Второй шанс на счастье

И что дальше? Значит, не ехать?

Он снова слышал детский голос: только думай недолго, ладно?

Сколько он уже думал? Он сбился со счета.

Максим встал, прошёл на кухню, открыл ящик стола, где лежала та самая сложенная вдвое распечатка. Развернул. Название отеля. Номер рейса.

Потом посмотрел на пакет с книжкой про лисёнка — она всё ещё лежала на столе, нераспакованная, месяц.

Он достал книгу из пакета. Провёл ладонью по обложке.

И понял, что решение было принято ещё в парке, на лавочке, когда маленькая горячая ладонь легла в его руку и он поймал себя на том, что идёт медленнее, подстраиваясь под чужой шаг.

Всё остальное было просто месяцами трусости.

Утром он приехал в офис к семи.

В девять началось совещание с финансовым директором. Тот раскладывал графики, говорил о смещении платежей, о втором транше, о том, что подрядчик по инженерке просит пересмотреть условия.

Максим слушал ровно четыре минуты.

Потом отложил ручку.

— Перенесите всё на неделю.

Финансовый директор поднял голову.

— Максим Владимирович, но у нас завтра встреча с подрядчиком. Он приедет из области.

— Перенесите, — повторил Максим и сам удивился, насколько спокойно прозвучал его голос. — На неделю.

— На неделю?

— На неделю. — Он уже поднимался, застёгивая пиджак. — Антон.

Ассистент возник в дверях.

— Мне нужен билет. Ближайший рейс. И машина в аэропорт через двадцать минут.

— Куда? — спросил Антон, уже открывая планшет.

Максим посмотрел в окно — на тёмные окна напротив, на седьмом этаже, где месяц никто не включал свет.

— Ты знаешь куда.

Антон едва заметно улыбнулся.

— Машина будет ждать вас через 20 минут.

Через двадцать минут Максим спустился вниз, сел в машину. В его портфеле, поверх документов, лежала детская книжка про лисёнка.

Он больше не мог ждать. Не потому, что кончилось терпение.

Потому что впервые за много лет он понял: терпение — это трусость, если за ним прячешь страх услышать «нет». А услышать «нет» он был готов. И готов был добиваться того, чтобы «нет» стало «да».

Не готов он был только к одному — к тому, чтобы его дочь всю жизнь думала, что папа просто далеко.

Глава 16. Максим. Вместе.

В самолёте. Три с половиной часа Максим просидел у иллюминатора, глядя на плотное белое поле облаков, и раз за разом прокручивал в голове разговор, которого ещё не было. Он строил фразы, отбрасывал их, строил заново. Все они звучали фальшиво. Все они звучали как переговоры.

Он умел убеждать. Он всю жизнь этим занимался — находил у человека нужную точку, нажимал, получал согласие и уходил с подписанным договором. Он мог за двадцать минут развернуть заказчика на сто восемьдесят градусов и заставить того думать, что решение принадлежит ему.

Только с Алисой это не работало. Хуже — только с Алисой он так не хотел. Она за версту почувствует технику, увидит знакомую руку переговорщика и закроется.

Значит, никаких приёмов. Никаких заготовок.

Просто правда, какой бы неудобной она ни оказалась.

От этой мысли ему стало по-настоящему страшно — впервые за много лет. Не тем деловым напряжением перед крупной сделкой, а тем детским, глухим страхом, когда идёшь рассказывать отцу о своих успехах и заранее знаешь, что эти успехи никто не оценит.

Прилетев в курортный город он не поехал сразу в отель.

Он свернул к маленькому ювелирному в галерее у выхода. Ноги принесли. Витрина, продавщица с усталой улыбкой, ряды колец — тяжёлых, блестящих, с крупными камнями. Она сразу выложила перед ним самое дорогое, потому что умела считывать пиджаки и часы.

— Вот это очень эффектное. Мужчины обычно берут такие.

Максим смотрел на камень и представлял его на руке Алисы — на руке, которая держит папку с расчётами, гладит по волосам больного ребёнка, вытирает лужу какао со стола.

— Нет.

— А если...

— Покажите что-нибудь простое.

Она удивилась, но принесла другой лоток. И там, во втором ряду, лежало оно — тонкое, светлое, почти незаметное. Без роскоши. Без демонстрации. Такое, которое не снимают, чтобы помыть посуду.

— Это, — сказал Максим.

— Оно совсем скромное.

— Оно именно такое как мне нужно.

