Божественной тропой

Дом у Ёёши оказался до того ладным и уютным, что с двойным интересом стали засматриваться на него женщины. Они еще помнили темные времена и понимали, что ночь лучше проводить в крепких чужих объятиях. И вот одна из них, смелая настолько, что отправилась вечером к богу, решила попытать своего счастья и занять место в постели великого. Но что есть попытка приворожить мужчину, уже отдавшего свое сердце кроткой молодой красавице? Отверг Ёёши женщину, выгнал из дома, добавив, чтоб больше не появлялась на его пороге, и затаила злобу женщина, и нашла эта злоба выход.

Отправилась женщина к старейшине и заявила, что приставал к ней Ёёши, что на честь ее покушался. Поверил женщине старейшина, обвинил пришлого в том, чего тот не совершал, и велел покинуть деревню до рассвета, позволив остаться с людьми последнюю ночь. Не расстроился Ёёши: понял он, что судьба сама велит ему уходить, и принялся собирать вещи. Темной ночью, услышав робкий стук в дверь, разозлившийся бог приготовился вновь выставить ненавистную обманщицу вон.

На пороге он обнаружил плачущую Ёёни. Пустил в свой дом, где она стала лить слезы и того пуще, умоляя не покидать ее и Омэя, потому что жизнь их без великого будет тоскливой и безрадостной. Обнял ее Ёёши, сжал в своих руках, но от решения не отступился. Знал бог, что настало время людям жить без чужой помощи. И оставил он теплые объятия Ёёни, попытавшись выглядеть бодрым. И застыл, словно вкопанный, когда полетело на пол скромное одеяние девушки. Признавшись, что любит его и не мыслит без него жизни, девушка попросила подарить ей всего одну ночь. После этого она готова была отпустить его. Не сдержался бог, вновь преодолел разделяющее их расстояние, и руки его ощутили под собой гибкое молодое тело. Под водопадом отдала Ёёни ему свой первый священный поцелуй, под покровом последней ночи в деревне подарила невинность.

Она уходила от него, счастливая и обновленная, когда лучи солнца еще не показались из–за горизонта. И улыбался бог, провожая взглядом тонкую девичью фигурку с собранными наверху длинными темными волосами. Видел он, как зашла в свой дом Ёёни. Увидел, как выбегала она оттуда спустя несколько мгновений, крича от ужаса. Устремился к дому любимой бог и застал внутри страшную картину: растерзанного в детской кроватке Омэя.

На крик сбежалась вся деревня, видя у входа в жилище безутешно рыдающую Ёёни. Когда вышел изнутри великий и со скорбью сказал, что мальчик умер, та самая женщина, что лечь хотела под бога, выступила из толпы и заявила, что растерзал ребенка дикий зверь, пока сестрица его похоти предавалась. Ёёши пронзил ее полным презрения взглядом и сказал:

– Откуда знаешь ты, что растерзали Омэя?

Вся деревня посмотрела на подлую жертву с осуждением. Поняли они, кто виноват в гибели мальчика, и лишь свернувшаяся на земле Ёёни не желала ничего знать, оплакивая погибшего брата. Но и она затихла, стоило богу разозлиться настолько, что потерял великий свой человеческий облик. Засияли на его теле волшебные руны, осветилось божественным символом чело, а поношенная роба вмиг обратилась струящимися длинными одеждами. Зеленые глаза на красивом лице, обрамленном длинными золотыми локонами, в упор уставились на убийцу мальчика. Наслал он на нее проклятье, превратив в духа шакала, и унесся дух бродить по Рассветному Краю в поисках покоя. Но не закончился на этом божий гнев.

Равнодушно оглядел Ёёши оставшихся жителей деревни. Не было в нем милосердия по отношению к тем, кто поверил человеку с подлой душой.

– Я сделал вам два великих подарка: солнце и воду в достатке. Чтобы не забывали вы меня, сделаю еще один. Пища ваша пресна, люди. Сырым вы употребляете мясо, словно дикие звери, и сами им же уподобляетесь. Завещаю я вам отныне использовать в помощь себе огонь.

– Огонь? – полюбопытствовал кто–то самый смелый. – Но что такое огонь?

