Ключ в крови Пустого

Настёна Пчёлкина

Ключ в крови Пустого

Пролог

Согласно протоколам ритуала изгнания, первая секунда — самая важная. Именно в этот момент изгнанник либо принимает свою участь, либо ломается. Третьего не дано.

— Из отчёта ритуального мага, не внесённого в официальные хроники

В твоей голове живёт ровно шесть секунд, когда ты веришь, что это ещё можно остановить.

Первая секунда уходит на то, чтобы узнать собственное имя, произнесённое чужим ртом — глашатай выплёвывает его в толпу, и оно больше не твоё. Вторая — чтобы понять: люди вокруг смеются не над кем-то другим. Третья — чтобы вспомнить, как дышать. Четвёртая — чтобы осознать, что никто не придёт. Пятая — чтобы пожалеть об этом. Шестая — чтобы открыть рот и начать говорить.

Кейлин стоял на площади Отречения и не чувствовал холода. Серую рубаху изгнанника, из грубой ткани, пахнущую чужой кожей и страхом, выдали заранее. Он не помнил, как раздевался. Не помнил, как на него натягивали эту рубаху. Память услужливо вырезала последние полчаса, оставив только обрывки: чьи-то пальцы, срывающие пряжку ремня, звон упавшего ножа, который он никогда не носил, смех — много смеха, — и холод. Холод он помнил.

Площадь Отречения имела форму чаши. Высокие каменные ступени спускались к круглому помосту, и сегодня чаша была полна — зеваки, аристократы, маги с белыми лицами, торговцы, закрывшие лавки ради зрелища. В первых рядах сидели те, кто это устроил.

Кейлин знал их имена. Он знал их лица. Он когда-то кланялся им на улице и получал в ответ рассеянный кивок.

Теперь они смотрели иначе. Так смотрят на муху, которая ползёт по столу, и ты ещё не решил — прихлопнуть сейчас или подождать, пока она доберётся до края.

Лорд Тайрен — полный, румяный, с перстнями на каждой руке — улыбался. Ему было скучно. Три недели назад Кейлин имел неосторожность во время доставки в поместье заказа своего отца-краснодеревщика случайно увидеть то, чего видеть не следовало: лорд Тайрен, прижимающий к стене молоденькую служанку, её затравленный взгляд, его руку у неё на горле. Кейлин тогда опустил глаза и вышел. Ему казалось, что он всё сделал правильно: не вмешался, не осудил, не рассказал никому. Он думал, что этого достаточно. Он ошибался — лорд Тайрен не любил свидетелей, даже молчаливых.

Рядом с лордом сидел Винсент — третий сын дома Кройсов, тощий, с вечно прищуренными глазами и привычкой ломать вещи просто потому, что они ему не принадлежали. Кейлин когда-то учился с ним в одной городской школе для среднего класса — не дружил, нет, но однажды дал списать контрольную по истории магии. Винсент тогда хлопнул его по плечу и назвал «полезным». Теперь Винсент подался вперёд, ожидая, когда начнётся самое интересное.

За их спинами, в тени колоннады, стояли ещё трое или четверо — Кейлин не разглядел, — и их присутствие означало, что это не инициатива двух человек. Это было решение. Согласованное. Оформленное. Утверждённое.

— Говори, — велел глашатай. — Ты знаешь правила. Слово о себе. Правдивое. Без утайки.

Кейлин открыл рот.

Он знал, что должен сказать. Публичное покаяние, унизительное перечисление грехов, мольба о прощении — ритуал требовал правды, и большинство использовало эту правду как последнюю соломинку. Признайся во всём, упади на колени, попроси — и, может быть, боги или люди смилостивятся. Может быть, изгнание будет не вечным. Может быть, тебе позволят вернуться через год, через два, через десять.

Кейлин посмотрел на лорда Тайрена, который всё ещё улыбался.

На Винсента, который подался вперёд.

На толпу, которая ждала слёз.

И понял три вещи.

Первая: никакой правды, которую он сейчас скажет, не будет достаточно. Он уже приговорён. Ритуал — не суд, а декорация.

Вторая: он действительно слаб. Он никогда никому не перечил, никогда не дрался, никогда не отстаивал даже собственное мнение, если оно шло вразрез с чужим. Он — пустое место. И именно поэтому его выбрали. Слабого списать легко.

Третья: если всё кончено, если он уже мёртв в глазах этих людей, — то, может быть, впервые в жизни ему нечего бояться.

