Полная версия
ШИНЕЛЬ
ШИНЕЛЬ
ЧАСТЬ I
Глава I
Москва, с головой погрузившись в ноябрьскую, стремящуюся к бесконечности ночь, медленно засыпала под расстеленными по бульварам, дворам и газонам неровными полотнищами первого снега. Зима, ещё не вполне вступившая в свои права, никак не могла справиться с влажным блеском обочин и подмёрзшей проезжей части.
Было уже далеко за полночь; на серых, растворяющихся в темноте фасадах домов светились редкие, сиротливые окна.
Цепочка фонарей, сдержанно освещавшая дорогу и пустынные тротуары, скупо просвечивала сквозь чёрные скелеты деревьев. Это спокойствие вдруг потревожил метнувшийся наискось яркий луч. Исчезая и вновь выплывая откуда-то сбоку, он то отпечатывал на фасадах ослепительно-чёрный рисунок ветвей, то заливал стены домов молочно-жёлтым сиянием, делая попавшие в его фокус окна похожими на тёмные зарешеченные провалы.
Луч на мгновение исчез, появился вновь и, развалившись надвое, навзничь упал вдоль проезжей части. Теперь стало понятно, что источник света – ярко горящие во тьме фары мчащегося по ночному городу автомобиля.
Несколько раз сверкнув фарами на поворотах, машина въехала в спящий двор одного из домов. Салон на несколько мгновений осветился: из дверей, привычно придерживая фуражки, вылезли три тёмные фигуры. Они пошли к одному из подъездов, шаря вокруг себя лучом карманного фонарика.
*Просторная комната с высоким потолком была наполнена сумраком и той особенной тишиной, какая сама собой возникает рядом со спящими детьми. На углу заваленного кусками ткани стола притулилась горящая настольная лампа, завешенная с трёх сторон старой меховой безрукавкой; в дальней части комнаты угадывались очертания детской кроватки.
Под лампой, склонившись над шитьём, сидела темноволосая женщина лет двадцати трёх. Услышав со стороны кроватки сонное бормотанье, она подняла голову и несколько секунд всматривалась в темноту. Потом, тихо вздохнув, вновь погрузилась в свою работу.
Минуту назад безмолвный и тёмный лестничный пролёт стал наполняться шорохами и шарканьем. Коротко и пронзительно скрипнула дверь, шаги нескольких человек, поднимающихся по лестнице и их отрывистое дыхание слышались всё отчётливей.
Трое мужчин – те самые, что несколько минут назад вышли из машины, поднялись на очередную лестничную площадку. Один из них, посветив фонариком, уверенно сказал: «Здесь!», и несколько раз настойчиво и властно надавил на испуганную кнопку звонка.
*Прерывистая, захлёбывающаяся трель как будто плетью ударила молодую женщину. Выпрямившись и вдруг побледнев, она бросила тревожный взгляд в ту часть комнаты, где стояла детская кроватка. Потерянно встала, уронив с колен недошитое платьице. Настойчивый звонок повторился; в комнату заглянула какая-то растрёпанная старая женщина.
– Зинк, слышь? ЗвОнит кто-то! – сказала она тревожным, сдавленным шёпотом. Зина, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, отозвалась глухим, вдруг треснувшим голосом:
– Да, Марь Васильевна: я сейчас…
Она повернула ключ, и тут же отпрянула к стене. В прихожую бесцеремонно и уверенно вошли, как будто силой продавили перед собою тихо охнувшее пространство, те самые трое. В тусклом свете мелькнули голубые петлицы и околыши надвинутых на лоб фуражек.
Мария Васильевна, с боязливой ненавистью бросив взгляд на вошедших, незаметно скрылась за дверью своей комнаты. Один из непрошенных гостей, очевидно, старший, достав из внутреннего кармана какой-то документ, со значением взмахнул им перед собой:
– Гражданка Куликова Зинаида Ивановна здесь проживает?
Зина от душащего её волнения не сказала, а как будто выдохнула:
– Да, это я… А почему… А в чём дело?
Мария Васильевна, тайком наблюдавшая за происходящим в дверную щель, суетливо и облегчённо перекрестилась. А чекист уверенно продолжал:
– Вот ордер на ваш арест, собирайтесь! И – поторапливайтесь: в вашем распоряжении ровно десять минут.
