ШИНЕЛЬ

– Ага, ты здесь! – удовлетворённо сказала она. – А то прихожу – никого не видно; зову – тишина…

В этот момент Ольга заметила стакан и бутылку. Она перевела взгляд на отца, смущённо заобормотавшего:

– Не шуми, не волнуйся: всё пуём! Выпил совсем чуть, и – ни в одном глазу! Ну?

Ольга устало и горестно покачала головой:

– Ты помнишь, что доктор тебе говорил? Д,а ты и сам прекрасно понимаешь, что после инфаркта, с диабетом и высоким давлением, тебе пить больше нельзя. Вообще, ни капли: просто забыть, и больше не вспоминать!

Ольга взяла с подоконника почти пустую бутылку. Она попыталась на глаз оценить количество остающегося содержимого, хмуро покосилась на приоткрытую оконную створку:

– Ты же божился, что на этом вашем юбилее пить не будешь! А выходит, ты ещё и на другой день себе припас... Понятно теперь, почему ты отказывался ставить у себя стеклопакет. В новых окнах бутылку за рамой не спрячешь!

Николай Иванович вдруг вскипел:

– При чём это здесь, ну?! Пошла у них мода – окна менять: теперь давай все поменяем! А тебе какие окна ни ставь – всё равно кухня будет наскрозь прокурена! И давай раз-навсегда сговоримся: я без тебя как-нибудь решу, пить мне или не пить. Ясно?

Ольга почувствовала, что, кажется, перегнула палку. Однако отцовский тон задел её за живое.

– Ясно! – холодно сказала она. – Только в следующий раз, когда тебя как следует припечёт, не жалуйся!

Николай Иванович выпрямился,как на плацу, и процедил, с ненавистью глядя на дочь:

– Не волнуйся: небось, не пожалуюсь!

Он большими шагами прошёлся по комнате и повернулся на каблуках:

– А тебе лишь бы к чему прицепиться! Вечно всякой ерундой занимаются, а Сталин у них виноват! Сами страну развалили, а теперь о здоровье беспокоятся: вот именно, что Сталина на вас и нету! Он бы вас тогда всех, кто у Белого Дома сгрудился, расстрелял к чёртовой матери! И хотя ты – моя дочь, я бы всё равно сказал: и правильно сделал!

Распалившись, он уже почти кричал: лицо его заметно раскраснелось и набрякло. Ольга открыла было рот, чтобы что-то возразить, но тут у не в кармане зазвонил мобильный. Она досадливо махнула рукой и вышла из комнаты, забрав, однако, бутылку с собой.

Николай Иванович посмотрел на приоткрытую створку оконной рамы, потом – на дверь, в которую только что вышла Ольга, и с чувством, декоративно плюнул. Потом, бурча что-то себе под нос, дошёл до прихожей – ещё н понимая, зачем он это делает. Из кухни доносился оживлённый голос Ольги, обсуждавшей какой-то очередной сюжет. Николай Иванович, играя желваками, быстро оделся и вышел из квартиры, напоследок не удержавшись от того, чтобы размахнуться яростно дверью. Однако, в самый последний момент придержав, он мягко её закрыл – лишь язычок замка негромко и сухо щёлкнул, – и двинулся к лифту.

Глава III

Он вышел из подъезда и остановился в размышлении. Нужно было понять: что делать дальше, куда идти? Кошелёк он второпях позабыл дома, поэтому вариант с покупкой новой бутылки отпал сам собой. Вернуться домой? Ну, нет: это бы выглядело уж чересчур унизительно! Но и бродить без цели и толка по улицам, тоже казалось странным.

Вдруг кто-то, с разбега схватив его сзади за плечи, весело сказал:

– Ты куда это собрался?

Николай Иванович обернулся: перед ним стоял улыбающийся Макс. Старик в ответ озорно и притворно нахмурился:

– Ишь, баламут: чуть, что с ног не свалил!

Максим внимательно всмотрелся в лицо деда:

– Ты чего такой: случилось что-то?

Тот поднял на внука пасмурный взгляд:

– Да ничего: с матерью твоей опять поцапались. Домой пока не пойду, не хочу: лучше так погуляю!

Макс поймал на ладонь снежинку:

– Чего просто так ходить? Холодно же, замёрзнешь! Лучше пошли кофе пить: я угощаю!

