Лапусик-Царапусик

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Действительно — отозвалось. И до сих пор отзывается. Каждый раз, когда мешок со сменкой бьет по колену памяти.

СОПРОМАТ КАК АРГУМЕНТ

Я с детства знал, что курение вредит здоровью. Мне об этом рассказала мама, потом — плакаты в школе, потом — папа, а потом — моя собственная бронхиальная система. Знал. Но это не мешало мне затянуться первой сигаретой, а затем, спустя годы, бросить эту пагубную привычку лишь при рождении сына. Потому что дети, товарищи, — это лучший аргумент против никотина. И вообще против многих глупостей.

Мой старший брат в то время учился в СТАНКИНе. А в СТАНКИНе, как известно, была своя народная мудрость. Там говорили так: «Кто сопромат сдаёт — тот может жениться». Понимаете? Не прописка, не стабильный доход, не моральные качества. А сопромат! Если ты осилил сопротивление материалов, то и сопротивление семейной жизни осилишь. Наверное.

И вот у Лёхи тот самый день. Тот самый экзамен по сопромату. Мы дома вдвоем. Он ходит из угла в угол, бормочет какие-то формулы, его лицо напряжено, как те самые материалы, чье сопротивление он изучает. Нервничает. А когда человек нервничает, что он делает? Правильно. Идет курить.

Я вижу, как он с пачкой сигарет и лицом заговорщика крадётся на балкон. Вижу — и понимаю: вот он, шанс! Мой гражданский долг! Моя маленькая, но очень важная миссия.

Он выходит на балкон, я неслышно подкрадываюсь и со щелчком запираю за ним дверь. На замок.

Брат там. Курит. Через минуту до него доходит смысл. Он начинает стучать. Сначала — вежливо. Потом — настойчиво. Потом — барабанить кулаками и орать:

— Эй! Открой! Я опаздываю! У меня сопромат!

А я стою за дверью, улыбаюсь и спокойно так говорю:

— Ну и что? Если сопромат такой важный, так бросай курить. Или сиди там. Выбирай.

Он стучит, орёт на меня. И сопромат, видимо. Мне даже казалось, что он там пытается применить знание сопромата к двери, чтобы определить предел её прочности. Но дверь держалась крепко.

Через 15 минут я, снисходительно вздохнув, открываю.

Брат пулей вылетает из квартиры. На меня даже не смотрит. Лицо у него — смесь ужаса, ярости и абсолютной сосредоточенности. Он мчится к СТАНКИНу, как человек, у которого за спиной горит сопромат.

Что ж. Тогда из-за этого экзамена, как говорят, полпотока вылетело из университета. Мой брат — сдал. Сопромат покорился. Но курить… Курить он, конечно, не бросил.

Но самое главное: он не обиделся. Вечером, когда он вернулся домой, сдал свой сопромат и был абсолютно счастлив, мы сиделина кухне и смеялись. Смеялись над моим методом воспитания, над его паникой, над сопроматом, над этой дверью…

И знаете что? Мне кажется, в тот день он сдал не только сопромат. Он сдал еще один, куда более важный экзамен. Экзамен на братскую прочность. И, как показала жизнь, этот экзамен он сдал на отлично. А это, товарищи, поважнее любой формулы.

НАВОЗ КАК ТАКТИЧЕСКИЙ ПРИЁМ

Какое самое интересное вечернее развлечение молодёжи на даче в девяностых? Правильно. Костёр. В лесу. Далеко от участков. Никому не мешаем. Так мы думали.

Но именно там, у костра, возникало чудо коммуникации. Верная дружба. Хронические интересы. Мы играли на гитарах (шести, семи, а иногда и двенадцати струн), на флейте, один раз даже была скрипка. Пели песни под звездами. Придумывали истории. Играли в игры.

В березняке, где-то за соснами, сидела компания моего старшего брата. У них были свои интересы: посложнее, поглубже. Мы сидели рядом, на опушке, через сосновый лес. Иногда мы объединялись для интересной игры. Это был как раз такой вечер.

Девочке из нашей кампании друзья из Австралии подарили мощнейший фонарик. Мы смотрели на этот прибор как на восьмое чудо света. Тут же родилась гениальная идея: поиграть в прятки.

Посаженный сосновый лес у нас отличался аккуратными канавами, которые вспахали перед высадкой деревьев. Канавы были достаточно глубокие, чтобы лечь и спрятаться. Лес был чистый, без подлеска — мы ведь каждый вечер жгли костёр, и всё, что падало на землю, тщательно выгребалось нами на дрова. Дрова — это наш свет в лесу. А в августе — ещё и тепло.

Технология игры проста, как мир. Тот кто водит сидит у костра и считает до ста. Мы разбегаемся и прячемся в канавах до самого березняка. Ведущий включает фонарь и идёт на поиски. Игра зашла на ура. К нам присоединились старшаки. Веселью не было предела. Мы прятались, находили друг друга, умудрялись застучаться и перехитрить ведущего.

Но вот очередной кон. Длится уже больше десяти минут. Всех нашли, кроме моего брата.

— Ну, Лёха даёт, — думаем мы. — Опять спрятался так, что никто найти не может. Что же за классное место он придумал?

Ищем двадцать минут. К поискам подключились все игроки. Интересно же! Фонарь бьёт на сотни метров вперёд, просвечивает лес, как рентген. На деревьях нет. Все канавы изучили. Почти сдались.

Вдруг из чащи леса раздается голос брата, такой будничный, как будто он не в прятки играл, а читал книгу:

— Всё, закончили играть…

Брат выходит к костру. Из канавы. Без телогрейки. В глазах — легкая усталость и чувство выполненного долга. Мы обступаем его:

— Лёха, ты зачем вылез? Где ты был? Как тебе удалось? Мы тебя искали двадцать минут!