Повернувшись к нему всем корпусом, Зина звенящим от волнения голосом сказала:
– Товарищи, послушайте: это какое-то недоразумение! Мой муж, служит в охране товарища Сталина. Он на дежурстве сейчас…
Вопреки ожиданиям, её слова не произвели на незваных гостей никакого впечатления. Первый чекист сказал холодно и отрывисто:
– Это, гражданка Куликова, к делу никакого отношения не имеет.
Второй выступил вперёд:
– Мы прекрасно знаем, где служит ваш муж: не беспокойтесь. Собирайтесь-ка лучше быстрее, а то пойдёте, как есть!
Эта спокойная уверенность окончательно уничтожила в молодой женщине надежду на благополучный исход. Зина беспомощно огляделась, развела руками и опустила голову: – Да-да, конечно…
Окончательно потерявшись, она начала беспорядочно бросать в сумку какие-то вещи. Первый сотрудник, покосившись на фотографию молодого офицера, висящую на стене, сказал будничным тоном:
– Напрасно, гражданка, вы пытаетесь нас напугать. Наше дело – доставить вас, куда следует, а там – там уже во всём разберутся!
Третий чекист, буркнув: «Документы не забудь!», устало и безразлично прислонился плечом к стене. Сосредоточенно и как-то обречённо кивнув, Зина достала из шкафа паспорт и ещё какие-то документы. Оглянувшись на ночных гостей, она подошла к кроватке и пронзительным, долгим взглядом глядя на спящего ребёнка, почти неслышно сказала:
– Оля, Оленька! Доченька моя родная… Подожди меня, слышишь? Всё будет хорошо, я скоро вернусь! До свидания, милый мой Рыжик!
Она подняла глаза: в полуоткрытую дверь, на неё бесцеремонно и буднично смотрел один из чекистов. Отвернувшись от этого взгляда, Зина поправила на дочери одеяльце и поцеловала спящую девочку. Потом, выпрямилась, бросила на неё секундный, бесконечно длящийся взгляд и быстро вышла из комнаты. Чекист с укором и неожиданной человеческой интонацией бросил ей навcтречу:
– Что ж ты дочку-то не разбудишь?! Попрощаться там, обнять…
Зина взглянула ему прямо в лицо, и вдруг ответила дерзко, почти с вызовом:
– Пусть лучше спит: увидит вас – испугается! Чекист равнодушно пожал плечами:
– Ну, как знаешь; дело хозяйское. Тогда – пошли! – уже совсем будничным тоном добавил он.
В сопровождении сотрудников госбезопасности Зина вышла из квартиры. Мария Васильевна, прислушавшись к звукам, доносящимся с лестницы, на цыпочках прошла в комнату, где спала девочка. Она погасила лампу и, прильнув к оконному стеклу, замерла, вглядываясь в скупо разбавленную случайными фонарями темноту двора.
Глава II
Не обращая никакого внимания на календарь, морозная погода бульдожьей хваткой держала уставшую от долгой зимы Москву. Высокие снежные отвалы, нависшие над блестящими льдом обочинами, подобрались и насупились, покрывшись тёмными ноздреватыми пятнами, какие бывают на лицах глубоких стариков. День уже заметно прибавился, и весеннее солнце даже в морозные дни пригревало всё смелее, если не сказать – нахальнее.
Николай, мужчина лет двадцати семи, сидел за кухонным столом. Из чёрной «тарелки», висящей над его головой, послышались знакомые позывные и зазвучал голос диктора: «Здравствуйте, товарищи! Московское время – 20.00. Сегодня Министерством Государственной Безопасности СССР были вскрыты новые вопиющие факты антисоветской и антинародной подрывной деятельности, осуществляемой террористической группой врачей-вредителей. Полученные в ходе следствия новые данные, а также признания самих подозреваемых, неопровержимо свидетельствуют о существовании хорошо организованной и тщательно законспирированной подрывной террористической сети. Враги сумели проникнуть глубоко в недра Министерства Здравоохранения СССР, в соответствующие учебные заведения, в больницы, амбулатории и другие медицинские учреждения по всей стране…»
Мария Васильевна, поджав губы и сокрушённо качнув головой, поставила перед Николаем сковороду с продолжающей шипеть жареной картошкой. Маленькая Оля, девочка лет шести, с ярко-рыжими волосами, играла с тряпичной куклой, сидя на коврике на полу и приговаривая себе под нос что-то очаровательно-нечленораздельное. Николай недовольно покосится на дочь:
– Тихо, Олька! Дай послушать!