Он заговорил.

Голос был тихий, но площадь Отречения строилась так, чтобы даже шёпот с помоста долетал до верхних рядов, — древняя акустичесная магия, когда-то служившая для оглашения королевских указов, теперь разносящая признания сломленных.

— Меня звали Кейлин, — сказал он. — Сын Дары и Орена. Внук Эйлин, которая когда-то была из дома Фэрроу, но вышла замуж за простого столяра, и дом Фэрроу вычеркнул её из родословной. Я не маг. Не воин. Не политик. Я — никто.

Толпа затихла. Не из сочувствия — из любопытства. Обычно на этом этапе люди плакали, оправдывались или проклинали. Спокойный голос был чем-то новым.

— Я жил тихо, — продолжил Кейлин. — Я думал, что если не делать ничего плохого, то ничего плохого не случится. Я ошибался. Меня списали не за преступление, а за то, что я оказался не в то время не в том месте. И ещё за то, что я никому не рассказал о том, что видел. Я думал, что молчание — это безопасность. Теперь я знаю: молчание — это соучастие. Если ты видишь, как сильный обижает слабого, и молчишь, — ты не нейтрален. Ты — на стороне сильного.

Он перевёл дыхание. Лорд Тайрен перестал улыбаться.

— Я не прошу прощения, — сказал Кейлин. — Мне не за что просить прощения. Я никого не предавал. Я просто боялся. И этот страх был моим единственным преступлением.

Тишина стояла такая, что Кейлин услышал, как на верхнем ряду кто-то уронил монету.

Глашатай кашлянул:

— Достаточно.

— Нет, — сказал Кейлин. — Недостаточно. Я хочу, чтобы они услышали. — Он повернулся к первым рядам. — Вы списали меня не потому, что я опасен. Я никогда не был опасен. Вы списали меня, потому что вам скучно. Потому что вы можете. Потому что этот ритуал — не испытание, а развлечение для тех, кто сидит в первых рядах. И вы это знаете. Вы все это знаете.

Лорд Тайрен поднялся. Не быстро — медленно, как поднимается человек, который не привык, чтобы с ним говорили таким тоном.

— Достаточно, — повторил глашатай. На этот раз в его голосе был страх.

Ритуальный маг — пожилой, с выцветшими рунами на запястьях и усталым лицом человека, который провёл через этот помост сотни изгнанников, — шагнул вперёд. В его руке была игла. Не обычная — костяная, с рунным остриём.

— Руку, — сказал он. Голос мага был глухим. — Левую.

Кейлин протянул левую руку. Он ожидал, что будет больно. Ожидал, что закричит.

Игла вошла в кожу над запястьем, и боль действительно пришла — но не в руку. Где-то внутри, там, где живут слова, которые ты никогда не произносишь вслух. Руна изгнания выжигала не кожу, она выжигала прошлое: имя, семью, дом, право на существование. Каждая линия, каждый завиток, каждое пересечение — это «нет». Нет, ты не вернёшься. Нет, ты не забудешь. Нет, ты не сын своего отца.

Кейлин стиснул зубы и не закричал.

Когда маг закончил, на запястье горела чёрная руна — свежая, влажная, пульсирующая в такт сердцу. Она была похожа на паука. Или на слово, которое ты почти можешь прочитать, но буквы всё время ускользают.

— Врата, — сказал глашатай.

Толпа расступилась. За помостом, в дальнем конце площади, открывались городские ворота — те самые, через которые Кейлин входил тысячу раз, возвращаясь с отцовских заказов, с ярмарок, с прогулок. Сейчас они выглядели иначе. Чернее. Выше. Как рот, который ждёт, чтобы его накормили.

Он пошёл. Босиком — обувь у него забрали ещё на втором этапе. Каменные плиты были холодными и скользкими от утренней измороси. Шаг. Ещё шаг. Кто-то плюнул ему под ноги. Кто-то бросил огрызок яблока — попал в плечо. Он не обернулся. Обернуться значило получить удар плетью, но дело было не в этом. Он просто не хотел видеть их лиц.

Ворота приближались. За ними была пустошь. За пустошью — разломы. В разломах — твари. Он знал это из детских сказок, из тех самых, в которые перестают верить после двенадцати лет и ритуала открытия магического резерва. Он прошёл этот ритуал вовремя и честно — и забыл всё, что видел в детстве. Забыл тени в углах. Забыл глаза, которые смотрели из-под кровати. Забыл шёпот за левым плечом.