В этот момент они как раз подошли к дверям кафе, мимо которого Николай Иванович проходил тысячу раз, но внутри никогда не был. Макс открыл перед упирающимся дедом стеклянную дверь, снял с него пальто, и усадил за свободный столик.

Николай Иванович, болезненно морщась от громкой музыки, с осторожным любопытством огляделся по сторонам. Потом близко наклонился к внуку и спросил громким шёпотом:

– А чего мы сидим-то?

Макс негромко хохотнул и сказал покровительственным тоном:

– Не волнуйся: к нам сейчас подойдут!

От суши, салата, и даже от кофе, старик испуганно и наотрез отказался. После долгих переговоров сошлись на яичнице из двух яиц с сосиской, и двухстах граммах армянского коньяка.

Правда, при упоминании коньяка Макс вдркг сильно засомневался:

– Слушай, дед: а тебе разве...

Но тот, повернувшись к внуку вполоборота, изрёк внушительно и чуть свысока:

– Спокойно, курсант: всё под контролем!

И, сильно сбавив тон, добавил:

– Максимка, не переживай, не надо: двести граммов – это вообще чепуха!

И Макс, поколебавшись, в конце концов успокоился.

Вскоре Николай Иванович совершенно освоился в новой для себя обстановке, раскраснелся и повеселел. Коньяк он выпил залпом, чем очень развеселил сидящую за соседним столиком компанию. Макс подвинул ближе к деду тарелку с яичницей:

– Ешь хоть что-нибудь, а то я тебя до дома не дотащу!

Николай Иванович с улыбкой, хитро подмигнул внуку:

– Учи учёного! Вот, ты когда-нибудь коньяк «КВ» пробовал, а? То-то!

Старика всё-таки заметно развезло. Он говорил вычурно и долго: что-то рассказывал, делился своими обидами на Ольгу и на «всё это нынешнее предательство». А потом вдруг спросил напрямик: как лично Макс относится к Сталину? Тот даже слегка растерялся. Но чуть подумав, заговорил осторожно и вежливо:

– Ну, ты знаешь: честно говоря, я бы не хотел жить в ту эпоху. Кого-то арестовывали, кого-то ссылали или даже расстреливали. При этом – непонятно за что, и неизвестно, кто следующий. Но не факт, конечно, что сейчас о тех временах говорят всю правду. И это можно о любых временах так рассказать, что просто с ума сойдёшь.

–Сложное было, конечно, время. Но что тогда нас все уважали – это мне как бы нравится! – дипломатично подытожил он жмурящемуся от удовольствия деду.

Старик согласно и важно покивал и со значением поднял вверх указательный палец:

– Вот! Когда иностранцы в Москву приезжали, они шли, как по струночке – боялись! А сейчас? Как домой к себе катаются! А этим всё Сталин покою не даёт!

Макс сказал миролюбиво:

– Ну, как бы, да. Он же и вёл себя нормально, без всякого: в простой шинели ходил!

Николай Иванович, цепко посмотрев на внука, медленно, с расстановкой, спросил, как спрашивают, уже наперёд зная ответ:

– А ты знаешь, что я служил в его охране до самого последнего дня?

И, получив ожидаемый утвердительный кивок, торжествующе закончил:

– А вот, чего ты не знаешь: сталинская шинель с последнего дежурства, так у меня до сих пор и остаётся!

Макс был совершенно поражён, потрясён и растерян:

– Да ты что?! А почему никто мне это не рассказывал? И, кстати: я могу её видеть, где она?

Николай Иванович, всласть насладившись произведённым эффектом, ответил важно:

– А ты не знал потому, что твоя мать была против, чтоб говорить. А шинель-то – она у нас на даче: в шкафу висит, в моей сараюшке. Но только ты теперь – цыц: услышал и забыл! Понял?

Макс поспешно и как-то рассеянно кивнул и вдруг о чём-то крепко задумался.

*

Ольга только закончила очередной телефонный разговор, когда хлопнула входная дверь. Она встрепенулась:

– Пап, ты?

В кухню заглянул раскрасневшийся Макс:

– Ага: это мы – вдвоём с дедом!

Ольга выдохнула с облегчением:

– Ну, очень хорошо: через десять минут приходидите ужинать!

Николай Иванович, потоптавшись в прихожей молча ушёл к себе в комнату. Макс заглянул в кухню:

– Мы с дедом только что в кафе перекусили!