Он положил коробочку во внутренний карман пиджака и всю дорогу до отеля чувствовал её у себя под рёбрами, как маленький твёрдый камень.

Отель оказался тихим, семейным, с бассейном, шезлонгами и запахом хлорки. Совсем не тот мир, в котором Максим обычно жил. Здесь никто никуда не спешил. По коридору бегали дети в мокрых плавках, женщина с младенцем ждала лифт, где-то смеялись.

Вот дверь ее номера. Он стоял у двери дольше, чем нужно. Потом ещё дольше.

Он мог развернуться. Спуститься, сесть в такси, улететь вечерним рейсом и сохранить лицо: он ведь ничего не просил, значит, ему и не отказали. Всё осталось бы в подвешенном, безопасном состоянии, как последний месяц.

Максим поднял руку и постучал.

Шаги за дверью. Пауза — она смотрела в глазок, он знал это точно. Пауза была долгой.

Потом щёлкнул замок.

Алиса стояла на пороге в лёгком платье, с небрежно собранными волосами, загорелая, с выгоревшими на солнце прядями волос. Она выглядела отдохнувшей. И всё равно глаза остались теми же — настороженными, слишком живыми, слишком быстро выдающими то, что она пыталась спрятать.

Он успел увидеть всё. Каждое движение, одно за другим, за какие-то полторы секунды.

Сначала — короткая, ничем не прикрытая радость. Настоящая. Та, которую невозможно подделать и невозможно вовремя погасить.

Потом — облегчение, будто она где-то глубоко всё это время ждала.

А потом — испуг. Резкий. Она отступила на полшага и рефлекторно взялась за косяк, как за поручень.

Максим успел прочитать эти полторы секунды целиком. И понял, что приехал не зря — и одновременно, что будет гораздо тяжелее, чем он думал.

— Максим... — Голос у неё дрогнул на первом же слоге. — Что ты здесь делаешь?

— Нам нужно поговорить.

— Как ты меня нашёл?

— Плохо, что ты об этом спрашиваешь первым делом, — сказал он тихо. — Значит, ты правда пряталась.

Она не ответила. Только сжала косяк сильнее.

Он шагнул вперёд — и тут из глубины номера раздался топот.

— Максим!

Соня вылетела в прихожую в купальнике и панамке набекрень, загорелая, с облезлым носом, и бросилась к нему так стремительно, что он едва успел присесть и поймать её.

Тонкие руки обвили его шею. От неё пахло морем, кремом и чем-то сладким.

— Ты приехал! Правда приехал?

Максим прижал её к себе и на несколько секунд перестал существовать.

Внутри что-то дрогнуло — болезненно, глубоко, как будто место, которое годами пустовало, вдруг вспомнило, для чего оно вообще было устроено. Он держал на руках свою дочь. Свою. Не абстрактную идею, не строчку в отчёте ассистента, не страх, который он пять лет носил вместо ребёнка.

Живую, горячую, пахнущую морем девочку, которая ждала его.

— Правда, — сказал он, и голос вышел чужим. Он провёл ладонью по её волосам, жёстким от соли. — Я приехал к вам.

— А ты надолго?

Максим поднял глаза поверх её плеча.

Алиса стояла у стены и смотрела на них. У неё блестели глаза, и она изо всех сил старалась, чтобы этого не было видно.

— Если вы позволите, — сказал он, глядя на неё, — навсегда.

Соня ахнула так громко, что где-то в коридоре засмеялись.

— Мам! Мам, слышала?!

Алиса резко отвернулась к окну.

— Соня, солнышко. — Голос у неё был ровным, слишком ровным. — Иди посмотри мультик десять минут. Нам с Максимом нужно поговорить.

Соня не пошевелилась. Она подняла лицо и посмотрела на него внимательно, снизу вверх, тем взрослым, оценивающим взглядом, которым дети иногда смотрят на взрослых, и от которого некуда деться.

— А ты не уйдёшь, пока я буду смотреть?

Максим почувствовал, как перехватило горло.

Вот оно. Ей четыре с половиной, и она уже знает, что взрослые уходят. Уже проверяет.

— Не уйду, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— По-настоящему?

— По-настоящему, Соня. Я никуда не уйду.

Она посмотрела ещё секунду. Потом решительно кивнула и убежала в комнату, и почти сразу оттуда донеслись голоса мультика.

Алиса всё ещё стояла к нему спиной.