– А вот что, – с жесткой улыбкой ответил бог, и в то же мгновение вспыхнули все дома в деревне. Прощальный подарок бога заставил жителей испустить крик ужаса и разбежаться кто куда, вопя от безнадежности о том, что превращается в пепел все, что когда–то было им дорого. И чем дальше убегали люди от деревни, тем прозрачнее становились их тела. Ни одной запятнанной души не оставил в тот день в живых Ёёши, всех обратил в злобных коттаев, разлетевшихся по свету для того, чтобы поведали о праведном гневе светлого бога.

Лишь одна Ёёни не сдвинулась с места. С отрешенным лицом наблюдала она за тем, как пламя поглощает ее дом с погребенным внутри младшим братом.

– Идем со мной, – протянул ей руку Ёёши. – И ты никогда больше не будешь несчастна и одинока. Я разделю твою боль с тобой и подарю свет самым темным уголкам души. Стань равной мне богиней. Стань мне единственной и горячо любимой женой.

Ёёни вложила свою ладонь в руку великого, согласившись быть супругой и верной спутницей. С тех пор, как гласила легенда, они никогда не расставались. Ёёши женился на девушке и отнес ее с собой на небо, и лишь для них двоих стало светить ласковое солнце. Мир Рассветного Края же снова погряз во тьме в наказание за то, что совершили жители проклятой деревни.

И взмолились тогда остальные люди двум богам мира, просили со слезами на глазах вернуть солнце и указать во тьме путь, по которому они выйдут к благоденствию. И сжалилась над ними Ёёни, как ни велика была ее скорбь по умершему брату, и пошла с просьбой к любимому мужу, чтобы помог тот людям встать на путь истинный. Долго упрямился Ёёши, но и его выдержка дала слабину под умоляющими взглядами жены. И пошел он на уступки по отношению к человечеству, но с одним условием. Если хотели люди, чтобы взяли над ними руководство боги, то обязаны были соорудить близ своего поселения храм во славу будущего покровителя и назначить в этом храме духа–хранителя, чтобы следил он за порядком и убранством, чтобы приходить богу в свое жилище было легко и приятно. И со счастливым смехом согласились люди на требование богов, и загремели со всех сторон звуки топоров о срубаемые стволы деревьев. Преобразился Рассветный Край: с возведенными храмами засиял он новыми красками в лучах вернувшегося солнца.

И другие боги заметили, как расцвела забытая ими земля, и тоже стали оседать там, где нашли себе пристанище Ёёши и Ёёни. И не противились два верховных бога новой компании, а только рады были ей, ибо пополнялось сверхъестественное племя в Рассветном Краю, а первой паре стало легче управляться с людскими молитвами. И вздохнули боги спокойно, когда соратников их стало множество, но и не подозревали они, какую беду впустили в мир Рассветного Края.

Селились здесь не только боги счастья, но и вероломные боги, покровители войны и разрушения. Сеяли они раздор и разруху среди людского поколения. Слабые духом, поддаваясь их влиянию, выпускали на волю снедавшие их ярость и страсть к погибели, и уходили в забытье многие и многие хорошие люди, обращаясь неупокоенными духами. И становились одни из них добрыми, дорронами, которых Ёёши и Ёёни решили использовать в качестве духов–хранителей своих храмов. Злые же, недовольные собственной несвоевременной гибелью, сами отправлялись к богам, чтобы просить их милости. Но не было среди этих богов первой супружеской пары. А последующие пришлые боги, расчетливые и видящие выгоду в том, чтобы использовать духов, ожесточенных умерших людей обращали коттаями, не давая покоя ни на земле, ни на небе. И разозлились на своих создателей духи – и разбрелись по земле кто куда. И самые сильные из них со временем обратились демонами. И стали с тех пор противостоять друг другу боги и демоны. И лишь Ёёши с Ёёни взирали на них с тенью печали в глазах.

Но и жестоких демонов времена стали подходить к концу, пусть и закрепилась за ними слава беспощадных убийц людей и богов. И стали демоны искать свое призвание, и обернулось это началом бесчисленного количества полуживых созданий мира.