Сейчас он был слеп, как и все взрослые.

Последний шаг. Арка ворот накрыла его тенью. Воздух изменился — стал суше, резче, с привкусом чего-то, что он не мог назвать.

Кейлин перешагнул порог.

Ворота за его спиной закрылись. Тяжёлые створки сомкнулись с глухим стуком. И наступила тишина — не та, что на площади, когда толпа затихает в ожидании, а настоящая тишина. Мёртвая. Пустая. Тишина, в которой слышно только собственное дыхание и далёкий, едва различимый, но неумолимый гул — как будто сама земля стонала где-то глубоко под ногами.

А потом что-то изменилось.

Кейлин замер. Он не понял — почувствовал. Как чувствуют взгляд в спину. Как чувствуют, что в комнате кто-то есть, ещё до того, как увидят.

Тишина перестала быть пустой. Она наполнилась. Чем-то, что дышало. Чем-то, что смотрело.

Он медленно поднял глаза.

В десяти шагах от него, на границе сумерек и лунного света, стояла фигура. Высокая, закутанная в нечто среднее между плащом и собственными крыльями. У неё не было лица — только два больших белёсых глаза без зрачков, отражающие свет молодой луны.

Кейлин должен был закричать. Должен был побежать. Должен был сделать то, что сделал бы любой нормальный человек, впервые увидев тварь — не из детского кошмара, а во плоти, в двадцати шагах от городских ворот.

Но он не сделал ничего.

Потому что он не должен был её видеть.

Он прошёл ритуал ослепления. Он был взрослым. Он не мог видеть тварей. Никто из взрослых не мог.

И тем не менее — она стояла там. И он смотрел на неё. И она смотрела на него.

Тварь склонила голову набок. Медленно, как птица. В этом движении не было угрозы. Скорее — любопытство.

А потом — Кейлин мог бы поклясться, что ему показалось, но нет, не показалось, — она отступила. Не исчезла, не бросилась в атаку. Просто шагнула назад, в тень придорожного камня, и растворилась.

Он остался один. Босой, в серой рубахе изгнанника, с чёрной руной на запястье. За спиной — закрытые ворота. Впереди — пустошь, полная тварей, которых он не должен видеть, но видит.

И с этой минуты Кейлин — бывший никто, бывший сын, бывший свидетель, которого списали за ненадобностью, — начал существовать заново.

«Первый закон Пустоши: если ты видишь тварь — значит, ты либо ребёнок, либо уже мертвец. Второй закон: никто не верит ни тем, ни другим».

— Из записей неизвестного Пустого, найденных у восточных ворот

Глава 1. Человек, который не отсвечивал

Записи городского архива утверждают, что ритуал взрослого ослепления стирает не только память о тварях, но и способность чувствовать «вкус» ворованной магии. Для большинства это благо. Для некоторых — первая ступень к безумию.

— Трактат «О природе забвения», секция «Космология», ярус минус три

За месяц до событий на площади Отречения Кейлин уронил молоток.

Это было событие. Не великое, не значительное, но событие — потому что за все годы работы в мастерского отца он ронял молоток ровно дважды. Первый раз — в десять лет, когда пытался забить гвоздь и попал себе по пальцу. Второй — сейчас.

Молоток упал на верстак, с глухим стуком отскочил и замер на груде стружек. Кейлин смотрел на него секунд пять, потом перевёл взгляд на свои руки. Руки не дрожали. Это было странно, потому что внутри всё дрожало — мелко, противно, как натянутая струна, которую кто-то задел локтем.

Отец не обернулся, но его голос прозвучал в тишине мастерской с той особенной, хорошо знакомой интонацией, которая означала: «Я всё вижу, просто жду, когда ты сам заговоришь».

— Ты чего?

— Ничего.

— Молоток уронил.

— Случайно.

Отец хмыкнул и продолжил работать. Он стоял спиной, у большого пресса, и выдавливал из деревянной заготовки что-то, что в будущем должно было стать ножкой стола. Орен-краснодеревщик был человеком простых истин: если сын говорит «ничего», значит, он сам разберётся или оно пройдёт. В случае Кейлина проходило всегда.

Кейлин поднял молоток, положил на место и отошёл к окну. За окном был город.