А из чёрного диска всё продолжало звучать: «Под руководством министра государственной безопасности товарища Игнатьева, были установлены новые данные, неопровержимо свидетельствующие о том, что нити заговора ведут в посольства некоторых иностранных государств, и далее – за границу…»
Мария Васильевна, сев за с стол, снова сокрушённо покачала головой:
– Это просто какой-то ужас! Вера Ивановна говорит, что сейчас даже в аптеке ничего нельзя покупать! И прививки делать –тоже нельзя…
Николай, сосредоточенно жующий жареную картошку, отозвался с ленивым неудовольствием:
– Ну, не все же там – вредители. Допустим, аптека – да: с ней лучше пока обождать. А то: купил какой-нибУдь аспирин, и – готов! А что касается амбулатории… Просто, пускай не еврей, а русский врач лечит, уколы ставит, и всё будет путём!
Мария Васильевна поёжилась и с неохотой согласилась:
– Не все, Коля, не все. А ты вот поди, разбери: на лбу у них, небось, не написано! Одних – таких, как Раиса Соломоновна с третьего этажа, энтих сразу видать. А ведь есть и такие – от русака с двух шагов не отличишь!
– Подожди, мать: раз взялись за них, скоро всех вычистят. Не перепутают! – пробурчал Николай, поднимаясь из-за стола.
*Сухие, с трещиной звуки скалываемого дворником льда тихо ахали за окном,отсчитывая последние мгновения уходящей ночи. Чёрная тарелка, висящая на стене, начала оживать. Из динамика послышались шорохи и потрескивания, а спустя минуту зазвучали вступительные аккорды Гимна. На кухню вошла, зевая и зябко кутая плечи в большой шерстяной платок, Мария Васильевна. Несколько раз нервно чиркнув спичкой, она зажгла газ и поставила на плиту побитый эмалированный чайник. Посмотрела на часы и громко заговорила:
– Коля-я-я, Вставай: седьмой час. Пора просыпаться: тебе сегодня на дежурство! Из комнаты, также поёживаясь и позёвывая, вышел заспанный Николай. А из чёрной тарелки привычно вещал бодрый улыбчивый баритон: «Здравствуйте, товарищи! Прослушайте выпуск последних известий…»
Николай, всё так же поёживаясь и позёвывая, подошёл к висящему на стене календарю и оторвал очередной листок, открыв наступившую дату – «2-е марта 1953-го года».
*Утренний свет широким потоком вливался в высокое окно. Бодрые голоса лились из радиотарелки: "Нас утро встречает прохладой, нас песней встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада весёлому пенью гудка?..." Оля, с ногами забравшись на широкий диван, играла в кубики. Из букв, нарисованных на их гранях, девочка складывала имя: «С» «Т» «А» «Л» «И»… Оглядевшись по сторонам, она нашла кубик с буквой «Н», и с торжествующим видом приставила его к остальным. Теперь слово было набрано полностью: «СТАЛИН». В комнату заглянула Мария Васильевна:
– Оля, марш завтракать: каша на столе!
Скорчив недовольную гримасу, Оля капризно затянула:
– Ну-у-у, бабу-у-уль, сейчас!
Но бабушка была непреклонна:
– Давай-давай: отец велел есть!
*Сидя за кухонным столом, Оля вяло ковыряла ложкой в тарелке, и вдруг подняла на Марию Васильевну вопросительный взгляд:
– Бабуль, а мама скоро приедет?
На секунду застыв, она ответила как-то отстранённо и сухо:
– Приедет, когда будет надо.
– А когда будет надо? – продолжала допытываться девочка.
– Когда рак на горе свистнет!
– А когда он свистнет?
– Что ты пристала, как банный лист?! – вдруг вскипела Мария Васильевна.
Так это вышло неожиданно, громко и страшно, что Оля зажмурилась и вся сжалась. Взглянув на внучку, Мария Васильевна вдруг осеклась и смягчилась:
– Ну будет, тебе, будет! Скоро приедет: ты поди пока, поиграй!
Она собрала со стола посуду и вышла. Оля ещё минуты две посидела как будто притаившись, а потом снова понемногу занялась своими игрушками.
А из «радиотарелки», ни на кого не обращая внимания, продолжала назойливо и монотонно звучать всё та же бодрая и весёлая музыка.