Так гласила история, которую я изучала вместе со многими девушками «Ветра в поле», заботу об образовании которых целиком и полностью брали на себя родители. А ведь были времена, когда мы даже крошке хлеба радовались, словно небесному благословению…

За что мой добропорядочный папа впал в божественную немилость, оставалось тайной за семью печатями. Известно было лишь то, что однажды его лишили полной силы инкуба, и с тех пор получать любовную энергию людей он мог лишь частично. В то время он еще содержал «Дом у дороги», но судьба заведения оказалась плачевной, ибо однажды…однажды пришел тот, кого прозвали Белой Смертью, и в наказание за неисполнение людских законов истребил всех, кто в тот момент находился в заведении папы Бундо. Тогда–то я и появилась.

Папа частенько любил повторять, что я стала его благословением, потому что только благодаря мне он не опустил в то время руки. Только благодаря мне он отправился на поиски нашего нового дома, который и устроил в здании заброшенного храма Ёёши, а затем вернул из небытия всех отправленных туда девочек. Кюрюко приходилось умолять особенно долго, и итогом их разговоров стало непреклонное требование девушки о том, что подавальщицей она больше не будет.

– Если хочешь видеть меня рядом с собой, смотри на меня, как на жену, – заявила Кюрюко. – Иначе я предпочту остаться в долине умерших.

Отец согласился. С тех пор они стали не разлей вода, и именно Кюрюко больше всех восхищалась моими разноцветными глазами. В два с небольшим года я обрела мать, о которой могла только мечтать, и никакие невзгоды не могли сравниться с ощущением бесконечного счастья.

Первые пять лет наш маленький, но очень дружный коллектив работал на благо «Ветра в поле» не покладая рук. Девушки драили и скоблили облупившиеся полы, папа договаривался с деревенскими о помощи с восстановлением обвалившихся перекрытий, даже мне задание нашлось: я читала вслух стихи из древних свитков, чтобы никому не было скучно. Потом и сама включалась в рабочий процесс, к концу дня неизменно обнаруживая стертую кожу на руках. И пусть радость от удовлетворения в собственных силах затмевала все остальные чувства, некоторое сожаление все же оставалось. Я так и не прижилась среди деревенских ребятишек, пусть и очень хотелось общаться с ними. Может, всему виной было то, что по сравнению с деревенскими приезжая группа людей выглядела чересчур красивой, как картинка, и простые смертные боялись находиться рядом, веря предубеждениям. Может, новоселы так и не смогли вклиниться в привычный уклад старожилов, но факт оставался фактом: вечера после работы я неизменно проводила в одиночестве, болтая свесившимися с крыльца ножками и смотря на постепенно закатывающееся солнце, пока взрослые своей веселой компанией ужинали за большим самодельным столом. Да, это были хорошие времена. И даже капля грусти не могла омрачить того, что постепенно наш дом становился все краше и краше.

Мама занялась обустройством участка вокруг «Ветра в поле». Само название, кстати, пришло папе на ум совершенно случайно. Просто заброшенный храм верховного бога и правда стоял на открытой местности, огороженный небольшим и не слишком высоким забором, зато внутри, если не считать широкой выложенной булыжником дороги к главному зданию, зарос плотным кустарником, среди которого часто раздавались завывания ветра, прилетающего с открытой территории. Мужчины из деревни помогли с расчисткой земли, и вскоре место будущей гостиницы стало выглядеть совершенно иначе, но ассоциации сохранились в нашей памяти, так что мудрствовать над названием не пришлось никому. Со временем здесь и дорогу проложат, так что отбоя в посетителях не будет, но это случится в отдаленном будущем. Пока же мы с мамой Кюрюко увлеченно высаживали живую изгородь, которой предстояло разделить пространство на несколько зон.

У «Ветра в поле», помимо основного здания с комнатами для ночлега и обеденной зоной, также планировалось пристроить небольшое место для купания в горячих источниках, поскольку доступ к ним обнаружил однажды наш сверхъестественный повар, после чего предложил устроить дополнительный вариант для заработка. С ним согласились все, поскольку деньги в то время были нам чрезвычайно необходимы, и вскоре небольшой бассейн с выходом парящей воды на поверхность был подключен к системе водоснабжения и, смешиваясь с водами близлежащей реки, выходил в специально приготовленные под нужды посетителей парильни. Их было две – для мужчин и женщин соответственно. И даже зимой температура источников оказывалась постоянной. Здесь, конечно, уже не обходилось без магии.