Ольга, в полном недоумении:

– Как его вообще туда занесло?

Макс засмеяся:

– Иду, вдруг вижу: стоит, мёрзнет… Пришлось его коньяком отпаивать!

Ольга сокрушённо покачала головой:

– Вот только коньяка ему сегодня и не хватало!

Макс сел против матери, сказал умиротворяющим тоном:

– Всё-таки жалко деда!

Ольга досадливо кивнула:

– Жалко. Вот поэтому и нельзя было ему наливать. Перед тем, как на улицу выйти, он ещё и водочки из своих закромов выпил. А эндокринолог строго-настрого наказала: ни капли!

Макс виновато кивнул:– Понял,сорри! Учту на будущее.

Потом, помолчав, сказал осторожно:

– Может, вам с дедом всё-таки как-нибудь помириться?

Ольга грустно посмотрела на сына:

– Вот именно: «как-нибудь». Как?! Он 22-го апреля в Мавзолей идёт, а я – в церковь, – записочки подавать и свечки ставить. Так уж совпало: это ещё и день рождения моей мамы и твоей бабушки.

После паузы она тихо продолжала:

– Я хорошо помню свою мать, хотя, когда её арестовали, мне и пяти лет не исполнилось. У меня до сих пор в голове не укладывается, как он мог им такое простить? Простить, оправдать, и ещё как-то всё себе объяснить. И –продолжать служить ему дальше (слово «ему» она произнесла холодным и неуступчивым тоном).

Ольга в волнении начала ходить от окна к двери, и – обратно:

– Я ведь понимаю, что ни на кого нельзя держать зла, что нужно прощать. Но, когда я в очередной раз слышу от него все эти бредни, мне голос матери начинает слышаться. Она ведь даже не попрощалась со мной тогда, перед уходом. Может, напугать боялась, может, ещё что – не знаю. А он всё гордится, что после её ареста ему, дескать, доверять не перестали…

Макс пытливо посмотрел на мать и осторожно спросил:

– А почему ты мне про сталинскую шинель ничего не рассказывала?

Ольга посмотрела сыну в глаза:

– Я с юности эту шинель ненавижу. Будь моя воля – в печку бы её бросила! Но отец молился на неё, как не икону. Вот мы с ним и договорились, что дома у нас духу её не будет. А если он без неё не может, пусть держит в своём сарае!

Ольга вновь прошла до окна, и – обратно:

– О чём было рассказывать, да ещё после ввсего, что я тебе говорила? Что у нас в семье хранится колпак палача?!

ЧАСТЬ III

Глава I

Весело трещала старая голландская печь, медленно отогревая промёрзшую комнату и бросая бегучие блики на лица ребят, тесно рассевшихся на диване, старых креслах, и на собранных по всему дому стульях.

Макс сидел на корточках, подкладывая в топку сухие поленья. Даша задумчиво сказала, глядя на огонь:

– А знаешь: я ведь даже совсем не умею топить печь!

Развалившийся в старом кресле Антон усмехнулся:

– Кому это сейчас нужно? Везде – цивилизация: электронагреватели, тэны, отопительные системы, калориферы… Таких зоопарков старья, как этот, скоро вообще не останется!

Он обвёл комнату скептическим взглядом:

– Мебель – из жизни неандертальцев, окна – каменный век!

Даша вдруг вспыхнула:

– Да уж ладно тебе: дача, как дача! Кстати, пластиковые окна смотрелись бы здесь просто дико. На старых окнах хотя бы морозные узоры бывают, а на стеклопакетах твоих – никогда!

Один из парней удивлённо сказал:

– А ведь, и правда; я раньше этого не замечал!

Девушка рядом с ним оживилась:

– Мои родители в походе познакомились, когда студентами были. Нужно было костёр разжечь, и они сделали это по очереди, на спор. Осенью, в дождь, и оба –с первой же спички! Ну, вот ты, Тош: смог бы так же?

Антон делано засмелся:

– Легко! С одной спички – после одной канистры бензина!

*

Макс вышел из натопленного дома во двор. На улице стоял крепкий мороз, но, разгорячённый близким огнём, он в первые минуты совсем не чувствовал холода. Антон выскочил вслед за ним. Вдвоём они вытащили из сугроба мангал, погрызенный ржавчиной. Макс отпер сарай, где лежали сухие дрова, и вскоре из железного короба начало рваться в небо высокое хрусткое пламя.

