ШИНЕЛЬ

– «Дочка»! –эхом отозвался Николай Иванович. – Как есть тебе, прокурор! Она ещё совсем малая была, когда Зинку, жену мою то есть, арестовали…

Помолчав, он начал говорить горячо, словно продолжая какой-то спор:

– За дело ведь арестовали, чего тут говорить? Глупость – не глупость, умысел – не умысел, а чтобы из чертежей на военном заводе стельки делать – за это и сейчас по головке не погладят!

Ещё один гость с неожиданным интересом спросил:

– А чертежи-то – чего?

– Да ну, какая разница?! – отмахнулся Николай Иванович.– Деталей каких-то ерундовых, вроде втулки с накаткой. Ольга уж всё разузнала: и за что арестована, и в какой лагерь определили, и когда умерла. Говорят: «Озерлаг», ноябрь 1951-го.

Разгорячившись, он выпил полную стопку водки, и завёлся ещё сильнее:

– Ну, пускай нечаянно, пускай там, по глупости, но преступление-то налицо!

Его сосед согласно закивал, утвердительно изрёк ему в тон:

– Всё правильно, Иваныч! Сегодня – гайка ерундовая, а завтра – механизм какой-нибудь секретный!

Николай Иванович подхватил эту реплику с обидой и негодованием:

– Ну! Я ж и говорю! А то, что я на службе остался; что доверять мне не перестали – это-то всё – как?! А у неё, чего ты ей ни скажи: «Сталин во всём виноват!»

На другом конце стола дружно рассмеялись; кто-то встал из-за стола, и с шутливой строгостью постучал вилкой по фужеру:

– Разговорчики в строю! Давайте-ка серьёзно: выпьем за нашу молодёжь, а? Вот: чтобы всё, что имеют, ценили бы. И чтобы помнили, откуда всё здесь взялось!

За столом задвигались и заговорили наперебой:

– Воот это правильно!

– Иваныч, вот твоя…

Гости вставали, тянулись друг к другу рюмками и стопками, шумно садились. Возникла минутная неразбериха; Николай Иванович незаметно достал бутылку из-под стола и снова как бы невзначай, отнёс и поставил её между оконных рам.

Дверь в комнату распахнулась: в проёме возник темноволосый улыбчивый парень лет двадцати:

– Здрасьте! Всё, дед, пока: я побежал!

Николай Иванович с любовью и удовольствием взглянул на внука:

– Ага: давай, Максимка! Что матери-то сказать: когда будешь?

– Утром, наверное. А будут по городскому звонить – говори, что в армию забрали!

Сверкнув улыбкой, парень исчез за дверью, а один из гостей сказал протяжно и чуть насмешливо:

– «В армию». Раньше, если в армию не брали, ребяты не знали, куда глаза девать от стыда. А сейчас – только бы не служить!

*

Из подъехавшей к подъезду серебристой «Тойоты» вышла рыжеволосая женщина средних лет: короткая стрижка, дорогая, на гагачьем пуху, зимняя куртка. Это была Ольга Николаевна: когда-то – та самая маленькая девочка Оля, а ныне – одна из ведущих сотрудниц популярной радиостанции «Московское Время». Впрочем, по отчеству её звали довольно редко. На работе почти все обращались друг к другу по именам, и для большинства знакомых она тоже была просто «Оля».

Стоял яркий зимний денёк из разряда «мороз и солнце»; рыжие волосы Ольги вспыхнули в ярких лучах, заставлявших её щуриться и прикрывать глаза ладонью.

Она поднялась на лифте и открыла входную дверь: из квартиры вырвались голоса и звуки застолья.

Поздоровавшись с гостями, Ольга вдруг остро почувствовала их настороженность, скрытую неприязнь, и даже некоторую враждебность. Гости тоже ощущали себя в её присутствие неуютно: их непринуждённость мгновенно улетучилась, в движениях и голосах появилась какая-то угловатая, фанерная неловкость. Усмехнувшись про себя, Ольга поспешила удалиться в свою комнату.