Папа никогда не скрывал от меня истинного предназначения. То, что я выглядела как человек, не давало ни единого повода для расслабления: когда–нибудь, в будущем, я должна была исполнить отведенную мне божественным промыслом роль, вот только суть ее была скрыта завесой тумана. Знала я и способ, по которому должна буду выбрать одну из двух дорог… но о нем предпочитала не задумываться. Порой мне становилось даже смешно: полукровка бога и демона! Как такое вообще могло прийти в голову? Дитя двух противоборствующих группировок? Это было словно пощечиной судьбы, возненавидевшей давнее противостояние древних сущностей. И самым грустным было то, что никто не спросил моего мнения. Хотела ли я сыграть отведенную мне роль?

Невеселые думы часто обуревали меня, когда вечером я оставалась в одиночестве на крыльце. И пусть маленький ребенок не должен был задумываться о судьбах мира, мысли эти все чаще приходили в голову. Возможно, мне стоило в это время играть в куклы с другими девочками из деревни, да вот беда: они со мной не дружили, и куклы, соответственно, так и оставались в их руках. Попросить у родителей я не решалась: деньги уходили на самое необходимое, и о том, чтобы пойти на ярмарку и приобрести там набитую соломой девочку из мешковины, не могло быть и речи. Даже такие простые игрушки ценились дорого, ведь они являлись результатом чужого труда, а значит, должны были быть оплачены. Но я не унывала. Я верила, когда–нибудь и нашу землю по–особенному озарит солнце, и ждала этого светлого мига с замиранием сердца.

В тот вечер, отужинав быстрее остальных, я снова отправилась на прогулку по территории будущей гостиницы. Обойдя все заветные места и даже посидев в купальне в специальной зоне для детей, где дно водоема было не так далеко от поверхности, я распустила вьющиеся темные волосы, предоставив ветру тихо сушить их, и не торопясь отправилась к дому. Традиционная для встречи гостей одежда развевалась под его порывами, и мне частенько приходилось запахивать полы халата, чтобы не сильно обдувались не высохшие после купания ноги. Спать не хотелось, зато настроение подходило как раз для того, чтобы посидеть на крыльце и полюбоваться отцветшим деревом аотамы, отдавшим свои последние лепестки около недели назад. Цветение священного дерева Ёёши стало возможным благодаря знакомству папы Бундо с одним из богов плодородия: тот по старой дружбе принес к нам семечко, посадив которое, мы с удивлением обнаружили на следующий день куст в половину человеческого роста. Привычной высоты – около четырех метров – дерево достигло спустя неделю, а наслаждаться своим прекрасным цветением позволило уже следующей весной. Тогда даже жители деревни пришли полюбоваться на яркие золотые соцветия – любимый оттенок верховного бога, напоминающий его прекрасные распущенные волосы – на светлых, молочных ветвях, раскинувшихся далеко от ствола. Дерево аотамы стало настоящим украшением территории гостиницы, и мама предусмотрительно посадила его рядом с воротами: тогда, еще в отсутствие дороги, проезжающие мимо путники могли видеть цветущий подарок бога плодородия с большого расстояния.

Конечно, я радовалась цветению аотамы вместе со всеми. И глаз не могла оторвать, если случалось запечатлеть момент, во время которого медленно начинало распускаться соцветие с нежными золотыми лепестками. Но и прелесть отдавшего свою красоту растения по–своему была мила моему сердцу. Я никому не говорила об этом, но обнаженные ветви дерева в свете заходящего солнца по–особенному переливались, приобретая необычный светящийся ореол, и я, словно зачарованная, смотрела на молчаливое великолепие природы, не в силах оторвать взгляда.

В тот вечер я не одна любовалась тайным, только мне известным зрелищем. В тот вечер моя жизнь круто повернула в противоположную от красоты сторону…

– Не пристало маленьким девочкам любоваться красотой обнаженной аотамы, – раздался рядом со мной ленивый мужской голос, от которого я вздрогнула. – Это красота смерти, и маленьким цветам жизни она не должна нравиться. Лишь зрелое семя по достоинству может оценить ее.