Он смотрит на нас, улыбается и спокойно произносит:

— Всё просто, ребята. Вы меня не могли найти, потому что я лёг в говно.

Тишина. Две секунды абсолютной, космической тишины.

И потом обрушивается. Хохот. Два десятка молодых голосов взрываются таким смехом, что, кажется, сосны вокруг задрожали. Мы валялись от смеха, катались по земле, задыхались.

Действительно. По лесной тропинке днём, видимо, прогулялась корова. Мы, конечно, заметили это вечером, когда разжигали костёр. Но как-то забыли предупредить об этом старших.

— А телогрейка где? — спрашиваю я.

— Пала жертвой моего креатива в прятках, — отшучивается брат. — Не думал, что говно будет тактическим преимуществом.

Мы еще попели вместе песен, немного поиграли на гитарах и разошлись по домам. А телогрейку брата я все-таки захватил домой. Не пропадать же хорошей вещи — логика суровых девяностых. Мама привела её в порядок. Но брат её с тех пор почему-то не носил.

И знаете что?

С тех пор, когда кто-то говорил: «Я готов на всё ради победы!» — я всегда тихонько добавлял: «Иногда даже на говно». Это, товарищи, высший пилотаж тактики.

ГДЕ ГЖЕЛЬ?

Получить права в пятьдесят лет — это не просто сесть за руль. Это, товарищи, гражданский подвиг. Это официальное признание того, что твоя спина больше не может служить грузовым контейнером для шести соток.

Потому что возить на себе двух детей, рассаду, инструменты, велосипеды, наш с братом гардероб (начиная с младенческих чепчиков и заканчивая выпускными пиджаками), продукты на роту гостей и мебель — это уже не дачный отдых. Это бурлаки на Волге, только без Волги и в торфяной пыли Владимирской области.

Я отлично помню тот день. Я играл на улице с друзьями, и вдруг по нашей линии медленно, торжественно катит белая «пятерка». А за рулем — папа. Сияет так, что солнце зажмурилось. Никого не предупредил, поехал и сделал маме сюрприз. Едет по узким улочкам СНТ, улыбается и сигналит всем подряд просто от избытка чувств.

Это была не обычная «пятерка». Это был раритет — инжекторная VAZ-2105, доработанная в Германии. Папа купил ее у какого-то дипломата, которому нужно было срочно улетать, судя по всему в Германию. Видимо, дипломат так торопился, что оставил нам частичку немецкого порядка в советском металле по доступной цене.

Машина — шедевр! Мы с братом по ночам проверяли пределы этой немецкой инжекции и регулярно клали стрелку спидометра. А папа перевозил на ней абсолютно всё: от свежайшего лошадиного навоза из Каменки до монументального гарнитура из тяжелого дивана и двух исполинских кресел. Мы с папой перебрали в ней каждую гайку: от тормозных колодок до регулировки клапанов. Когда папа её продавал, у всей семьи был траур. Но ровно до тех пор, пока папа не привез новый автомобиль.

Имея такое чудо техники, грех было не путешествовать. Каждое лето мы колесили по Подмосковью. Самые долгожданные поездки к родным — в Каменку и по дачам.

Середина июня. Жара несусветная, плавится асфальт. У папиного старшего брата — дяди Коли — день рождения. Мы грузимся рано утром. Багажник забит подарками и мамиными фирменными пирогами. Нас ждут любимые люди, предвкушение праздника, настроение — лететь!

Папа знал главное направление: асфальт под колесами есть, ехать надо в сторону Гжели и Бронниц, а бумажная карта Подмосковья и язык, как известно, до Киева доведут. При должном усердии.

Послушайте, если вы сегодня умеете ездить без навигатора — вы большой, непризнанный талант. В девяностые выбора не было: папа за рулем, мама — штурман с картой. А сейчас? Сейчас, если у современного человека на секунду пропадает спутник, у него начинается экзистенциальный кризис между прихожей и туалетом. Он паникует! Он не знает, где север, где юг и как пройти к дивану.

И вот мы в пути уже три часа. Пробки, ямы, жара, усталость. Понимаем, что где-то близко, но окончательно заплутали в дачах. Ищем поворот.

Мама начинает штурманский бунт:

— Миша, ну сколько можно! Я же тебе говорю: мы проехали поворот пять минут назад! Возвращайся!

Папа молчит. Кандидаты наук не возвращаются просто так. Они ищут истину по приборам.

Вдруг на пыльной проселочной дороге папа замечает местных дачников на велосипедах. Мирный летний променад. Папа, не сбавляя скорости, настигает их, резко опускает стекло, высовывается по пояс и на всю мощь своих легких выдает в пространство:

— ГДЕ ГЖЕЛЬ?!

Велосипедисты от такой внезапной атаки теряют дар речи, координацию и летят прямо в придорожные лопухи.

Папа, не меняясь в лице, плавно закрывает стекло, молча разворачивается через дорожную пыль и едет ровно к тому повороту, о котором говорила мама.

Через пятнадцать минут мы уже обнимались с дядей Колей, его детьми и внуками. Пироги были спасены, день рождения удался, а поездка стала легендарной.

Прошло много лет. Но с тех пор у нас с братом есть свой секретный пароль. Каждый раз, когда мы не знаем, что делать, куда двигаться дальше, теряемся на развязках МКАДа или в жизненных обстоятельствах, один из нас обязательно смотрит на другого и тихо, с папиной интонацией, спрашивает:

— Слышь, Лёх… А где, собственно, Гжель?

И всё. И сразу становится смешно. А где смех — там рядом и правильный путь. Папа нас научил находить выход из любой ситуации в хорошем настроении.

Т