Они спустились в лобби, чтобы не говорить в номере, где за стеной ребёнок.

Максим ждал у панорамного окна. За стеклом было море — плоское, серебристое к вечеру, с полосой солнца до горизонта. Он смотрел на воду и не видел её.

Алиса подошла осторожно. Каждый шаг давался ей труднее предыдущего, он видел это по тому, как она держала плечи, как сцепила руки перед собой, как села не в кресло напротив, а на самый край дивана — чтобы в любой момент можно было встать и уйти.

Она села так, как садятся в кабинете врача.

— Максим, я...

— Подожди. Пожалуйста.

Она сомкнула губы.

И он впервые в жизни не стал подбирать удобных слов.

— Я был идиотом, — сказал он. — Я сказал тебе страшную вещь. Самую подлую из всех, что мог придумать. Ты пришла ко мне с правдой, которую пять лет носила одна, а я спросил, точно ли ребёнок мой. — Он выдохнул. — Я даже не пытаюсь это объяснить. Этому нет объяснения. Есть только причина, и она уродливая: я испугался.

Алиса смотрела в пол.

— Не тебя, — продолжил он. — И не Сони. Себя. Себя рядом с вами. Ответственности, которую нельзя передать юристу, ассистенту или подписать в договоре. Я умею отвечать за деньги, за сроки, за стройку на двести человек. Я не умею отвечать за то, каким человеком вырастет девочка, если я буду рядом. И мне было проще ударить первым, чем признаться, что я не справлюсь.

Он замолчал.

Алиса сидела очень прямо. Пальцы у неё побелели.

— Этот месяц, — сказал он тише, — показал мне, что я уже не там, где был раньше.

— Максим, не надо.

— Надо. Я приехал, чтобы ты меня выслушала.

Она подняла на него глаза — злые, влажные, беззащитные.

— Я скучал так, что не мог нормально дышать, — сказал он. — Я не спал. Я снял офис напротив твоих окон, Алиса. Я каждое утро смотрел, не горит ли у тебя свет. Я знал, где ты, и не приезжал, потому что называл это уважением к твоему решению. А это была трусость. Пока я не спросил — ты не могла мне отказать. Понимаешь? Я, который всю жизнь входил в любые двери, много дней просидел под одной, потому что не был готов услышать «нет».

Она молчала.

— Я скучал по Соне, — сказал Максим, и голос всё-таки сорвался. — По тому, как она задаёт сто вопросов подряд и не ждёт ответа ни на один. Как она объясняет, что розовое мороженое вкуснее белого, потому что праздничное. Как она сообщает, что Вадим будет жениться на лягушке. Я купил ей книжку про лисёнка. Месяц назад. Она у меня в чемодане. Я месяц носил эту книжку из комнаты в комнату и не мог убрать в шкаф.

Алиса резко отвернулась. Прижала ладонь к губам.

— Быть её отцом — это не наказание, — сказал он. — Не долг, не обязанность, не последствие. Это счастье, которое я чуть не потерял, потому что пять лет строил вокруг себя красивую теорию о том, как я благородно защищаю несуществующего ребёнка от плохого отца. А ребёнок уже был. И все эти пять лет его защищала от плохого отца ты. Одна.

Она заплакала беззвучно, не издавая ни звука, только плечи выдавали.

Максим не подошёл. Он знал: подойдёт сейчас — она встанет и уйдёт.

— И я скучал по тебе, — сказал он. — По твоему голосу. По тому, как ты хмуришься, когда не веришь человеку, но всё равно хочешь поверить. Ты все эти недели делала это со мной, я знаю. Ты хотела поверить и не позволяла себе.

Алиса вытерла лицо ладонями. Резко, зло, как человек, который презирает себя за слёзы.

Когда она заговорила, голос был почти спокойным. И это было хуже всего.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила она. — Ты приехал. Ты сказал прекрасные слова. Ты обнял мою дочь, и она уже решила, что ты остаёшься.

— Я остаюсь.

— Ты так думаешь сегодня.

Она подняла на него глаза, и в них было столько усталости, что Максиму стало физически трудно смотреть.

— Максим, ты всегда так. Ты загораешься. Ты искренне загораешься, я это вижу, ты не врёшь. Ты честно веришь в каждое слово, которое сейчас произносишь. — Она покачала головой. — А потом становится тесно. Появляется рутина. Появляется горло у ребёнка, температура, сад, скандал из-за игрушки, детский день рождения, на котором нужно сидеть три часа среди чужих родителей. И там нет ни адреналина, ни красивых сцен, ни романтики. Там просто быт. И тебе станет скучно. Ты будешь искать развлечения на стороне.

