Лапусик-Царапусик

— А ты… ты откуда это всё так подробно знаешь, сынок?

Я снисходительно хмыкаю:

— Мама. Мне двенадцать лет. Я смотрю телевизор. Я знаю про эту жизнь абсолютно всё. Успокойся и спи.

Я ушел спать. И даже представить себе не мог, что заслуженный изобретатель СССР, воспримет лекцию двенадцатилетнего оболтуса как прямое руководство к действию. Научный склад ума, понимаете? Если есть методология исследования — её нужно применить на практике.

Ночь. Глубокая темнота.

Вдруг я слышу, как дверь в нашу комнату приоткрывается. В темноте появляется силуэт мамы. В руке у неё… матушка моя! Переносной железный фонарь на батарейках.

Мама на цыпочках подкрадывается к кровати спящего брата. И начинается досмотр с пристрастием.

Мама, стараясь не дышать, аккуратно берет Лёшу за мочку уха. Отгибает. Светит фонарем. Чисто.

Потом она осторожно вытаскивает его руку из-под одеяла. Начинает детально, фаланга за фалангой, рассматривать пальцы. Разжимает кулак. Светит между пальцами.

Дальше — больше. Мама также начинает изучать его пальцы на ногах!

Я лежу на соседней кровати, натянув одеяло до самых бровей, и беззвучно умираю. У меня судороги. Мой живот сводит от такого дикого, раздирающего хохота, что я кусаю пододеяльник, чтобы не взвыть на всю квартиру. Это был лучший театр в моей жизни. Таможенный досмотр в Шереметьево по сравнению с этим — легкая прогулка.

Мама, убедившись, что объект чист по всем биологическим параметрам, облегченно вздыхает. Выключает свой прожектор. Нежно целует Лёху в лоб. Поправляет одеяло.

Потом подходит ко мне. Я мгновенно зажмуриваюсь и начинаю изображать фазу глубокого сна с легким присвистом. Мама поправляет мне одеяло, целует и тихонько уходит докладывать папе, что сыновья вне опасности.

Утром за завтраком я не выдержал.

Едва брат потянулся за бутербродом, я во всех красках, лицах и деталях выдал историю про ночной досмотр, прожектор и проверку пальцев на ногах.

Лёха подавился чаем. Папа хохотал так, что у него затряслись руки. Брат смотрел на маму с немым вопросом: «Мама, за ушами-то зачем?!»

Мама молча выслушала этот взрыв семейного юмора, мягко улыбнулась, посмотрела на меня своими мудрыми глазами и сказала:

— Ничего, ничего… Вот будут у тебя свои дети — мы вместе посмеемся.

И она, как всегда, оказалась абсолютно права. Материнская любовь — она не подчиняется законам логики. И если ради спокойствия в доме нужно посветить фонариком между пальцами спящего первокурсника — значит, надо светить. Без лишних разговоров.

ДРУЖБА

Мы начали еще с детского сада. Мы были как два сапога — иногда пара, иногда левые, но всегда вместе. Мы клеили модели самолетов, невольно вдыхая клей так, что космос становился ближе. Мы купались в лужах, измеряя их глубину подошвами сандалий. Мы ссорились до слез и мирились, потому что одному против хулиганов стоять — это, знаете, стратегическая ошибка.

Мы пробовали мир на вкус. Пробовали вино, которое горчит, и сигареты, от которых кружится голова. Салки на крыше: во истину теперь только понимаешь фразу, что мужчина - это чудом выживший мальчик.

Мы ходили в походы на байдарках, где весло — твой единственный аргумент в споре с течением. Мы чинили мопеды, которые больше стояли, чем ехали, пахли бензином и были счастливы. Мы попадали в аварии, плавили свинец, поджигали и тушили двери, ездили в травмпункты, доказывали миру свою состоятельность.

Мы учились выживать в походах, где выяснилось, что грести — это тяжело, а готовить макароны с тушенкой в темноте — это искусство.

Мы так хотели стать моряками дальнего плавания. Исследовали речку в Битцевском лесу, диггерами ползали по трубам. Моряками мы не стали, но ванну освоили профессионально. В этой чугунной акватории проходили испытания всех собранных нами плавсредств. Испытания проходили в условиях, приближенных к боевым: при шторме в четыре пальца и под молчаливым, полным экзистенциального ужаса взглядом домашнего хомяка. Хомяк понимал: эти двое не остановятся.