*

Ольга села за компьютер, и уже через минуту принялась что-то быстро писать. Она смотрела то в монитор, то в пространство, а её пальцы легко и стремительно порхали по клавиатуре. В дверь осторожно постучали.

– Да-да, войдите! – громко сказала она и откинулась в кресле.

В дверь осторожно вошёл Георгий Семёнович, старый товарищ её отца – тот самый «костлявый старик». Приветливо покивав, он сел в предложенное Ольгой кресло и заговорил, лукаво улыбаясь:

– Пускай старичьё там без меня посидит, а я с красивой женщиной побеседую!

Ольга легко засмеялась, а гость серьёзно сказал:

– Олюшка, а я к тебе как, можно сказать, парламентёр! Вот, Николай говорит, у вас с ним что-то не ладится?

Ольга слегка потемнела лицом, но попыталась отшутиться:

– Вы же понимаете, Георгий Семёнович: отцы и дети, конфликт поколений. Вот и возникают, как говаривал Реформатский, «принципиальные разноглазия!»

– Да вы садитесь, – спохватилась она, показав на кресло.

Её гость улыбнулся, но садясь, ответил серьёзно:

– Я понимаю. Но как бы вот сделать так, чтобы вы, наконец, о чём-то договорились?

Ольга устало повела плечами:

– Единственный способ договориться, это никогда не говорить на запретные темы: о политике, истории, и так далее.– Но, – невесело улыбнулась она: пока это у нас не получается. Разговариваешь, кажется, на совершенно безопасную тему. И тут – какая-то случайная ассоциация, оговорка, или просто что-то к слову пришлось. Ну, и начинается…

Георгий Семёнович улыбнулся понимающе, но без капли сочувствия:

– Если бы тебе, милая, хоть чуть-чуть уважать его убеждения… Родные же люди!

Ольга сухо усмехнулась:

– «Убеждения» и «родные люди» – это совершенно разные вещи. Я люблю своего отца, но как я могу уважать то, что всей душой презираю? Да, я считаю Сталина людоедом и палачом – в том числе, лично виновным в смерти моей матери. По нему, (как, впрочем, и по Ленину) плачет пусть и заочный, но не менее, чем международный, трибунал: это я так думаю. А для него Сталин – безусловный герой: какой тут может быть компромисс?!

Она продолжала, смягчая тон:

– Вы, дорогой Георгий Семёнович, едва ли сможете на что-то здесь повлиять.

Старик то ли протестующе, то ли назидательно поднял ладонь:

– Ну-ну, Олюшка: подожди, не горячись! Ты же знаешь, что человек должен гордиться своей родиной. Вон, французы: гордятся же Наполеоном, хотя по его милости сколько людей полегло! Почему же мы не можем гордиться Сталиным?

Ольга напряглась:

– Наполеон? Он, хотя и пролил много крови, но душ человеческих не растлевал и не калечил. Да и это его «много» в масштабе сталинских дел почти что теряется. Но вот историческая фигура Гитлера – та вполне ему в рост. Только немцы почему-то стыдятся связанного с ним отрезка истории. Извинятся за своё нацистское прошлое, компенсации до сих пор выплачивают. Хотя, и прекрасные дороги там тогда строили, и в развитии техники преуспели: вон, даже в космос едва не вышли!

Зато Сталин для многих у нас всё ещё – предмет гордости. Но – чем гордиться: тем, что уничтожили крестьянство, руками миллионов невинно осуждённых копали каналы и возводили плотины, да? Или – тем, что исходно сталинская модель экономики и стала тем гигантским и беспомощным монстром, что придавил всё сущее и ещё живое к концу восьмидесятых?!