— Я не буду.

— Ты уже делал это. — Она сказала это тихо, без злобы, и от этого было в сто раз больнее. — Я пять лет назад вошла в спальню и увидела тебя с другой женщиной. В свой день рождения. Ты помнишь, что ты мне тогда сказал? «Давай без сцен».

Максим закрыл глаза.

— Знаю.

— Я не могу снова рисковать. — Голос у неё наконец дрогнул. — Я рискую не только собой. Я переживу, я уже один раз пережила, я знаю, как это делается. Но она... — Алиса замолчала. — Она тебе уже поверила, Максим. За один час. Она четыре с половиной года росла без отца, и ей хватило одного часа и мороженого в парке.

— Алиса...

— Если ты решишь, что не справляешься через полгода, решишь, что без тебя нам лучше, то я не смогу это объяснить Соне. Понимаешь? Мне нечем будет залечить ее боль. Она будет спрашивать, где папа, а я буду опять говорить, что папа далеко.

Тишина.

Где-то в бассейне визжали дети. За стеклом море медленно темнело.

— Ты не веришь мне, — сказал Максим.

— Нет.

— И ты права.

Она подняла голову, не понимая.

— Ты права, — повторил он. — У тебя нет ни одной причины мне верить. Я не дал тебе ни одной. Я не буду сейчас клясться, что изменился, потому что клятвам грош цена, а я уже один раз стоял с тобой перед людьми и обещал, что буду любить, и не выполнил.

Он сделал шаг ближе. Один.

— Поэтому я не прошу тебя верить. Я прошу дать мне возможность доказывать. Каждый день. Годами, если нужно. Ты можешь не верить мне сколько угодно — просто позволь мне быть рядом, пока ты не поверишь.

Алиса смотрела на него и молчала.

И он видел — видел совершенно ясно, — как в ней всё это качается. Как она хочет сказать «да» и не позволяет себе. Как рука дёрнулась к нему и остановилась на полпути. Как она отвела глаза, потому что если посмотрит ещё секунду, то сломается.

— Мне надо подумать, — сказала она.

В номер поднялись вместе. Молча.

Соня спала прямо на диване, свернувшись клубком перед работающим телевизором, с зайцем под щекой. Панамка валялась на полу.

Алиса пошла на балкон — курить она не курила, просто ей нужно было куда-то деться. Максим остался.

Он присел на корточки рядом с диваном и просто смотрел на дочь.

На облезлый от солнца нос. На соль, засохшую на висках. На то, как она хмурит брови даже во сне — точно так же, как хмурил в детстве он сам, ему мать говорила.

Он осторожно поднял панамку с пола и положил на столик.

Соня открыла глаза.

— Ты ещё тут, — сказала она сонно.

— Тут.

Она села, потёрла глаза кулаком и вдруг посмотрела на него совершенно ясно.

— Ты правда мой папа?

Максим почувствовал, как под ним качнулся пол.

Он мог соврать. Мог сказать «поговори с мамой». Мог отложить, перевести, смягчить.

— Правда, — сказал он.

Соня кивнула. Медленно. Так, будто получила подтверждение чему-то, что и так давно знала.

— Я так и думала, — сообщила она деловито. — Я маме говорила, а она сказала «потом».

— Ты сердишься на меня?

— За что?

— За то, что меня так долго не было.

Соня задумалась всерьёз. Она сидела, обняв зайца, и думала, а Максим ждал приговора от четырёхлетнего ребёнка и понимал, что за всю жизнь никогда так не ждал ни одного ответа.

— Ты же не знал, — сказала она наконец. — Мама говорила, что ты далеко. А если далеко, то не видно.

Соня посмотрела на балконную дверь, за которой стояла Алиса, спиной к ним, обхватив себя руками.

И вдруг сказала, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Она плакала, - сказала Соня. — Я не знаю, что делать, когда мама грустная. Я обычно рисую ей дом.

— Дом?

— Ага. Дом, где всем хорошо. — Она сказала это очень серьёзно. — Я нарисовала уже четыре. Она их вешает на холодильник, но всё равно грустит.

Максим опустил голову.

Он держался весь месяц. Он держался в самолёте, в аэропорту, у двери, в лобби, под её словами о том, что он уйдёт. А сейчас четырёхлетний ребёнок сказал ему про рисунки на холодильнике, и что-то внутри просто оборвалось.