Я оглянулась на звук приятного голоса и обнаружила по правую руку от себя странного мужчину, как и я, разглядывающего дерево в лучах заходящего солнца и ни на минуту не отрывающегося от своего занятия – даже тогда, когда с легкой ленцой выговаривал каждое свое слово. Почему странного? Четкого ответа на этот вопрос я, наверное, не смогла бы сформулировать, находясь даже в более зрелом возрасте, однако каждая частичка в нем дышала иноземностью. И задумчивый взгляд, устремленный к молочной коже аотамы, и поджатые тонкие губы, и даже бледная кожа мужчины, казалось, говорили о том, что родом он из Рассветного Края. И одеяние на нем было традиционное, принятое у гостей: длинный костюм цвета темной сливы, подвязанный широким серебристым поясом, национальные сандалии – этот человек пришел из дому, чтобы очутиться у папы Бундо. И все равно он был здесь чужим. Здесь – значит, на всей нашей земле.

Его выделяли волосы. Длинные, цвета свежевыпавшего снега, густые и мягкие, развевающиеся от любого порыва ветра, они так и тянули прикоснуться к ним. Обычно этот человек приходил к папе с собранными в хвост волосами – сегодня они были распущены и свободно лежали на дощатом полу крыльца. Один из порывов вечернего ветра подхватил прядь у лица, что была короче остальных, и отправил в путешествие по воздуху. В этот момент нас с незнакомцем коснулся последний луч солнца – и выброшенная вперед прядка заиграла его золотистым сиянием. Пораженная, я смотрела, как, опадая обратно к лицу мужчины, она лишается сияния вечерней звезды, и вместе с тем понимала – вот оно, то самое, что я никак не могла схватить и все время упускала в облике мужчины. Это оно, то внутреннее сияние, которое отличало его от других людей…

Когда последняя волосинка присоединилась к остальным, я невольно перевела взгляд на лицо мужчины. В его глазах светился живейший интерес, на губах играла легкая улыбка, и тут–то я и спохватилась того, как откровенно и бесстыдно разглядывала гостя. Мигом поднявшись, я резко изменила положение, садясь на подложенные пятки и кланяясь мужчине до земли:

– Простите мою дерзость, молодой господин! Вы пришли отдохнуть с дороги, а я забыла о своих прямых обязанностях! Позвольте проводить вас внутрь нашего дома отдыха!

Я проговаривала каждое слово, не поднимая головы от пола и вкладывая в речь максимум почтительности, которой успела обучить меня мама Кюрюко. Конечно, я не могла не узнать этого мужчину: он был любимым гостем папы Бундо и, наверное, дорогим другом тоже. Только мама почему–то недолюбливала его, а меня и вовсе старалась держать на расстоянии, вот почему я поначалу и не признала его по голосу. Обычно, приходя в наш дом, он сразу уединялся в папиной комнате на первом этаже, и я успевала только подсмотреть его неспешное передвижение к нужной двери от входа, если замечала через окно своей спальни, выходящее к парадной двери, его степенное приближение. Все, что происходило между папой и этим незнакомцем, для меня оставалось в секрете. Помню только, как однажды этот мужчина пришел к нам в очень хмуром настроении, и папа, позабыв все законы гостеприимства, сразу с порога спросил:

– Что случилось, Риндо?..

– Алый демон… – только и ответил мужчина.

Так я и узнала, как зовут незнакомца. И сейчас боялась поднять голову от пола, так не хотелось мне заработать его неодобрение. Еще бы – дочка хозяина гостиницы совсем возгордилась! Настолько позабыла о приличиях, что нагло разглядывала богатого господина! Но меня отвлек от тревожных мыслей его тихий голос:

– Девочка…

Нерешительно, но все же я подняла голову от деревянных половиц крыльца, чтобы почти сразу же прийти в состояние странного трепета: на этот раз Риндо почти повторял мою позу, находясь в коленопреклоненном положении напротив. Я и заметить не успела, как он взял в плен одну из моих рук.

– Как тебя зовут, девочка?..

– Мэй, господин. Меня зовут Мэй.

То, что произошло дальше, осталось в моей памяти первым ярким воспоминанием, связанным с Риндо: склонив свою голову к моей ладони, так что мне стала видна его белоснежная макушка, мужчина легко поцеловал кожу на руке. Оторвавшись от нее, вновь взглянул мне в глаза и произнес со всей откровенностью:

– Рад с тобой познакомиться, Мэй. Ты хорошая девочка.