Ольга чувствовала, как у неё холодеют руки, а глаза застилает опасная пелена, и нужно было срочно брать себя в руки. Но остыть вот так, сходу, было едва ли возможно. Но закончила она почти спокойно, и даже – сч лёгкой улыбкой:

– Этим нельзя гордиться; этим стыдно гордиться, дорогой мой Георгий Семёнович! Кое-чего нужно и стыдиться, а в чём-то – и каяться!

Старик тоже держался изо всех сил, чтобы дождаться конца её речи.

–Да не горячись же ты так! – невольно повысил он голос.

Потом поднёс к глазам раскрытую ладонь и начал медленно загибать пальцы:

– Построили могучее государство – это раз. Победили в самой страшной в истории войне – два. В космос полетели первыми в мире – это три! А есть ещё и «четыре», и «пять», и – «двадцать пять»! Это ведь Черчилль сказал, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой?

Ольга устало выдохнула:

– Ну, во-первых, Черчилль этого не говорил: это – совершеннейший миф. А во-вторых, конечно: есть и «пять», и «двадцать пять», помноженные на десятки миллионов погибших, и сотни миллионов так и не родившихся. Были нищие люди, науськанные пропагандой ненавидеть всё чужое и на них непохожее. Не гордиться тут впору, а – молиться и каяться, дорогой мой Георгий Семёнович!

Георгий Семёнович медленно поднялся на ноги, всем видом показывая, что хочет закончить разговор. Но не смог удержаться,– сказал, будто ставя в конце многоточие:

– Ты, Олюшка, не горячись, ты всё же ещё подумай. А я знаю только одно: пока люди стоят друг против друга, «право» у них всегда – по разные стороны.

Он вежливо прижал руку к груди:

–Я, знаешь, пойду. Ты прости меня, старика, если помешал!

Он вышел из комнаты, мягко затворив за собой дверь. Ольга нашарила в сумке зажигалку и сигареты, открыла окно. Она почти никогда не курила в своей комнате – только в каких-нибудь совсем уж особых случаях. Но сегодня как раз и был такой вот, особый случай.

*

Наступил непоздний вечер того же дня. Гости уже разошлись, а отец, вероятно, пошёл их проводить. Ольга пришла на кухню, намереваясь быстро выпить кофе и вернуться к себе.

кто-то из гостей – наверное, женщины, сложили тарелки и составили стаканы и рюмки в раковину и н кухонный стол рядом с ней., а пустые бутылки поставили вниз. Она с неудовольствием посмотрела на бутылки на столпившиеся пустые стулья и заляпанный чем-то стол, со вздохом подумала: «От души погуляли!»

Потом, конечно, будет нужно ещё сюда прийти – помочь всё убрать и вымыть. но сейчас ей хотелось поскорее отсюда уйти.

Вчера в редакции, конечно, говорили об этой сталинской годовщине; обсуждали сделанную Ольгой, посвящённую ему передачу. Это был её пилотный проект, заявка целого цикла, рассказывающего о крупных и неоднозначных исторических персоналиях: Сталине, Гитлере, Мао Цзэдуне, Наполеоне, Кромвеле, Иване Грозном.

Конкуренция в редакции всегда была острой, и Ольга осталась довольна собой. Идея уж очень явно витала в воздухе. Не застолбишь вовремя – кто-нибудь непременно её подхватит. И хотя конкуренция делала работу редакции весьма эффективной, она постоянно держала сотрудников в постоянном и нешуточном напряжении.

За время работы на «Московском Времени» Ольга добилась вполне определённого и устойчивого положения. Если в самом начале она была лишь репортёром, корреспондентом, работавшим «в поле», то теперь в её подчинении находилась целая команда референтов и редакторов, собирающих и готовящих материалы для её авторских программ.

*

Задумавшись, она не заметила, как хлопнула входная дверь, и с досадой подумала: «Не успела».