— Соня, — сказал он хрипло. — Иди сюда.

Она забралась к нему на колени как своя, без вопросов, и уткнулась макушкой ему в подбородок.

— Ты тоже грустный, — сообщила она.

— Немножко.

— Хочешь, я и тебе нарисую дом?

— Хочу.

— Только там будет и мама тоже, — предупредила она. — Иначе неправильно.

Максим долго молчал, глядя поверх её головы на балконную дверь.

— Иначе неправильно, — согласился он.

Алиса вернулась в комнату через двадцать минут и остановилась на пороге.

Максим сидел на полу, привалившись спиной к дивану. Соня спала у него на коленях, вцепившись в его рубашку кулаком, а он сидел абсолютно неподвижно, боясь пошевелиться, — большой, в мятом дорогом пиджаке, с бесконечно осторожно поддерживающей ребёнка рукой.

Он поднял на неё глаза.

Она смотрела долго.

И он видел, как в этот момент в ней что-то окончательно сдвигается — не от его слов в лобби, не от речи, которую он готовил в самолёте, а вот от этого: от чужой рубашки, зажатой в детском кулаке.

— Она сказала, что ты плачешь по ночам, — сказал он тихо.

Алиса вздрогнула.

— Я думала она не видит.

— Она видит всё, Алиса. Она видит гораздо больше, чем мы думаем.

Алиса прислонилась к косяку и закрыла глаза.

— Я так устала, — сказала она. — Я так страшно устала быть сильной.

— Так не будь.

— Я уже не умею иначе. — Она усмехнулась, не открывая глаз. — Я пять лет только это и умею.

Максим осторожно, миллиметр за миллиметром, поднялся, перенёс Соню на кровать и укрыл. Девочка что-то пробормотала и повернулась на бок, не выпуская зайца.

Он вернулся к Алисе.

— Ты сказала, что не можешь рисковать одна, — проговорил он. — Так не рискуй одна.

Он достал из кармана коробочку.

Алиса открыла глаза. Увидела. И отшатнулась — буквально, физически, будто он поднёс к ней огонь.

— Нет. Нет, Максим, это слишком быстро, это...

— Это на пять лет позже, — сказал он.

Он раскрыл коробку. Тонкое светлое кольцо. Ничего лишнего.

— Я не покупаю тебя, — сказал он. — Ты можешь сказать «нет», и я всё равно останусь. Я всё равно буду приезжать. Я всё равно буду отцом Соне, даже если ты никогда не пустишь меня дальше порога, — и это не угроза, Алиса, это единственное обещание, которое я могу дать честно.

Она смотрела на кольцо и плакала — уже не сдерживаясь, не пряча.

— Но я хочу большего, — сказал он. — Я хочу прожить с тобой жизнь. Не красивую сцену. Не неделю на море. Не ошибку, о которой потом молчат. Жизнь — с горлом, температурой, садиком, скандалами из-за игрушки и чужими родителями на дне рождения. Со всем тем, чего, как ты думаешь, я испугаюсь.

Он опустился на одно колено — неловко, не так, как в кино, потому что колени затекли от сидения на полу.

— Выходи за меня. Позволь мне доказывать не словами, а каждым днём.

Алиса стояла и молчала так долго, что он успел умереть несколько раз.

Она смотрела не на него. Она смотрела мимо, на кровать, где спала Соня, вцепившись в его рубашку даже во сне, — пальцы у неё разжались, но кулак остался.

Максим понял, что решение принимается не здесь. Не им. Не его словами.

Оно принимается там, у кровати.

Потом Алиса повернулась к нему, посмотрела сквозь слёзы и едва заметно кивнула.

— Да, — сказала она так тихо, что он скорее почувствовал это слово, чем услышал. — Да, Максим.

Он не сразу поверил. Поднялся, шагнул к ней — и она сама уткнулась ему в грудь, вцепившись в пиджак так же, как час назад вцепилась в рубашку её дочь.

— Если ты уйдёшь, — сказала она куда-то ему в плечо, — я тебя не прощу никогда.

— Не уйду.

— Если ты сделаешь ей больно...

— Не сделаю.

— Я тебе не верю.

— Я знаю. — Он прижал её крепче. — У нас впереди много времени, чтобы это исправить.

Он держал её и смотрел поверх её головы в окно, за которым темнело море, и впервые за очень долгое время у него не было ощущения, что он кого-то догоняет.