Мы копили мелочь на танки, на краски, на мечту. Рыли блиндажи и катались на тарзанках. Ходили по музеям и театрам. Впитывали различные формы искусства. Развивались духовно и физически.

Мы вместе взрослели. Мыли руки перед едой. Вместе грызли гранит вузов, стараясь не сломать об него зубы. Свадьбы, дни рождения, крестины — мы как тени друг друга, всегда рядом, всегда в кадре. Мы встречали Новый год на Красной площади, проснувшись под утро в депо.

Мы возили шины, мебель, помогали с ремонтом, строили гаражи, снежные крепости и бани. А потом пришли другие времена. Дети. Оценки. Домашние задания.

Реже встречаемся. Жизнь начала ставить нам заслоны из пробок и дедлайнов. Разговоры стали другими. Раньше — «куда пойдем?», сейчас — «как колено?».

Как же быстро наши разговоры мутировали. Эволюция тем прекрасна в своем цинизме:

Лет в 17: «Ты видел, какая у нее талия?»

Лет в 25: «Ты видел, какая у него тачка?»

Лет в 35: «Ты видел, какие цены на новостройки?»

Лет в 40: «Ты меряешь кислород?».

Мы стали реже видеться, но чаще звонить. Мы стали больше беречь друг друга — боимся позвонить лишний раз, боимся помешать, боимся попросить.

Но мы прекрасно знаем. Мы будем всегда рядом, даже когда весь мир рухнет, и будем пить шампанское, когда все снова зацветёт.

Мы делим горечь утрат и радость побед. Мы стали частью друг друга, как деталь в той самой модели самолета, которую мы клеили тридцать лет назад.

Мы можем не видеться месяцами. Мы можем молчать по телефону. Но мы всегда готовы сделать всё. Абсолютно всё. Потому что всё это время мы занимались главным делом жизни.

Мы учились дружить. И, кажется, у нас получается.

ПАЛЫЧ: ВЫСОКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Палыч — это такой друг, который на всю жизнь. Вот вы говорите: «настоящий друг». А я вам скажу: настоящий друг — это тот, кто всегда где-то рядом. Даже когда его нет дома. Его я помню всегда. Когда я родился, Палыч уже был, это факт. Стоял у коляски, проверял мои навыки.

В детстве они с братом носились по двору с палками, как будто сражались с мировой несправедливостью. По школе — с пионерскими галстуками, которые на них всегда сидели как-то неправильно, зато очень живо.

Наша учительница истории, Ядвига Ивановна, даже спустя семь лет после того, как Паша с моим братом закончили школу, отлично его помнила. Неудивительно. Паша ведь снёс дверь в кабинет истории. Вот это, товарищи, тяга к знаниям! Вот это стремление к пониманию новейшей российской истории! Петли просто не устояли перед Палычем. Дверь в класс истории рухнула с грохотом на пол, а в проёме остался гордо стоять человек с горящим взором. Ни дать ни взять — уже тогда метил в верховные секретари или президенты. А может, просто хотел пройти первым.

После сада, а потом и школы они с братом решили, что никакого смысла нет получать образование отдельно. И поступили оба в СТАНКИН. Это было логично. Вместе учились, вместе гуляли, вместе отдыхали, вместе играли в баскетбол, вместе приезжали на дачу помогать нашему папе строить веранду.

И до сих пор, если посмотреть на потолок этой веранды, можно разглядеть отпечатки длинных пальцев Палыча. Они остались на досках, когда ребята собирали крышу. Вцепились так, будто Палыч был частью конструкции. И теперь эта память хранится в нашей семье. Стоит только поднять голову к потолку веранды — и вот он, Палыч. Всегда рядом.

Тогда же, в студенческие годы, друзья смело ходили за ягодами и грибами, знакомились с девушками, жгли костры до утра и активно знакомились с природой. Это был университет жизни, где Палыч был одним из главных студентов.

Дальше — больше. Свадьба. Мой брат — свидетель у Паши. А потом — крестный у первого ребенка. А Паша — крестный у второго ребенка брата. Можно запутаться в этих крестных связях, как в генеалогическом древе, но факт остаётся фактом: они всегда где-то рядом друг с другом, всегда вместе. Как два столпа, на которых держится мир.

Когда у брата родилась вторая дочь, наша любимая Верочка, Палыч прилетел в Питер в тот же день. Отмечали, говорят, бурно. Меня там, к сожалению, не было, придумывать подробности не буду. Но на следующий день брат позвонил с телефона… Палыча. Сказал, что они дома и всё в порядке, только вот свой телефон куда-то делся, они его не могут найти. На дворе был конец января.