в кухню вошёл отец и тяжело опустился на стул. Лицо его было покрыто нехорошими белыми пятнами. Ольга с неудовольствием и тревогой взглянула на него:

– Пап! Я вижу, ты опять прилично выпил? Да и ел, судя по всему, всё подряд… Ну, как ещё с тобой разговаривать? Как объяснить, что тебе теперь уже много, чего нельзя? А если ты со своим диабетом в кому свалишься, и никого рядом не окажется? Даже «скорую» будет некому вызвать!

Она с досадой чувствовала, что говорит каким-то жутким, почти сварливым тоном, и это ещё больше выводило её из себя. Николай Иванович взглянул на дочь исподлобья, ответил с достоинством и горделивой обидой:

– Если, может, когда и нельзя, но уж сегодня-то – можно! Ты, небось, и не помнишь, какой нынче день?

– Очень даже помню! – ледяным тоном ответила ему Ольга. – Ты что же: решил всем назло помереть именно на его Юбилей?!

Она достала из холодильника ампулу с раствором инсулина, нашла глейкометр, шприц, устало сказала:

– Иди к себе, ложись. Мы сегодня ни сахар не мерили, ни инсулин ещё не укололи… Иди: я сейчас приду!

Глава II

Редакция радиостанции «Московское Время» располагалась в массивном здании довоенной постройки. Она представляла собой два длинных коридора, лучами расходящиеся от широкой лифтовой площадки. По обе стороны каждого из них шло по нескольку дверей, где размещались комната IT-службы, кабинеты начальства, три эфирные студии, переговорная комната и комната отдыха, совмещённая с кухней. Радиостанция работала, как сложный и слаженный организм – без пауз и выходных.

Как и её сотрудники, радиостанция существовала в жёсткой конкурентной среде. В сегменте информационного радио было немало сильных игроков; да ещё время от времени появлялись новые – молодые, амбициозные и зубастые.

В связи со всем этим «Главный» пребывал в постоянном поиске идей, новых форматов и концепций, из-за чего лицо радиостанции незаметно для слушателей, постоянно и прихотливо менялось. И, хотя в глаза это не бросалось, при прослушивании даже прошлогоднего эфира, разница оказывалась вполне заметной.

Способность придумать какой-нибудь оригинальный ход ценилась здесь чрезвычайно высоко, исправно служа отличным«лифтом» для стремительного карьерного роста. Иногда случалось, что какой-нибудь референт, недавно появившийся в редакции, вдруг придумывал неожиданный и перспективный формат.

И тогда он, бывало, всего за несколько месяцев совершал столь головокружительный карьерный рывок, что уже через год-полтора появлялся в эфире в самые горячие часы с собственной авторской передачей, и с отдельной командой, эту программу готовящей.

Впрочем, гораздо чаще бывало так, что кто-нибудь, работая здесь годами, никаких рывков не совершал, довольствуясь своим единственным, когда-то завоёванным, местом.

Первые были сколь перспективны, столь и не слишком надёжны относительно будущего радиостанции. Они были неутомимы в поиске своих новых ниш и возможностей, но по этой же причине могли совершенно неожиданно («Главный» называл это «скоропостижным карьерным ростом») перекочёвать или на какой-нибудь телеканал, или – на вновь открывшуюся радиостанцию, и почти всегда – сразу на ведущую позицию.

*

Ольга давно раздумывала над тем, чтобы как-нибудь устроить сына в радиожурналистику. «Пусть начнёт с референта, – думала она про себя. – Оглядится, поймёт что к чему – глядишь, и нащупает свою нишу!»

Раздумывала, хотя совершенно не была уверена, что у него это получится. Пытаясь справиться со своими сомнениями, она решила отпустить ситуацию, а там – «Как будет, так будет!»

– Конечно, помогу тебе и поддержу, – мысленно обращалась она к Максу. – Но что ты дальше сможешь или не сможешь – это уже только твоё!