Антон достал из упаковки привезённые им новые шампуры; приятели стояли, как зачарованные, перед мечущимся в тесном пространстве жадным огнём.

Макс испытующе посмотрел на Антона, как будто что-то взвешивая в уме, и, наконец, решился:

– Слушай, Тош: хотел у тебя спросить… Мне где-нибудь к апрелю будут нужны взаймы две «штуки» баксов. Сможешь?

Антон с интересом посмотрел на Макса:

– А можно ли мне узнать: какова цель сих инвестиций?

Макс помрачнел. Его задела эта бесцеремонная любознательность, но и не ответить тут было нельзя. И он сказал как будто лениво и нехотя, едва заметно поигрывая желваками:

– У Дашки в начале мая – день рождения: сам понимаешь. Я верну их тебе в конце сентября; ну, в крайнем случае – в октябре.

Антон благожелательно покивал:

– Гуд. Ноу проблем!

И вдруг, как будто о чём-то вспомнив, Макс по нетронутому, глубокому снегу пробрался к крепкой дощатой пристройке и заглянул в её окно. Из-за плеча его выглянул пробравшийся за ним следом, Антон:

– Ты чего тут забыл?

Не отвечая, Макс, порывшись в висящей на гвозде старой дерматиновой сумке, достал оттуда ключ, и отпер протяжно застонавшую в петлях дверь. Антон потянул его за рукав:

– Ты чего здесь забыл? Лучше, давай шашлыками займёмся!

Вместо ответа Макс шире открыл дверь в пристройку и загадочным тоном сказал вполголоса:

– Пошли: одну интересную вещь покажу!

Оступаясь в полутьме, приятели пробрались вглубь пристройки. Макс, покопавшись в старом шкафу, вытащил оттуда какую-то тёмную длинную вещь, и удовлетворённо выдохнул:

– Ага: вот она! Пойдём, на свету рассмотрим.

Антон непонимающе взглянул на Макса:

– Ну, И?

–Пошли! – ничего не объясняя, и уже теряя терпение, повторил Макс – сейчас увидишь!

Они вышли на улицу. Макс, развернув шинель во всю ширину, гордо сказал:

– Вот: реальная шинель, принадлежавшая Сталину! Помнишь, я про своего деда рассказывал?

Антон взял шинель и стал с интересом её разглядывать:

– Да-а-а, это вещь! Я её в какой-то хронике видел: вот – точно её!

И вдруг, загоревшись от какой-то внезапной мысли, он заговорил с жаром:

– Помнишь, я говорил тебе про Сан Саныча? Ну, знакомого – бывшего кагебешника? Он такими штуками очень интересуется: давай, шинель ему покажем!

Макс настороженно и как-то отстраняюще взглянул на приятеля:

– Да ну, зачем?

Но Антон не унимался:

– Мы просто покажем, а потом повесим её обратно. Между прочим, Сан Саныч – человек очень даже влиятельный чел: такое знакомство, если что, всегда пригодится. Давай, я сейчас ему позвоню?

Уже не слушая возражений, Антон вынул из кармана мобильный и вышел из пристройки.

Макс уныло наблюдал, как тот, хорошо видный в дверном проёме, что-то с жаром рассказывает, машинально кивает, жестикулирует, улыбается.

В душе у Макса ворочалась смутная тревога: затея Антона ему очень не нравилась. Но – так ему хотелось сделать Даше какой-нибудь серьёзный подарок, а без помощи Антона это было едва ли возможно. Он стоял, при жавшись лбом к полированной двери какого-то шкафа, мысленно отчаянно ругая себя за малодушие.

Тем временем, Антон закончил свой разговор и вернулся к приятелю:

– Всё, порядок! Завтра утром сюда за нами «тачка» подъедет. А потом тебя доставят, куда скажешь: хочешь – обратно сюда, а хочешь – домой. Вот: я же говорил, что он захочет её посмотреть!

Макс осторожно поинтересовался:

– А ты ему сказал, что шинель не продаётся?

Антон изобразил на лице спокойную уверенность:

– Само собой: обижаешь! Я вообще, с этого и начал.

Приятели вернулись к мангалу. Даша принесла сюда же пластиковое ведёрко с купленной вскладчину и замаринованной по всем правилам бараниной, и вскоре над раскалёнными углями заволновался горьковатый, ароматный дымок.

*