Весной снег растаял. И брат нашёл свой телефон. Аккуратненько. Подо льдом. Напротив входной двери. Интересно было бы посмотреть, как они его искали в сугробах в тот морозный январский день, когда родилась наша любимая Верочка. Наверное, с фонариком. И с таким же энтузиазмом, с каким Палыч искал знания в кабинете истории.

Палыч даже почти одного роста с моим братом. Вот и получается, товарищи: у них очень высокие отношения! Во всех смыслах. И это не просто дружба. Это такая, знаете, система. Где один — ломает дверь, другой — ищет телефон, третий — восхищается потолком. И всё это вместе — жизнь.

А главное, что в этой жизни всегда есть Палыч. Который если что — и дверь снесёт, и потолок прибьет, и напомнит, что такое настоящие, высокие отношения.

ОПЕРАЦИЯ «ХОМЯК»

Послушайте, это же аксиома: Лего никогда не бывает много. Чем больше разных наборов, чем богаче ассортимент деталей — тем грандиознее будет ваше изобретение. Механизм, лабиринт, циклопическая станция… И когда оно готово, его, естественно, надо испытать. Жизнь требует экспериментов.

Под рукой у нас был кот. Кот, конечно, сообразительный. Умный. Возможно, даже знал квантовую физику, если она касалась падения сосисок со стола. Но габариты… Кот был великоват. Для экспериментов с лабиринтами и механизмом «Лего» он годился только в качестве зрителя, на худой конец критика.

Всё изменилось, когда младшему брату моего друга завели хомяка. Хомяк! Это же просто дар небес для юного инженера! Он был идеально откалиброван. Изначально, конечно, его заводили «для развития коммуникативных навыков» у ребенка. Но мы, как люди с более широким кругозором, тут же поняли: вот он — идеальный испытатель. Необходимых, просто жизненно необходимых габаритов.

И вот, дождавшись выходных, когда квартира оставалась в нашем единоличном распоряжении, мы приступили к проектированию. Мы, конечно, дали Пашке обещание, что хомяк будет сыт, доволен и вообще счастлив. А сами погрузились в разработку подводной лодки нового поколения. Наш «Наутилус» рос на глазах.

Всё это время кот не спускал глаз с испытателя. Он сидел где-нибудь в засаде, вроде штормового барьера, и периодически, будто по сценарию, аппетитно облизывался. Видимо, оценивал потенциальные риски и выгоды проекта.

Наконец, «Наутилус» был готов. Пора переходить к испытаниям. Мы, конечно, не звери: ванную наполнили теплой водой. Аккуратно. Запихали грызуна в продуманное многоходовое пространство. Продуманное, конечно, по нашей мерке.

Испытания были максимально приближены к настоящим. То появлялась волна, то включался душ для имитации тропического ливня, то судно засасывало в воронку открытого слива. Мы наблюдали. И сквозь брызги пытались понять: где хомяку больше нравится? На капитанском мостике или в торпедном отсеке? А хомяк, надо сказать, уже давно превратил всё пространство в гальюн.

В какой-то момент хомяк, видимо, так устал испытывать судьбу, что открыл все кингстоны и пошел ко дну. Настоящий герой. Мы, конечно, бросились спасать. Мы же не живодеры. Глупые — да. Безответственные — возможно. Но не живодеры. Мы извлекли героя из воды, но пока копались, разбираясь в причинах крушения (видимо, плохая герметичность торпедного аппарата), наш хомяк ломанулся на свободу.

Это был логичный, но совершенно неподготовленный побег.

Кот дождался нашего детского факапа. Он просто сидел и ждал. И вот он сделал свой ход. Мы всё поняли чуть позже. Когда увидели сытую черную морду, довольную, как после хорошей охоты, на водопое.

Что поделать? Героя назад не вернуть. А Паша, владелец хомяка, должен приехать через пару дней.

Решение пришло само собой. Я знал зоомагазин на Арбате. Мы тронулись в путь. Там, конечно, глаза разбегались от изобилия. Долго всматривались в витрины с опилками, где копошились эти маленькие создания. И наконец, подобрали. Поупитаннее. Точь-в-точь, как наш первый, ставший обедом по неосторожности. Дело было сделано. Мы довольные отправились по домам, с чувством выполненного долга и легким привкусом лжи.