Кроме всего прочего, Макс очень неплохо разбирался в компьютерах, и в случае неуспеха на ниве радиожурналистики, вполне мог пригодиться в качестве технического работника.

Ольга несколько раз заговаривала с сыном на эту тему. Максу хотелось попробовать себя в радиожурналистике, но, как заметила Ольга, он едва ли не больше рассчитывал на запасной, «компьютерный» вариант.

– А может быть, – с грустью думала она, – я сама придумала ему стезю, которая вообще не его?

Зато его девушка Даша, будучи очевидным гуманитарием, много читала, хорошо говорила, и легко придумывала различные истории и сюжеты.

– Может , как раз эта девочка и найдёт себя в нашей работе? – не раз думалось Ольге.

Максим с Дашей вместе учились на третьем курсе очного отделения «Академии Менеджмента и Управления». Оба поступали туда наугад, и оба находились в бесконечном поиске своего истинного призвания.

Радиостанция «Московское Время» появилась ещё на исходе существования Советской власти, и всё время своего существования сохраняла лидирующие позиции в опросах и рейтингах.

Ольга работала здесь почти полтора десятка лет, но, как и большинство сотрудников, не состояла в штате, а каждый ноябрь подписывала очередной годовой контракт. Если в течение года руководство было недовольно сотрудником, контракт на следующий год могли или вообще не заключить, или предложить подписать его в каком-нибудь урезанном виде. Многие сотрудники радиостанции придерживались демократических убеждений, в результате чего радиостанция с течением времени делалась всё более оппозиционной. Выручало то, что «Главный» старался позиционировать «Московское Время», как СМИ независимое, беспристрастное и стремящееся отражать мнение всех участников общественного процесса. Собственно, это и делала: и отражала, и соответствовала. Случалось даже, что на её территории встречались или одновременно находились лидеры диаметрально противоположных по своим устремлениям партий, публично презирающие друг друга. Иногда даже приходилось искусственно их разводить – чтобы невначай друг с другом не встретились, и не учинили публичный скандал.

Вглядываясь в пёструю и стремительную череду событий, Ольга всё остре чувствовала, что ностальгия по советскому времени становится в обществе всё более ощутимой и агрессивной, а зловещая фигура Генералиссимуса – всё белее популярной. Это рождало в её душе беспокойство, переходящее в ощущение надвигающейся катастрофы.

*

Не успев выйти из лифта, Ольга нос к носу столкнулась с юной девушкой-референтом:

– Ольга Николаевна! – быстро заговорила та, –Андрей Александрович просил вас зайти!

Она кивнула и, пройдя до конца коридора, постучала в дверь с табличкой «Главный Редактор».

За столом, заваленным какими-то бумагами, сидел Андрей Александрович Борисоглебский: «молодой человек пенсионного возраста», как в шутку и за глаза называли его сотрудники.

Борисоглебский поднял от стола лысеющую взъерошенную голову, и, как всегда, страшно оживился, как будто только её и ждал:

– О: привет, Оль! Послушал твой «пилот»: всё в порядке, первый ком – не блИном! В следующем цикле начнём с февраля, с шагом в две недели, а там уже дальше посмотрим по рейтингам. А пока пусть твои мне подготовят сводочку, что вы там дальше придумали и планируете, о кей?

Ольга кивнула:

– Хорошо, сделаем! Кстати, представляете: я вчера после эфира, прямо с корабля, и – на соответствующий теме, бал! Пришла домой, ну и попала на междусобойчик стариков-сталинистов. Моих планов они, слава тебе господи, не знают, а то расстреляли бы без суда и следствия!

Борисоглебский лукаво улыбнулся:

– Откуда ты их только берёшь?

Ольга хмуро улыбнулась:

– Мне их и искать не надо: сами приходят. Да я же когда-то рассказывала: отец после войны служил в сталинской личной охране. Вот они и собираются по старой памяти.