Глава III
Николай вылез из доставившей его самого и троих его сослуживцев машины, у ворот ближней дачи Вождя в Кунцеве. Привычно предъявив пропуск, он прошёл зону контроля этого особо охраняемого объекта и шагнул к двери, ведущей к объекту.
Прослужив в здешней охране почти три года, он давно изучил установленный здесь порядок.Сегодняшнее дежурство должно было быть самым обычным: сутки – на службе, трое – дома.
Однако обычным этот день, как он ни старался, совершенно не выглядел. Так, ещё перед воротами Николай с профессиональной наблюдательностью отметил подозрительное скопление посторонних машин. Кроме автомобилей со специальными номерами, здесь стояли два каких-то загадочных «ЗиСа», и почему-то – карета «Скорой Помощи».
Да и ребята на КПП тоже были чем-то странно встревожены. Если бы не установленный здесь порядок, можно было бы незаметно их расспросить о том, что здесь происходит. Однако, задавать вопросы, а уж тем более, на них отвечать, всем рядовым сотрудникам было запрещено категорически.
Тут он начал припоминать, что нечто похожее творилось здесь года полтора-два назад, во время масштабной внезапной проверки боеготовности.
– Небось, опять такой же шухер устроят! – с неудовольствием подумал Николай, выходя с КПП.
Огороженная высоким забором территория, несмотря на весну, была щедро засыпана снегом. Снег лежал на козырьке подъезда и на скамейке перед входом, на высоких туях, выстроившихся вдоль аккуратно расчищенных асфальтовых дорожек, и на головах фонарей. В сером отсыревающем воздухе слышались звонкие крики галок.
Возле главного подъезда, сдержанно жестикулируя, стояли несколько незнакомых военных. Из дверей, о чём-то вполголоса переговариваясь, вдруг вышли три хмурых доктора в шубах, накинутых поверх белых халатов и остановились, что-то неразборчиво и горячо обсуждая. Страшно встревоженные, Николай и его сослуживцы подошли к боковому служебному входу и, никем не замечаемые, вошли в дом.
У самого входа, между постом часового и вешалкой, стояла женщина в белом переднике – одна из работавших здесь горничных. Плечи её сотрясали рыдания; женщина горько плакала, уткнувшись лицом в рукав шинели, висящей тут же на вешалке. Вошедший вслед за ними капитан госбезопасности, увидев рыдающую горничную, сказал ей устало и жёстко:
– Дуня, а ну-ка, марш отсюда! Иди к себе, и чтобы я тебя здесь больше не видел! Горничная испуганно подхватилась, и исчезла в глубине коридора.
Этим офицером был капитан Сергеев – их непосредственный начальник. Жестом остановив положенные по Уставу приветствия, он устало и хмуро сказал:
– Сегодня всем отбой, и пока – по домам. Никуда не уходить, и никому ни звука; будете нужны – вызовем! Увидев в глазах подчинённых немой вопрос, Сергеев, доставая папиросы, неохотно пояснил:
– Товарищ Сталин… Потерял сознание: доктора говорят – что-то серьёзное. Увозить в больницу пока не стали – будут лечить здесь. С сегодняшнего дня и до соответствующего распоряжения, охрана пока будет другая...
С досадой посмотрев на место, где только что плакала горничная, капитан нахмурился ещё сильнее:
– Николай! Шинель товарища Сталина возьмёшь с собой: пусть мать почистит, что ли. А то, вон: Дуня весь рукав замызгала!
Сняв шинель с вешалки, он туго перетянул солдатским ремнём и вручил Николаю. Они вместе вышли из КПП на улицу. Николай, остро чувствуя, что его сейчас несёт в бездну, всё-таки не удержался и спросил:
– Товарищ капитан, разрешите обратиться! А что, а вдруг они тоже – эти… Ну, врачи-убийцы?
Вопреки опасениям, Сергеев не оборвал его на полуслове. Капитан бросил окурок в урну и жёстко сощурил глаза:
– Кого надо, всех уже взяли: теперь там всё чисто!
Он строго оглядел мнущихся рядом с ним охранников:
– Ещё раз: чтобы – никому ни звука! Ответственность, как за разглашение. Всё, можете идти!
Вопреки обыкновению, знакомой машины, привозящей на службу, а потом развозящей их по домам, нигде видно не было.