Ещё две недели мы были заняты своими семейными делами. И вот в очередную свободную субботу я иду в гости к другу. Дверь мне открывает счастливый Пашка. Ученик начальной школы. С порога он кидает мне:

— Витя! Я получу Нобелевскую премию! Мой хомяк родил!

И тут же бежит за новой клеткой, в которой аккуратно, как в инкубаторе, лежат девять маленьких, розовых комочков.

Стоит ли говорить? Я мгновенно всё понял. И хохотал про себя неистово. А потом подумал: «Эх, Димка-Димка… Говорил тебе — не бери слишком жирного. Надо было брать спортивного, холостяка!»

Ещё через несколько недель их стало двенадцать. Потом шестнадцать. Я потерял им счёт. Больше всех, надо сказать, был доволен кот. У него началась эра изобилия.

В итоге родителям друга пришлось отнести всех хомяков в зоомагазин.

Позже, конечно, подлог был раскрыт. Но к тому времени мы уже уехали на летние каникулы. Потому что лето — это время, когда старые тайны уходят вместе с последним вареньем.

Я вот что скажу. Если бы мы тогда в спешке не ошиблись с полом, Пашка ведь реально мог получить Нобелевку. По крайней мере, кот в него верил до последнего.

СПОРТИВНАЯ НАСТОЙЧИВОСТЬ

Что такое детские игры на даче? Это ведь не просто физкультура, товарищи. Это суровая школа выживания на шести сотках.

Самая популярная дисциплина — вышибалы. Правила простые, как советский утюг: стой в центре и уворачивайся, пока в тебя с криком запускают тяжелый резиновый снаряд. Пыль столбом, все орут, визжат, синяки никого не волнуют, слез нет — сплошной восторг и торжество дикой природы.

И вот посреди этого праздника жизни на горизонте появляется силуэт. Тяжелая артиллерия соседнего участка. Бабушка. Направляется строго к нашей калитке, ведя за собой «пострадавшую» внучку.

Папа сидит в глубине участка на скамейке и колдует с леской. Он спокоен, как сфинкс, в руках у него коса - садовый триммер. И начинается этот шедевральный диалог двух абсолютно разных цивилизаций:

— Здравствуйте! Вы знаете, ваш мальчик сейчас играл в вышибалы с нашей внучкой…

Папа осматривает делегацию, вежливо кивает:

— В вышибалы, насколько мне известно, играют больше двух.

— Да! Играли все соседские дети! Но именно ваш мальчик специально попал моей внучке в ногу!

— Правильно, — соглашается папа. — В этом и заключается глубинный смысл данной игры.

Бабушка на секунду зависает, но быстро перегруппировывается:

— Он намеренно, понимаете, намеренно и очень сильно бросил в нее этот мяч!

— Конечно, — кивает папа с видом профессора на лекции. — В вышибалах необходимо выбить мячом игроков из центра. Если бросать слабо, игра теряет всякий спортивный интерес.

— То есть… — бабушка начинает задыхаться от такой железобетонной логики. — То есть вы поощряете насилие?!

— Подождите. Это обычная дворовая детская игра. Правила все знают с девятнадцатого века. Дети играют с удовольствием, слез не видно, все визжат и смеются от радости.

— Но у нее вся нога красная! Синяк будет!

— Понятно. Но это же дети. И это вышибалы. Мяч круглый, нога мягкая, физику никто не отменял.

— Я вас настоятельно прошу наказать вашего мальчика!

— Прекратите, это же дети. Сами разберутся.

— Я настаиваю!

Тут папа делает мхатовскую паузу. Вспоминает свои настойки на различных ягодах и травах, которые как раз томятся в шкафу хозблока, оценивающе смотрит на соседку и выдает шедевр:

— Я тоже. Но вам не предложу.

У бабушки округляются глаза:

— Так вы накажете?!

— Пойду косить, — вздыхает отец. — А вам настоятельно предлагаю покинуть наш участок. Инцидент исчерпан.

— Это хулиганство надо остановить!

— Это детская игра. И вообще… обязательно заходите к нам позже. Вечером. На бал ведьм.

— Я буду жаловаться! В правление!

— Покиньте мой участок немедленно.

Соседка нервно, чеканя шаг, удалилась в сторону своих грядок, вместе с внучкой. Кстати, девочка эта страдала меньше всех — она весь вечер гораздо активнее строила мне глазки через забор, чем переживала из-за синяка на ноге. Вся проблема была высосана из пальца одной отдельно взятой бабушки.