У шефа вдруг загорелись глаза:

– Может, всё же как-нибудь его приведёшь? А мы тут его и расспросим под запись, а? Они же мечтают, чтобы их слышали: вот все и услышат!

Ольга с сомнением покачала головой

– Много раз звала: «нет» – и всё тут! Говорит, что подписку давал о неразглашении.

– А ты представляешь, сколько он всего повидал? Может, с юристом его свести? Ну, чтобы растолковал ему, что старые подписки уже давно недействительны?

Ольга с сомнением хмыкнула:

– Для него – действительны!

Шеф поднял на Ольгу заинтересованный взгляд:

– А чем он вообще сейчас занимается?

– Моложе был – швейцаром в гостинице «Россия» работал. А сейчас – так, дома сидит…

– И как: уживаетесь?

– А куда деваться? Как говорится, «мирное сосуществование различных политических систем»!

– Ну, ладно! – выдохнул Главный, ставя невидимую, но ясно ощутимую точку, и вновь склоняясь над своими бумагами. И уже как будто думая о чём-то другом:

– Ты как-нибудь попробуй ещё раз его уговорить: вдруг, получится?

Он вновь открыл лежащую перед ним папку, и – уже вполоборота, вполглаза, почти уже отключившись от не успевшего ещё остыть разговора:

– Ладно, Оль: тогда – на связи! Извини: сейчас полный завал!

– На связи! – коротко кивнула она, выходя из кабинета.

*

Максим сидел за столиком ресторана вместе со своей подругой и однокурсницей Дашей. За этим же столиком помещались ещё две парочки с их же курса.

Добрая половина зала сегодня была занята студенческой компанией, собранной здесь их однокурсником Антоном, по случаю своего Дня Рождения.

Отец Антона был владельцем и гендиректором Компании, специализирующейся на драгоценных и редкоземельных металлах; Антон мог легко позволить себе пригласить всю группу в ресторан – дело совершенно немыслимое для любого из его гостей. Уже отзвучали поздравления и тосты; Антон жестом подозвал к себе официанта и сказал негромким, значительным голосом:

– Не видишь, что ли: у людей пусто в тарелках, в рюмках ничего не осталось? Ты давай-ка, поживее, слышь? Чаевые получишь, какие заслужишь: не забыл? Всё, давай: свободен!

Официант всё выслушал невозмутимо, только раз коротко сжал зубы. Потом, на полминуты исчезнув, вновь невозмутимо возник меж столиков с четырьмя бутылками французского шампанского в обеих руках. Девушка, сидящая за одним столиком с Максимом и Дашей, сказала, продолжая разговор:

– Мы с родителями, как говорится, «чувствуем на разных диалектах, а то и – на разных языках». Давно существуем в режиме «привет – пока!»

– И у меня те же корки, – хмуро откликнулся сидящий рядом с ней парень.

Антон, оказавшись рядом с ними, бесцеремонно вклинился в чужой разговор:

– Ну, а у кого их нет? Разве что, вот – наш Макс: просто душа-человек!

В ответ тоот скорчил кислую мину:

– Ага, двадцать раз! Сначала дед по ушам ездит, потом мать прессует, а после сразу оба наваливаются.

– Дедушку нужно слушаться! – насмешливым эхом отозвался Антон. – А кто он у тебя: небось, какой-нибудь заслуженный токарь-пекарь?

– Мой дед когда-то самого Сталина охранял! – с достоинством парировал Макс.

Антон выпрямился:

– Круто! Наверное, полковник, или там – генерал в отставке какой-нибудь?

Макс, смешавшись и как будто оправдываясь:

– Да нет… Капитан в отставке.

Антон насмешливо протянул:

– Капита-а-ан?! Что-то маловато будет для такой должности!

Макс ответил, как будто оправдываясь:

– Когда Сталин умер, дед ещё только старшим лейтенантом был! А после: кому он после был нужен?