От удивления я даже невежливо открыла рот. Потом покраснела уже от удовольствия, потому что меня приветствовал самый красивый из виденных до этого мужчин. Это потом, много лет спустя, вспоминая свои впечатления от первого близкого знакомства с Риндо, я буду горько улыбаться, сейчас же я была польщенным восьмилетним ребенком, впервые удостоенным такой чести, как поцелуй.

Очарованная близким присутствием человека, ставшего для меня олицетворением волшебства, я не услышала, как открылась входная дверь. Очнулась я тогда, когда надтреснутый голос мамы Кюрюко жестко произнес:

– Отойди от нее!

– Кюрюко! – прикрикнул на нее вышедший вместе с ней папа. – Умерь свой пыл и отнесись к Риндо с подобающим уважением! Извинись сейчас же перед моим гостем, ты виновата!

– Бундо… – начала было мама, но была остановлена его решительным голосом:

– Однажды ты попросила относиться к тебе, как к равной, как к жене. Я выполнил твое условие. Так будь же по–настоящему достойна называться женой! Извинись сейчас же!

В это время я как раз перевела взгляд с оторвавшегося от моей руки мужчины на папу с мамой и поразилась произошедшей с Кюрюко перемене: такой беспомощной и одинокой сейчас казалась воспитавшая меня женщина. Ее длинные прямые волосы цвета воронова крыла обдувал легкий ветерок, руки, пусть воздух был свеж и тёпел, кутались в отвороты торжественного халата, который она всегда надевала для приема гостей. И я точно знала: дрожали они не от внезапного холода, а от ярости, затмившей разум мамы. На сердце поселилась печаль: как могла она так люто ненавидеть отнесшегося ко мне с добротой человека?

– Прошу великодушно меня простить, милостивый господин, – проскрежетала со всей возможной в данной ситуации вежливостью мама. Я знала, что этим поступком она наступает на собственное горло. – Демоны прошлого внезапно овладели моей грешной душой.

– Полно извиняться, госпожа Кюрюко, – твердо ответил ей Риндо, плавным движением поднимаясь на ноги. Перед этим он осторожно выпустил мою ручку, дождавшись, когда я снова посмотрю на него. – Вы прекрасно знаете, что вина лежит в равной степени на всех нас. Я понимаю ваше желание позаботиться о дочери наилучшим образом. Я уважаю ваше желание.

С этими словами, не прощаясь, мужчина сделал знак моему папе, и оба они покинули крыльцо, скрывшись за дверью гостиницы. А донельзя расстроенная мама опустилась рядом со мной и, обняв, что было силы, с шумом выпустила из легких воздух.

– Что случилось, мама? – с надеждой, что мне расскажут обо всем, спросила я.

– Я снова подвела твоего отца… – горестно отозвалась Кюрюко.

Она не чувствовала ни капли вины за то, что надерзила пришлому мужчине. Центром ее мира всегда был и останется мой златовласый папа, и именно его неодобрение так сильно подкосило ее. В тот вечер, я знала, ночевать отец остался в кабинете. Больше мама ни слова о его близком друге не произносила.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Ворочалась в своей постельке, прислушиваясь к шагам снаружи. И в тот момент, когда почудилась незнакомая поступь с характерной ленцой, не выдержала – приблизилась к двери, осторожно притворив ее.

– Что ты делаешь в столь поздний час на пороге собственной комнаты, маленькая плясунья?

В том, кому принадлежит голос, сомневаться не приходилось: это прекрасный длинноволосый мужчина почтил своим присутствием второй этаж. Я точно знала: услугами девочек из гостиницы он никогда не пользовался – все его визиты ограничивались разговорами с папой за закрытыми дверьми. Однако же что–то привело его туда, где находилась моя комната, только вот что? Задать интересующий меня вопрос я так и не решилась: все же внешний вид гостя не позволял обращаться к нему напрямую, да еще женщине. Пусть во мне и скрыто было неизвестное предназначение, еще долгие годы предстояло жить жизнью обычного человека. А обычная дочка хозяина гостиницы и помыслить не могла о том, чтобы первой заговорить со знатным господином. Так что мне не оставалось ничего иного, кроме как ответить на его вопрос.