Папа проводил их взглядом, аккуратно поставил косилку, повернулся ко мне, подмигнул и тихо сказал:

— Ты поаккуратнее с ними, сынок… У них там и собака тоже без мозгов.

Родители всегда умели постоять за нас с братом, даже если мы были не правы, мягко говоря. А папа даже с тонким юмором. С тех пор я точно знал: если ты прав и играешь по правилам — стой на своем до конца. Даже если против тебя выходит вся соседская гвардия во главе с безмозглой собакой.

ТРЁХЭТАЖНЫЙ ГОЛКИПЕР

Кто в детстве не играл в футбол? Футбол, товарищи, — это не просто игра. Это философия жизни. Особенно когда у тебя старший брат стоит на воротах. Он не просто стоит — он там живёт. Он там дышит. Он там командует.

Мы с папой как-то гуляли по Битцевскому парку. Я был совсем маленький. Делал первые, еще неуверенные шаги под папиным бдительным наблюдением. Ту прогулку я запомнил хорошо. И не из-за первых шагов.

Мы шли привычным маршрутом. Через пруд у Чешского центра (тогда он еще был Чешским, теперь там модный ЖК), по лесу, мимо спортивных и детских площадок. Гуляли вокруг поля, где пацаны гоняли мяч и запускали самодельные планеры, которые летали по законам аэродинамики, известным только их создателям. И дальше возвращались домой.

В этот день на футбольном поле, естественно, стоял на воротах мой брат.

Мы подошли по дорожке сзади, со стороны леса. Футболистам нас было не видно. Шёл азартный матч. Эмоции кипели. Брат на воротах руководил обороной, как генерал перед решающей битвой. И вдруг… Слышу нечто нестандартное. Трехэтажное. От брата. И так, знаете, доходчиво.

Это было не просто слово. Это была целая конструкция. С междометиями, с глаголами, с существительными в самых неожиданных падежах. После этой непонятной мне, но абсолютно исчерпывающей фразы все футболисты на поле моментально перестроились, как по команде. Отобрали мяч у противника. Забили гол.

Вот думаю: «Сила слова!» Надо у папы обязательно выяснить, что это обозначает. А главное — как это так работает?

Я смотрю на папу. Пытаюсь примерно повторить услышанное, артикулируя губами. Папа молчит. Он не смутился. Он не возмутился. Он просто… меняет маршрут.

Идет не по лесу, а выходит прямо на футбольное поле. Медленно. Вальяжно. Так, чтобы его присутствие точно заметил старший сын. Игра останавливается. Друзья брата, конечно, здороваются с папой и со мной. А брат… брат повис на воротах. Его я уже не замечал. Он просто пропал. Стал частью стальной конструкции. Видимо, всё понял.

Так я услышал свой первый мат в жизни. Да еще из уст собственного брата.

А папа так ничего и не сказал. Ни мне. Ни маме. Ни брату.

Он, как сильный шахматист, знал эти законы очень хорошо: иногда в спорте высших достижений требуется сверхэнергия. И сверх убедительность. И если для этого нужно применить нелитературный аргумент — значит, нужно.

Мне эти слова так и не пригодились. Ну, или пригодились гораздо позже — для студенческих анекдотов. Всё-таки мат сильно обедняет словарный запас. Это правда. Но может в моменте увеличить внимание, силу, и, что самое важное, — чувство юмора. А папа нам его, кажется, передал на генетическом уровне. С газовым ключом. И шахматами.

ПРИЗНАНИЕ

Пятый, шестой, седьмой класс… Возраст тонкий, как лезвие. Одной рукой ты еще судорожно держишься за пластмассовую машинку и расставляешь оловянных солдатиков, а другой — уже пытаешься причесаться перед первой дискотекой. Новые чувства, новые интересы, гормоны начинают тихонько стучать в черепную коробку.

Как раз тогда, после начальной школы, нас объединили в спецкласс с глубоким изучением английского. Нам даже выписали живого, настоящего студента из Великобритании по имени Тони. Год он с нами мучился. И знаете что? Весь мой английский язык — вот до сих пор — он оттуда. Тони уехал, английский остался. Примерно в том же объёме.

Но главное — во мне проснулась тяга к поэзии. Это ведь чудо какое-то: как из обычных слов, если их правильно притереть друг к другу, вдруг возникает магия? Рифма, размер, темп…

И тут объявление в коридоре: конкурс чтецов в актовом зале.