Он знал этот вид с детства. Узкие улочки, вымощенные серым булыжником, тянулись к рыночной площади, где уже суетились торговцы. Двухэтажные дома с черепичными крышами лепились друг к другу, словно пытаясь согреться в холодном утреннем воздухе. Над ними, вдалеке, возвышались городские стены — массивные, сложенные из тёмного камня, который, казалось, впитывал свет.

Кейлин знал, что стены были не просто каменными. Все знали. В школе рассказывали: древние руны, вырезанные на поверхности, защищают город от тварей, которые бродят за пределами. Руны питаются магией, которая течёт из глубины земли, из тех самых разломов, что находятся за стенами. Они держат город в безопасности. Они не дают опасным существам войти.

Кейлин смотрел на стены и чувствовал странное, щемящее беспокойство. «В мастерской заказы были простые, — подумал он. — Принеси, отнеси, отшлифуй. Или заказ просрочен, или оплачен мукой. Здесь, в этой жизни, заказ — твоя смерть, а оплата — ничего. Но по крайней мере не надо полировать ножки у кресла». Он не знал, откуда оно бралось. В школе ему рассказывали о рунах, о том, как они работают, о том, что без них город был бы беззащитен. Но это было просто знание. Сухое, книжное, безликое.

А внутри него, где-то глубоко, жило что-то другое. Смутное ощущение, что он когда-то видел эти стены иначе. Что они выглядели по-другому. Что в них был свет. Или движение. Или что-то ещё, что он не мог вспомнить, как ни старался.

Он попытался ухватить это воспоминание — и не смог. Оно ускользало, как сон после пробуждения. Осталась только пустота. И странное чувство, будто он что-то потерял. Что-то важное, что он должен был помнить, но не помнил.

Кейлин отогнал эту мысль. Такие мысли были опасны. Они вели к вопросам, на которые у него не было ответов.

— Кей! — крикнула с улицы Марта, раскладывая на прилавке свежие булки. — Ты чего такой бледный? Опять не спал?

— Выспался, — ответил он, открывая окно.

— А выглядишь так, будто тебя ночью призраки за ноги таскали. — Она хохотнула, поправляя передник. — Иди сюда, у меня пирожки с капустой только что из печи. Твой отец мне табурет починил, я ему ещё должна.

Кейлин невольно улыбнулся. Марта была из тех людей, с которыми даже ему было легко. Она не ждала от него подвигов, не оценивала его резерв, не смотрела как на пустое место. Она просто торговала пирожками и была рада его видеть.

Он вышел на улицу, и тёплый, пахнущий хлебом и мокрым булыжником воздух ударил в лицо. Он бросил последний взгляд на стены. Они стояли молчаливо и неподвижно, как всегда. Только Кейлину показалось, что сегодня они выглядели чуть темнее, чем обычно. Как будто свет в древних рунах стал чуть слабее.

Он помотал головой, прогоняя странное ощущение, и пошёл к Марте, которая уже протягивала ему пирожок, завёрнутый в чистую тряпицу. На ходу он начал считать шаги. Один, два, три... Дуб, ясень, красное дерево. Он делал это машинально, когда нервничал: проговаривал про себя названия пород, которые отец использовал в работе. Это был его способ удержать мир от распада — перевести страх в знакомые, тёплые слова. Сосна, кедр, орех. К двадцатому шагу пальцы перестали дрожать. Он взял пирожок, и рука была почти твёрдой.

— На, подкрепись. А то завтра у тебя тяжёлый день, я слышала.

— Какой?

— Ну как же, кресло к Тайренам. Твой отец вчера у булочника хвастался заказом. Говорил, лучшее, что сделал за последние годы. — Марта понизила голос и подмигнула. — А ещё говорил, что лорд Тайрен тебя заметил. Сказал, что ты «поразительно тихий». Как думаешь, это комплимент?

Кейлин взял пирожок, и его пальцы слегка дрогнули. Он вспомнил, что в прошлый раз, когда он был у Тайренов, дворецкий смотрел на него так, словно считал до десяти, прежде чем ответить на вопрос.

— Наверное, — сказал он. — Просто работа.

— Ну-ну, — усмехнулась Марта. — Я бы на твоём месте не радовалась. Эти аристократы, они как коты: если заметили, значит, или поиграть хотят, или придушить. Будь осторожнее.

Она хлопнула его по плечу и вернулась к прилавку, оставив Кейлина с пирожком в руке и странным, липким чувством, которое он не мог объяснить.

Остаток дня прошёл без происшествий.