– Ну что: айда на шоссе; там какой-то автобус ходит, – сказал кто-то из ребят. И они пошли, терзаемые доселе неведомыми им чувствами, и почему-то – избегая возможности встретиться друг с другом глазами.
Глава IV
Николай стоял на кухне под открытой форточкой и курил, глядя в окно. За стёклами медленно сгущалась тьма. Маленькая Оля рисовала, стоя на коленях на табуретке и положив лист бумаги на стол. Из «радиотарелки» доносился монотонный голос диктора, рассказывающего об успехах народного хозяйства. В дверях появилась Мария Васильевна с перекинутой через руку шинелью:
– Вот: всё отчистила. Когда теперь на службу-то?
Николай неопределённо пожал плечами:
– Сказали, что сами вызовут!
Он нахмурился, и косо посмотрев на дочь, сказал устало и раздражённо:
– Олька, я тут курю: ну-ка, давай к себе в комнату!
Девочка молча слезла с табуретки и покорно ушла. Мария Васильевна с сомнением посмотрела на Николая, как будто размышляя: спросить, не спросить? Наконец, осторожно сказала, кивком показав на репродуктор:
– Говорят, «в тяжёлом состоянии». Может, там у вас чего ещё говорили?
Николай отрицательно мотнул головой и нахмурился:
– Не говорили, но – точно поправится! Не может такого быть, чтобы с товарищем Сталиным что-то там случилось!
Открыв внутреннюю оконную раму, он достал из-за неё початую бутылку водки. Налил полстакана, выпил. Мария Васильевна села за стол напротив. Тихо, но настойчиво, она сказала вполголоса:
– Не надо ждать, когда позовут. Если завтра твоя смена, то – иди! Заметив на лице сына одновременно согласие и недовольство тем, что она вмешивается в его дела, Мария Васильевна поторопилась сменить тему:
– А ты про Зинку-то чего узнал? А то Олька, вон: кажный день талдычит: «где мама, где мама…» Чего ей вообще говорить-то?
Николай помрачнел ещё больше:
– Ну, если будет спрашивать, говори: «в Тамбов уехала, за бабкой ухаживать». И –«Вернётся не скоро».
– А что… – начала, было, она, но договорить не успела.
Николай вдруг жёстко впечатал ладонь в стол:
– Ничего, мать! Нету её, поняла? Не-ту! Нету, и никогда не было. А что, да за что – не твоего ума!
Мария Васильевна, виновато заморгала. Посмотрела на часы, и пробормотав: «Ребёнка пора укладывать», тихонько вышла из кухни.
*Оля лежала в постели в обнимку с большим плюшевым медведем. Мария Васильевна, укрыв девочку одеялом и погасив свет, села на краешек кровати.
– Бабуль, а расскажи сказку! – попроси ла Оля сонным голосом и замерла в ожидании.
Мария Васильевна, задумавшись на секунду, таинственным голосом начала:
– Захотел однажды Кощей Бессмертный украсть красную кремлёвскую звезду. Дождался он тёмной-претёмной ночи, и полетел…
Оля беспокойно зашевелилась:
– А зенитчики? Спали, что ли?
– Нет. Зенитчикам спать не положено. Просто Кощей пустил им горький дым прямо в глаза. А пока они глаза протирали, Кощей – прямиком к звезде. Сколько прошло времени: много ли, мало – неизвестно. Только хватились, а звезды-то и нету! Вызвал тогда товарищ Сталин красноармейца Ивана, и приказал ему Кощея победить, звезду из Кощеева Царства добыть, и на кремлёвскую башню обратно поставить…
Мария Васильевна замолчала и прислушалась: убаюканная её голосом, девочка уже крепко спала. Тихонько поднявшись, она ещё раз поправила одеяло, и мягко ступая, вышла из комнаты.
*За окнами ещё ворочалась ночная тьма, но проносящийся за открытой форточкой шелест автомобильных шин, перемежаемый трамвайными трелями, свидетельствовал о наступлении утра.
Мария Васильевна вышла из комнаты в тот момент, когда кухню заполнил голос Левитана: «От Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР.Ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза.Дорогие товарищи и друзья!Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с чувством великой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера, после тяжелой болезни, скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Иосиф Виссарионович СТАЛИН.»