Он не догонял прошлое.

Он наконец держал в руках своё настоящее.

Глава 17. Алиса. Дом, где все хорошо.

Она сказала «да» — и почти сразу испугалась собственного голоса.

Слово вышло тихим, почти беззвучным, и всё равно казалось, что оно прозвучало на весь номер, на весь отель, на всё море за окном. Как будто она не согласие дала, а что-то сломала. Что-то, что пять лет держало её на ногах.

Максим обнял её так крепко, что стало трудно дышать, и Алиса уткнулась ему в грудь, вцепившись в пиджак пальцами, и позволила себе не думать ровно одну минуту.

Только одну.

Ночью она не спала.

Соня посапывала в большой кровати, раскинувшись поперёк, как всегда, забрав себе три четверти постели и всё одеяло. Максим ушел в свой номер — она попросила, и он не спорил, что уже само по себе было странно и непривычно. Раньше он никогда не уступал так легко.

Алиса вышла на балкон, села в пластиковое кресло, подтянула колени к груди и стала смотреть на чёрное море, которое едва угадывалось внизу по белым полоскам прибоя.

Кольцо она сняла. Положила на столик рядом. Оно лежало там, тонкое и светлое, и в темноте почти не блестело.

Она смотрела на него и думала: что я наделала.

Правда была в том, что она врала себе весь этот месяц.

Каждый день на пляже, каждый вечер с книжкой, каждое утро, когда Соня будила её криком «мама, море!» и тащила за руку к воде, — всё это время Алиса врала себе, что уехала лечиться. Что дистанция помогает. Что через неделю, максимум через две, станет легче, Максим станет далёким и плоским, как фотография, и она вернётся домой прежней — сильной, собранной, спокойной женщиной, которая справляется.

Не стало легче.

Она смотрела на телефон.

Вот в чём был весь позор. Она смотрела на телефон. Каждый вечер, когда Соня засыпала, Алиса выходила на этот балкон и смотрела на экран, на его имя в списке пропущенных, и не брала трубку — и одновременно умирала от страха, что он перестанет звонить.

Он звонил. Первую неделю — почти каждый день. Потом реже. Потом писал.

«Как Соня?»

«Напиши, что вы долетели».

«Я хочу поговорить».

«Я всё понял. Дай мне сказать это тебе в лицо».

Она читала эти сообщения по десять раз. Она знала их наизусть. Она открывала переписку, набирала ответ, стирала, снова набирала, снова стирала — и потом сидела в темноте, прижав телефон к груди, как какая-нибудь девочка, а не тридцатилетняя женщина с ребёнком и собственным бизнесом. А потом отмечала их все как не прочитанные. Пусть думает что она не читала.

И тайно, глубоко, в том углу души, в который она сама себе запретила заглядывать, — ждала.

Не звонка. Не сообщения.

Его.

Она представляла это. Стыдно, до горячей волны по лицу, но представляла. Что он придёт. Что найдёт её — он ведь может, он всё может, у него ассистенты, деньги, связи, ему не составит труда. Что она откроет дверь, а он будет стоять там.

И тут же обрывала себя.

Не придёт. Он всю жизнь никуда за ней не шёл. Он не пошёл за ней даже тогда, пять лет назад, когда она уехала беременная под дождём, — он позвонил четыре раза и успокоился. Он не искал её пять лет. Он вообще не интересовался, где она и как.

Мужчины не едут через полстраны за женщинами, которых не любят.

Так она говорила себе.

И всё равно каждый раз, когда в коридоре хлопала дверь, у неё срывалось сердце.

А потом он постучал.

Она посмотрела в глазок — и мир остановился ровно так же, как в тот день в кабинете, когда Лена сказала «он говорит, что он ваш бывший муж».

Секунду она стояла, прижавшись лбом к двери, и не могла заставить себя открыть.

Он приехал.

Господи, он приехал.

Внутри взорвалось что-то такое горячее, такое неприлично, постыдно счастливое, что Алиса на секунду возненавидела себя. Пять лет. Пять лет она собирала себя по кускам, училась не ждать, не надеяться, не оборачиваться на телефон, — и один стук в дверь смёл всё это, как волна смывает песочный замок.

А сразу за радостью пришёл ужас.

Потому что, если он приехал — значит, всё начнётся заново. Значит, придётся снова решать. Снова верить или не верить. Снова стоять на краю.