Он вернулся в мастерскую. Помог отцу отшлифовать столешницу — долгая, монотонная работа, от которой немели пальцы. Потом разбирал старые заготовки в подвале. Потом ужинал.

За ужином мать спросила:

— Ты ходил к целителю?

— Нет.

— Кейлин. У тебя было направление.

— Я потерял.

Мать вздохнула. Она вздыхала так, как вздыхают люди, которые давно перестали ждать перемен и теперь просто отмечают их отсутствие.

Направление к целителю Кейлину выписали месяц назад, после обязательной проверки резерва. Проверки проходили раз в два года у всех, кто прошёл ритуал открытия. Маг-инспектор, сухой старик с белыми пальцами, долго смотрел на показатели, потом снял очки и сказал: «Резерв стабилен. Но мал. Рекомендую консультацию целителя — возможно, у вас блок».

— А что скажет целитель? — спросил отец, не поднимая глаз от тарелки. — Скажет, что у тебя нет магии? Мы это и без него знаем.

— Орен! — мать стукнула ложкой по столу. — Не говори так. У него есть резерв, просто слабый. Это не значит, что он бесполезен.

— Я не говорю, что он бесполезен, — спокойно ответил отец. — Я говорю, что тратить деньги на подтверждение того, что мы уже знаем, — глупость. Кейлин не маг. И это не приговор. У него есть руки, голова на плечах и работа, которая кормит.

Кейлин смотрел в тарелку, и его пальцы сами потянулись к краю рукава, но он вовремя остановил себя. Он ненавидел этот разговор. Ненавидел, что они говорили о нём так, будто его не было за столом. Ненавидел, что они были правы.

— Я схожу завтра, — сказал он тихо, чтобы прервать тишину. — После кресла.

Мать облегчённо выдохнула. Отец ничего не сказал, но Кейлин видел, как его челюсть сжалась. Это была их семейная динамика: мать пыталась его защитить, отец — закалить. И оба терпели поражение.

Вечером Кейлин сидел на крыльце мастерской.

Солнце садилось за крыши, окрашивая город в оранжевый и серый. Улица пустела. Где-то лаяла собака. Где-то кричали дети — братья Марко и Пол тащили чей-то комод, ругаясь на каждом шагу.

— Эй, Кей! — крикнул Марко, заметив его. — Слышал, ты завтра к Тайренам? Привет от нас лорду передавай. Скажи, что комод мы сделали, но если он ещё раз попросит «усилить ножки», я прибью ему эти ножки к его заднице.

— Заткнись, идиот, — проворчал Пол, дёргая его за рукав. — У людей уши есть.

— Да ладно, он свой. — Марко подмигнул Кейлину, и они потащили комод дальше, оставив его одного.

Кейлин смотрел им вслед и думал о том, что будет делать завтра. Послезавтра. Через год. Через десять лет.

Картинка не складывалась.

Нет, он мог представить себе завтра — завтра будет таким же, как сегодня: мастерская, заказы, улица, Марта с пирожками, мать с шитьём, отец с прессом. Послезавтра — примерно тем же. Через год — тем же, но с небольшими изменениями: может быть, он научится делать что-то новое, может быть, отец доверит ему самостоятельный заказ, может быть, что-то ещё.

Но через десять лет — пустота. Через десять лет он видел только размытый силуэт человека, который всё ещё стоит у окна и смотрит на улицу, а мир проходит мимо.

Это было не страшно. Скорее — тоскливо.

Он подумал: «Наверное, так живут все».

И сам себе не поверил.

Спал он плохо.

Ему снилась школа магии. Та самая, куда он поступил в двенадцать лет сразу после ритуала открытия резерва и откуда ушёл через полгода. Во сне всё было как наяву: просторный класс, парты с рунными подставками для учебников, наставница — молодая, строгая, в синем плаще с серебряным шитьём, она говорила о природе субстанции, а Кейлин смотрел в окно. За окном был внутренний двор, и там тренировались старшие ученики — они метали огненные шары, и шары летели красиво, ровно, как по ниточке.

Наставница вызвала его к доске. Он вышел. В руке у него был мел. Нужно было нарисовать руну источника — базовую, первую, с которой начинается любое заклинание. Он нарисовал. Руна была правильная. Наставница кивнула: «Теперь активируй».

Он поднял руку и попытался пропустить через руну ток субстанции. Резерв отозвался слабо, едва-едва. Мел в руке дрогнул, руна мигнула — и погасла.