Я пришел домой. У нас была огромная библиотека. В детстве мне казалось, что мой папа прочитал вообще все книги, которые когда-либо были напечатаны на этой планете. И, надо сказать, я был очень близок к истине. Я порылся на полках, выбрал стихотворение о Москве — звучное, красивое — и немного порепетировал.

После уроков прихожу в актовый зал. Аншлага, конечно, не было, но человек пятьдесят собралось. Для школы — приличная толпа, даже старшеклассники пришли побороться. В жюри — весь синедрион: завучи, учителя литературы и сам директор. Тяжелая артиллерия.

Я вышел и прочитал. Читал, как чувствовал. Без пошлых завываний, а просто — с выражением, пропуская через себя. К тому времени у меня как раз начал прорезаться мой нынешний тембр. Прочитал, завучей не разглядывал, директора не гипнотизировал. Закончил, поклонился и пошел домой — то ли уроки делать, то ли на санках кататься. Жизнь ведь идет своим чередом.

В Москве зимой утро наступает примерно к обеду, поэтому в школу ты идешь в глубокой, полярной темноте. На тебе тяжеленное зимнее пальто с подкладкой из железобетона, на спине огромный рюкзак с учебниками на семь уроков, а в руке — он. Вечный, мокрый мешок со сменкой, бьющий по колену при каждом шаге. Настоящий крестовый поход за знаниями.

Захожу в вестибюль, показываю дежурному сменку. И вдруг вижу на стене свежую стенгазету. Большими буквами: «Итоги конкурса чтецов. 1 место — Жиров Виктор».

«Ого, — думаю. — Ничего себе. Может, хоть пятерку по литературе поставят? Тройку текущую прикрыть». Но на душе, конечно, потеплело. Значит, угадал. Значит, правильно расставил акценты.

Первым уроком — английский. Кабинет на первом этаже. Иду по коридору, мешок со сменкой волочится по полу. Вдруг из класса выскакивает кто-то из наших пацанов, видит меня и как заорет на весь этаж:

— Витёк! Ты лучший! Мужики, качай его!!!

И тут происходит то, что не забывается никогда. Из класса вываливается толпа. Меня хватают за руки, за ноги, рюкзак летит в одну сторону, сменка в другую, и меня начинают подкидывать к потолку под дикие, победные крики: «УРА-А-А!!!»

Слушайте, это был абсолютный, чистый кайф. Мы ржали как ненормальные. Я пытался отбиваться, рассказывал, как всё было на конкурсе. Потом говорю:

— Мужики, спасибо! Это очень круто. А хотите попробовать?

И мы, не дожидаясь звонка, начали подкидывать друг друга по очереди. Просто так. От избытка чувств и молодости. Прохожие учителя жались к стенам.

Потом начался урок. Валерия Владимировна тоже поздравила меня перед всеми. А я сидел за партой и думал: надо же, обычный голос и немного актерского мастерства — а как высоко они могут тебя поднять. В буквальном смысле — под потолок первого этажа.

Самое удивительное: убейте меня, я не помню, что это было за стихотворение. Неудивительно, прошло уже больше 30 лет. Я искал его, пытался нагуглить по обрывкам фраз — пусто. Исчезло. И от этого та моя детская победа кажется еще более волшебной. Стихотворение ушло, а музыка осталась.

С тех пор поэзия поселилась во мне наглухо. От дурацких рифмованных пикировок с однокурсниками до переделок к юбилеям друзей и коллег.

Ведь Москва — это мой родной и любимый город. Я здесь родился, вырос, полюбил и сам стал папой. Здесь каждый переулок — личная история. Мой дед когда-то познакомился с бабушкой в Парке Горького. Читал ей стихи — то в Сокольниках, то на Тверском бульваре. Понимаете? Не ссылки на ролики в телефоне отправлял, а стихи читал вслух, глядя в глаза! Вот откуда этот вирус поэзии в нашей семейной крови.

Теоретически, город всегда можно поменять. Жизнь длинная, глобус большой, народ шустрит туда-сюда в поисках лучшего. Но я своим городом абсолютно удовлетворен. Сейчас Москва — это, без всякого преувеличения, центр и душа мира. Моя малая Родина на улице Красного Маяка у Липовой аллеи.

И как тут, скажите мне, обойтись без Александра Сергеевича? Без его великого, на все времена:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,