые только что почти разорвали друг друга словами. Одна широкая кровать занимала большую часть комнаты. Алиса остановилась на пороге.

— Нет, это невозможно, - ее нервы были на пределе.

Максим поставил сумку на стул.

— Расслабься, я буду спать на полу.

— Расслабиться? С тобой это невозможно. Я попрошу хотя бы раскладушку.

— Уже все произошло. Мы не можем повлиять на ситуацию Давай хотя бы перестанем собачиться? Хотя бы на этот вечер?

Алиса промолчала, но было видно, что и у нее сил на ссоры уже не осталось.

Раскладушки не было. Второй кровати тоже. Ужин им предложить не смогли: повар ушёл, кухня закрыта. В итоге хозяйка принесла всё, что нашлось: бутерброды, сыр, фрукты, орехи, какие-то снеки и бутылку вина, которую назвала приличной с такой интонацией, будто сама в это не до конца верила.

— Почему бы и нет, — сказал Максим, разливая вино по стаканам. — Нам обоим не помешает немного расслабиться.

— Ты правда думаешь, что алкоголь решит наши разногласия?

— Нет. Но, возможно, поможет нам хотя бы перестать бросаться друг в друга всем, что попадается под руку.

Алиса хотела возразить, но вместо этого взяла стакан. Первый глоток она сделала осторожно, второй уже смелее. Они ели почти молча, сидя на краю кровати, потому что второго стула в номере тоже не было. Потом молчание стало не таким острым. Вино разлилось по крови мягким теплом, усталость притупила защиту, и Максим неожиданно для себя начал говорить.

Он рассказал об отце. Не всё, но достаточно. О холодных завтраках, за которыми обсуждались не планы на день, а ошибки вчерашнего. О матери, которая улыбалась гостям и плакала на кухне, когда думала, что сын спит. О том, как ненавидел отца за эту жестокость и как однажды понял, что сам умеет причинять боль тем же молчанием, той же требовательностью, той же неспособностью сказать простые человеческие слова.

— Возможно, поэтому наш брак и не сложился, — сказал он, глядя в стакан. — Я всё время боялся стать им. И чем сильнее боялся, тем больше становился похожим. Ты ждала от меня любви, а я видел в этом ловушку. Не твою. Свою. Мне казалось, что любая женщина рядом со мной, станет такой же несчастной, как моя мать.

Алиса молчала. Потом он увидел, как по её щеке скатилась слеза. Она быстро вытерла её пальцами, будто рассердилась на себя за слабость.

— Не надо, — тихо сказала она, когда он потянулся к салфетке. — Я не из-за жалости плачу. Наверное, из-за нас. Из-за того, что наш брак так и не сложился, хотя я так долго верила, что смогу нас спасти. Из-за того, что моя дочь растёт без отца и даже не знает, что такое полная семья. Из-за того, что после тебя у меня не осталось ни сил, ни желания пускать кого-то в своё сердце. Я вроде бы живу, работаю, улыбаюсь, воспитываю Соню, строю планы. А внутри всё равно есть место, куда я никого не подпускаю, потому что там до сих пор больно.

Максим поставил стакан на тумбочку. Осторожно, словно боялся спугнуть, он коснулся её плеча. Алиса не отстранилась. Тогда он притянул её ближе, и она вдруг уткнулась лбом ему в грудь, сжав пальцами ткань его рубашки. Он гладил её по волосам, по спине, чувствовал, как мелко дрожат её плечи, и впервые за долгое время не пытался ничего контролировать.

— Прости меня, — сказал он почти беззвучно. — Не за вчера. Не только за вчера. За всё.

Алиса подняла лицо. Глаза у неё блестели от слёз, губы дрожали, и в этом выражении было столько боли и доверия одновременно, что Максим не выдержал. Он наклонился и поцеловал её сначала осторожно, почти спрашивая разрешения. Алиса замерла, но через мгновение ответила, и этот ответ перечеркнул все их попытки держаться на расстоянии.

Поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нём было слишком много прожитых лет, слишком много невысказанных обид, слишком много тоски по тому, что когда-то могло быть и не стало. Максим чувствовал, как она прижимается к нему, горячая, живая, словно тоже устала притворяться холодной. Он целовал её лицо, ловил солёный вкус слёз, шептал её имя, а она отвечала так, будто все эти годы действительно не позволяла никому занять его место.

В какой-то момент слова закончились. Остались только их дыхание, дрожащие руки и близость, от которой невозможно было отступить, не солгав самим себе. Ночь мягко сомкнулась вокруг них, спрятав всё лишнее: обиды, страхи, неосторожные слова, дороги, повороты, которые они пропустили. Остались только Максим и Алиса — два человека, слишком долго шедшие в разные стороны и вдруг оказавшиеся ближе, чем могли себе позволить.

Позже, когда вино выдохлось в стаканах, за окном стихли редкие машины, а маленький городок окончательно погрузился в сон, Максим лежал рядом с ней и боялся пошевелиться. Алиса спала, положив голову ему на плечо, её ладонь спокойно лежала у него на груди. Он смотрел в темноту, чувствовал ее запах и слушал её ровное дыхание.

Ему было хорошо.

Так хорошо, что он даже не помнил когда ему еще было так хорошо.

Он осторожно накрыл её руку своей и впервые за много лет позволил себе не думать о том, каким отцом был его отец. Не думать о том, каким отцом он может не стать. Просто лежать рядом с женщиной, которую однажды потерял по собственной глупости, и понимать, что дорога в никуда почему-то привела его именно в то место, в котором он сейчас хотел быть.

Глава 12. Максим. Ошибка?