Класс молчал. Наставница молчала. Кейлин стоял у доски и чувствовал, как горят уши.

— Садись, — сказала наставница.

Он сел.

Больше его к доске не вызывали.

Через месяц наставница написала письмо его родителям. Длинное, вежливое, с рекомендациями и списком литературы. Смысл письма сводился к одному: «Ваш сын не сможет стать магом. Не тратьте его время и своё серебро. Ему будет лучше в другом месте». Родители прочитали. Мать заплакала — не от разочарования, а от жалости, она видела, как Кейлин расстроен. Отец сказал: «Значит, будешь краснодеревщиком. Это тоже хорошее дело».

Кейлин согласился.

Он вообще легко соглашался. Это был его талант — соглашаться с тем, что говорит жизнь, даже когда жизнь говорит: «Ты недостаточен».

Глава 2. Мор

Некроманты и другие маги, не прошедшие ритуал открытия резерва, сохраняют истинное зрение. Они видят тварей, призраков и саму структуру субстанции. Но плата за это зрение — одиночество. Никто не верит тому, кто видит правду.

— Из дневника неизвестного Библиотекаря, изъятого из личного архива

За три недели до событий на площади Отречения Кира убила человека.

Это не было событием. Она убивала людей примерно раз в месяц — иногда чаще, если заказы шли один за другим, иногда реже, если приходилось залечь на дно и ждать, пока утихнут разговоры. Сейчас был не сезон: зима, холода, заказчики предпочитали сидеть по домам и греть руки у каминов, а не марать их о чужую кровь. Но этот заказ она взяла сразу, едва услышав имя цели.

Человек, которого она убила, был магом.

Точнее — бывшим магом. Бывшим членом Ордена. Бывшим Хранителем Слов, который когда-то, лет за десять до того, как Кира впервые взяла в руки нож, предал своих и бежал из Архива, прихватив с собой три запретные рукописи и чужую тайну. Тайна оказалась смертельной — не для него, для других. С тех пор он жил в бегах, менял лица, имена, города. Сегодня он называл себя Грегором. Кира знала это имя, потому что заказчик заплатил втрое против обычного.

Она встретилась с заказчиком в таверне «Ржавый гвоздь», за столиком у дальней стены, где никто не слышал разговоров.

— Он опасен? — спросила она, когда заказчик — сутулый, нервный, с печатью четвёртого круга на перстне — передавал ей свёрток с задатком.

— Он был опасен десять лет назад. Сейчас — просто напуганный старик с хорошей памятью.

— За что?

— Не твоё дело, — отрезал заказчик. — Твоё дело — сделать так, чтобы он перестал помнить.

— Помнить о чём? — Кира не повысила голос, но в нём появилась та сталь, которая заставляла клиентов пересматривать свои ответы. — Я не люблю работать в тёмную, господин. Если я должна его убить, я хочу знать, что он может сказать перед смертью. У таких, как он, обычно есть прощальные слова.

Заказчик помолчал, изучая её лицо, и понял, что торг неуместен.

— Он украл рукописи, — наконец произнёс он. — О порталах. О других мирах. О том, как открывать двери туда, куда не должны ходить люди. Если он успел расшифровать их до того, как ты его найдёшь, его знание может стать опасным. В чужих руках. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Кира. — Ты боишься, что он продаст это знание кому-то, кто сможет его использовать.

— Я боюсь, что он уже это сделал.

Кира забрала свёрток. Развернула уже на улице, под дождём: внутри было имя, адрес, описание внешности и мешочек с золотом. Золото она проверила на зуб — привычка, оставшаяся с первых лет изгнания, когда её пытались обмануть фальшивыми монетами раз пять за сезон. Золото было настоящим.

Что ж. Значит, и смерть будет настоящей.

Выслеживать Грегора пришлось четыре дня.

Он был осторожен — не просто напуган, а именно осторожен, как может быть осторожен человек, который десять лет прятался от Ордена и знает, что Орден не прощает. Он жил на окраине, в съёмной комнате над трактиром, и почти не выходил днём. Еду ему приносили. Письма — редко, и он их сжигал сразу после прочтения. У него была защита: слабые, но хитрые рунные ловушки на окнах и дверях, сигнальные нити, которые рвались от чужого присутствия, и один амулет — старый, библиотекарский, — который начинал нагреваться, если поблизости находился маг с активным резервом.