Антон присел за столик рядом с Максом и изрёк доверительным тоном:

– Это, знаешь ли, от самого человека зависит. Вот, один наш знакомый: он в «Контору Глубокого Бурения» пришёл сразу после армии, ещё в семидесятых. И что ты думаешь: генерал-майором в отставку вышел! Вилла на Сицилии, дом на Рублёвке, счёт в Швейцарии. В общем, полный комплект! Вот и твой дед: если бы вовремя сориентировался, тоже карьеру бы мог сделать!

Даша, отозвалась протестующе:

– По-моему, Тош: ты очень сильно всё упрощаешь!

Антон, насмешливо бросив в пространство своё: «Ну-ну!», отошёл от их столика. Максим же, с досадой посмотрев ему в спину, в желании чем-то перебить неприятную тему, вдруг сказал:

– А чего мы всё в городе тусуемся: поехали ко мне на дачу! Новый год с шашлыками на природе встречать, а?

Компания вдруг оживилась:

– А что? А поехали!

– Отличная идея: а давай!

Даша тоже загорелась:

– Да: обеими руками – «за»!

Парень за соседним столиком осторожно поинтересовался:

– А где это? И что там вообще есть?

Макс с довольным видом повернулся к нему:

– Город Дмитров знаешь? Вот: от электрички ещё автобусом – минут двадцать, и мы на месте. Условия, правда, на любителя: печка, «удобства» деревенские, мангал где-то под снегом остался – нужно откапывать. Ну так что: едем?

Парень засмеялся:

– Печка и удобства на улице, это по нынешним временам– как сгонять в прошлое. Прикольно: едем!

Подошедший Антон легонько хлопнул Максима по плечу:

– Экстрим – это круто! Сто лет не смотрел в глаза настоящей живой печке!

*

Макс и Даша, покинув кафе, медленно шли по заснеженной улице. Поздним зимним вечером пешеходов почти не было; в свете реклам и уличных фонарей медленно падали крупные и редкие снежинки.Даша повернулась к Максу:

– И правда: нужно чаще менять локации! И за город ездить, и вообще – куда-нибудь далеко-далеко. Вот, ты сейчас куда бы хотел поехать?

Макс засмеялся:

– Я?! Ну, в Тайланд, например – транзитом через Ямайку!

– Ну-у, Макс! – протянула Даша, – я же серьёзно!

Макс задумался:

– Я скоро у матери на радио буду работать. Вот заработаю чемодан денег, и – рванём с тобой куда-нибудь на Бали или на Шри-Ланку!

Даша иронично отозвалась ему в тон:

– Ага: ну да, ну да! А на Канарах дом трёхэтажный купим, – с видом на море и живописным водоёмчиком с пеликанами. И ещё, чтобы через пруд – мост с фонарями!

Оба весело рассмеялись. Макс, вдруг став очень серьёзным, сказал:

– Ты зря смеёшься. Всё будет, как я сказал, вот увидишь!

– Я не смеюсь: просто мне очень хорошо. В конце концов, жизнь – это то, что существует, пока мы строим планы!

– Здорово! Сама придумала?

– Нет, ну что ты! Это Джон Леннон…

Они шли мимо засыпанных снегом деревьев; Макс бросал вверх снежки, сбивая с веток сыпучие шапки снега. Очередная его порция срывалась с ветки, и оба смеялись, уворачиваясь от сыплющихся за шиворот холодных иголок.

*

Выключив телевизор, Николай Иванович открыл тонко скрипнувшую оконную раму и достал спрятанную ещё тогда, на юбилейной встрече, початую бутылку. Налил водку в стоящий на подоконнике маленький гранёный стаканчик и сосредоточенно жмурясь, выпил. Сквозь приоткрытую форточку в комнату врывался монотонный шум улицы. Может быть, из-за этого он и не услышал звука открываемой двери.Почувствовав чей-то взгляд, он обернулся: в проёме двери стояла Ольга.