Максим проснулся раньше Алисы, хотя почти не спал. За окном серело утро, маленький городок ещё не окончательно выбрался из сна, и где-то за стеной лениво хлопнула дверь, потом протяжно заскрипела лестница. В номере пахло остывшим вином, чужим постельным бельём и её волосами — едва уловимо, но так остро, что от этого запаха внутри всё сжималось и одновременно становилось тихо.

Алиса спала рядом, повернувшись к нему лицом. Вчера ночью она казалась ему другой и всё-таки прежней: не холодной, не отчуждённой, не той женщиной, которая смотрела на него через невидимую стену, а Алисой, которая когда-то любила его, при этом новой Алисой, со стержнем внутри, с характером, с сильной волей. Сейчас её ресницы отбрасывали тени на щеки, рука была согнута у лица, а прядь волос прилипла к губам. Максим осторожно, почти не касаясь, убрал эту прядь, и она сразу шевельнулась.

Он замер, будто его поймали за чем-то недозволенным.

Алиса открыла глаза не сразу. Сначала нахмурилась, словно пыталась понять, где находится, потом медленно открыла глаза и увидела его. Несколько секунд она смотрела спокойно, ещё не до конца вернувшись в утро, и в этом полусонном взгляде было столько доверия, что Максим невольно улыбнулся. Но уже в следующий миг память догнала её. Он увидел это по тому, как напряглись её плечи, как она быстро моргнула, как пальцы судорожно подтянули край простыни к груди.

— Доброе утро, — тихо сказал он.

Алиса села слишком резко, запутавшись в одеяле. Подушка съехала на пол, стакан на тумбочке звякнул, и она тут же потянулась за своей одеждой, лежавшей на спинке стула. Движения были торопливыми и неровными: она судорожно застегивала пуговицы на рубашке, раздражённо дёрнула ткань, потом бросила короткий взгляд на Максима и отвернулась так быстро, будто он мог прочитать на её лице всё, что она отчаянно хотела скрыть.

— Алиса, — он приподнялся на локте. — Всё в порядке?

— Нет, — ответила она, не глядя на него. — Не в порядке.

Он сел, натянул рубашку и попытался говорить осторожно, без той уверенности, которая раньше часто заменяла ему деликатность.

— Мне кажется нам снова нужно поговорить.

— О чём? — она застегнула рубашку не на ту пуговицу, заметила это, выругалась почти беззвучно и начала заново. — О том, что взрослые люди иногда совершают ошибки?

Слово ударило неприятно, но Максим удержался от резкости. Он протянул руку, хотел коснуться её плеча, но Алиса отстранилась раньше, чем его пальцы успели лечь на ткань.

— Я не считаю это ошибкой.

— А зря.

— Алиса.

— Не надо произносить моё имя ТАКИМ голосом, — резко сказала она и наконец повернулась. Лицо у неё было бледное, глаза сухие, но именно эта сухость выглядела опаснее слёз. — Прошлая ночь была ошибкой. Очень большой ошибкой. И давай не будем делать вид, что это что-то изменило.

Максим молча смотрел на неё. Ему пришлось сцепить пальцы, чтобы не выдать первым движением, как больно оказалось это слышать. Он не был наивным мальчиком, не ждал, что после одной ночи всё само собой исцелится и Алиса утром бросится ему на шею, забыв про вчерашние обиды. Но назвать случившееся ошибкой — так просто, так холодно, будто речь шла о неверно подписанном договоре, — это было чертовски неприятно.

— Для меня это не было ошибкой, — произнёс он наконец. — Наоборот. Мне кажется, это могло бы стать новым началом.

Алиса коротко усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья.

— Новым началом чего? Того же самого? Ты приходишь, когда тебе хочется, говоришь красивые слова, берёшь то, что тебе нужно, а потом снова вспомнишь, что не создан для семьи?

— Я не брал то, что мне нужно. Мы оба были тут, Алиса.

Она вздрогнула, будто он сказал задели ее за живое, и сразу подняла с пола туфлю.

— Вот именно. Поэтому мне и стыдно.

Он встал. Хотел подойти, но она выставила ладонь, не грубо, а скорее испуганно, и этот жест остановил его сильнее, чем любой крик.

— Не надо.

— Почему ты стыдишься того, что между нами произошло.

— Потому что этого не должно было произойти. Это все… неправильно. Я научилась жить без тебя. Я построила свою жизнь заново. А ты пришел и все ломаешь.

Она отвернулась к маленькому зеркалу над комодом и начала приводить себя в порядок. Провела пальцами по волосам, собрала их в низкий хвост, потом распустила, потому что резинка дрожала в руках и никак не слушалась. Поправила воротник, стерла с нижней губы остаток помады, хотя там ничего уже не было, и всё это делала с такой сосредоточенностью, будто от ровной линии волос зависела её способность снова стать прежней.

— У меня есть дочь. Я для нее и мама и папа. Я в первую очередь должна думать о ней. А я тут, с тобой, непонятно чем занимаюсь.

Максим стоял посреди комнаты и впервые за очень долгое время не знал, что сказать. Он привык убеждать людей, разворачивать переговоры, находить слабые места в чужих аргументах. Но перед Алисой все его доводы выглядели грубо и бедно. Она не спорила с ним о проекте, не защищала смету, не торговалась за условия. Она защищала себя и Соню от него.

Через несколько минут Алиса взяла сумку.

— Я спущусь вниз. Узнаю про заправку.

— Подожди.

Она остановилась у двери, но не обернулась.

— Нет, мне нужно вернуться. К дочке.

Дверь закрылась тихо, почти вежливо, в номере стало ещё пусто. Он остался один среди смятой постели, двух недопитых стаканов и утреннего света, который безжалостно показывал всё слишком ясно. Вчера ночью ему казалось, что они наконец перестали убегать друг от друга. Сегодня Алиса снова ушла первой. Но что в этот раз он сделал не так?