Николай вошёл на кухню с опрокинутым, застывшим лицом. Мария Васильевна, медленно перекрестившись, села на табуретку, да так и замерла, держа пальцы у губ. Николай,беглым взглядом посмотрев на мать, хрипло и почти невразумительно пробормотал:
– Как же это; да не может же такого быть; да как это?! С трудом переставляя негнущиеся ноги, он грузно сел за стол. В глазах его вдруг плеснула какая-то новая мысль:
– А как же тогда шинель?! Мне ж сегодня шинель нести!
Мария Васильевна, разлепив пересохшие губы, сказала с неожиданной твёрдостью:
– Обожди, не носи пока!
Николай ошалело воззрился на мать:
– Как это: «не носи»?!
– Не носи, говорю. Там щас не до того!
Николай, через паузу тупо кивнув, зябко съёжился за столом. Всё вокруг заполнила странная тишина, не нарушаемая ни медленной струящейся из репродуктора музыкой, ни заоконным шварканьем дворницкой лопаты.
Москва уже не спала: она оцепенела в ожидании. Чего? Этого она и сама не знала.
ЧАСТЬ II
Глава I
За стеклом кружились маленькие колючие снежинки.
Из-за праздничного стола, за которым сидели человек десять пожилых мужчин и женщин, степенно откашлявшись, поднялся костлявый старик с прямой спиной и тремя рядами орденских планок на лацкане пиджака. Он торжественно поднял полную рюмку:
– Прошу тишины, дорогие товарищи! Сегодня, 21-го декабря 2009-го года, мы с вами отмечаем Юбилей: сто тридцатую годовщину со дня рождения нашего гениального современника и великого человека, нашего дорогого Вождя, товарища Сталина. В этой связи очень символично, что мы собрались именно здесь, в доме Николая Ивановича Куликова, служившего в его личной охране до самого последнего дня. За Сталина!
Гости чокаются, торжественно и с удовольствием выпивают; в воздухе вьётся лёгкая, струящаяся и хмельная атмосфера застолья. Обрывки разговоров, звяканье приборов и посуды, возгласы, смех.
– А мы теперь на Девятое Мая всегда на даче, – сказала одна из гостий. – У нас там целый клуб образовался душевный. И молодняка с их бешеной музыкой там в это время не бывает, и всегда очень душевно всё получается. А мой ещё и гонит понемногу: не для продажи, а так, для себя и для своих. В следующий раз и вы приезжайте на майские: всё цветёт, красота, тишина!...
Старик, произнесший тост, поворачивается к Николаю Ивановичу – очевидно, продолжая какой-то разговор:
– Коля, ты это брось! Рано ещё крест-то на себе ставить! Ты что же: совсем не видишь?
Николай Иванович, выставив перед собой растопыренную ладонь:
– Вот так вот – почти ничего не вижу. А вот так (отводит руку в сторону) чуток получше…
А собеседник его продолжал ворчливо-заботливо:
– Пока хотя бы как-то видишь, надо лечиться. Пускай тебя хоть дочка, что ли, ко врачу отвезёт. Вон – к Фёдорову! Она ж ведь у тебя с машиной?
Николай Иванович невесело кивнул:
– Точно так. Только я лучше уж пешком пойду и на метро, на автобусе доеду, чем лишний раз связываться!
– Это почему же так? – живо отреагировал на его лова кто-то из гостей.
Николай Иванович лишь махнул рукой и болезненно поморщился:
– Да так… Не ладим мы с ней; шибко не ладим! Раньше была, вроде, нормальный человек. А сейчас – антисоветчица, и на радио своём таком же, работает.
Николай Иванович взял со стола початую бутылку водки, налил себе и соседям, а потом как будто невзначай, убрал её куда-то под стол. Ещё одна гостья спросила с дальнего конца стола, через гловы остальных:
– А что за радио-то?
Николай Иванович снова болезненно поморщитлся:
– Радио «Московское Время». Слыхали, небось?
Гостья, приглашавшая к себе на дачу, сказала неприязненным тоном:
– Хм: кто ж их не знает?
Ещё один гость отозвался с агрессивным сочувствием:
– Замуж больше не собирается?
Николай Иванович безнадёжно махнул рукой:
– Куда ей? Всё в редакции своей пропадает. И потом: зарплата хорошая, машина; делает, что хочет…
– А внук? – осведомилась та же гостья.
– Максимка скоро институт закончит. Взрослый уже парень…
– Может, всё же с Ольгой-то вам помириться? Дочка же! – включился в разговор ещё кто-то.
