Лапусик-Царапусик

Позже брат научил меня настоящему макраме. Эти узелки — удивительная вещь. Сначала ты плетешь из них кольчугу для солдатика, а потом… потом ты взрослеешь. И те же самые узелки превращаются в изящные колечки и фенечки для соседских девочек. И ты понимаешь: о, а проволока-то работает! И еще как работает!

Мы выросли. Думаю, мой брат и сейчас помнит все эти узлы. Но плести мы, конечно, уже ничего не будем. На это нужно слишком много времени, терпения и телефонного кабеля, который нынче дефицит.

Сейчас лучше просто сесть рядом. Разжечь дрова. Поставить на огонь тяжелый казан, чтобы там неторопливо булькало что-то очень вкусное. И просто поболтать.

Потому что самые прочные узлы мы с ним уже завязали. Тогда, в детстве. И эти узлы ни один гусь в мире развязать не сможет.

ГРИБНОЙ НОВЫЙ ГОД

Машину папа купил только в девяносто пятом году. Права получил тогда же — ему уже было за пятьдесят.

А вот до покупки машины поездка на дачу превращалась в полноценный квест. С элементами драмы.

Вариантов добраться было множество, и все — плохие. Иногда нас подвозили соседи. Но только часть нашей семьи. И это можно понять. Вы пробовали засунуть в советский автомобиль две семьи? Дачник в дорогу не собирается, он эвакуируется. Каждый едет с детьми, собаками, рассадой, рубанком и даже удобрениями, чур меня. Свободного места в салоне оставалось ровно столько, чтобы туда поместился один глубокий вздох водителя.

Самый классический маршрут — автобус от Измайловского парка. До которого сначала надо было целый час трястись в метро.

Но был и другой путь. То ли родители так сильно любили приключения, то ли автобусов на всех не хватало, но мы часто ехали на электричке с Курского вокзала. Время в пути мгновенно увеличивалось с трех часов до шести. А иногда — и на целый день. Для ребенка шесть часов в дороге — это вечность. Это целая отдельная жизнь, в которой ты успеваешь вырасти, закончить начальную школу и возмужать.

Электричка везла нас в Павловский Посад. Родину знаменитых платков и Штирлица. Какое отношение Штирлиц имеет к рассаде? Никакого. Но внедриться в местный пригородный автобус без предварительной разведки было невозможно.

Давка стояла эпичная. Плотность измученных, агрессивных советских дачников на один квадратный сантиметр зашкаливала. Мама в такие минуты закрывала меня собой и кричала на весь салон страшным, пронзительным голосом:

— Товарищи! Граждане! Не задавите ребенка! Мой муж — кандидат наук, он вас убьет!

Звучало это весомо. Папу никто не видел, но образ яростного кандидата наук, сносящего всё на своем пути ради сына, заставлял толпу расступаться. Люди пугались интеллекта.

Дождливый сентябрь. Мы едем с мамой вдвоем. Брат уже поступил в университет и остался в Москве — радоваться свободной квартире. Мы проходим этот квест через город Штирлица.

Наконец наш автобус сворачивает на разбитую щебенку. Ура! Щебенка — это наш местный ориентир. Значит осталось пять поворотов и три километра до папы. На улице льет классический, унылый осенний дождь. Я, полусонный, лежу у мамы на коленях. Нам наконец удалось сесть, потому что какая-то счастливая семья вышла раньше — возделывать свою плантацию.

Автобус останавливается. Двери со свистом открываются…

И на остановке, под проливным дождем, с огромным зонтом стоит папа! В шинели и резиновых сапогах. Он взял отпуск и уже неделю жил на даче совершенно один — достраивал нашу новую веранду.

Мы вышли. Обнялись. Родители нежно поцеловались. Папа легко, одной левой рукой поднял весь наш неподъемный багаж, накрыл нас куполом зонта и заинтриговал:

— Пошли скорее. Дома сюрприз!

Мы заходим на веранду. И нас буквально сносит с ног невероятным, густым, сумасшедшим ароматом белых грибов.

Электричество в СНТ, естественно, отключили — это была еще одна добрая дачная традиция. Есть дождь - нет света. Родители зажгли свечи. И веранда мгновенно превратилась в сказочный, новогодний зал. Весь потолок — весь! — был украшен гирляндами из сушеных грибов. Боровики и подосиновики висели как праздничные шары.

Грибы были везде! Кастрюли, миски, банки с отварными и засоленными белыми стояли на столе, на стульях, на серванте и даже на выключенном холодильнике. Это был великий, аномальный грибной год. Лес буквально капитулировал перед папой.

На плите томился грибной суп, а на сковородке шкворчали свежие шляпки с луком и картошкой. Мы сидели при свечах, ели этот кулинарный шедевр и слушали, как дождь барабанит по крыше веранды.

Правда, потолок папа докрасить так и не успел. Ему было некогда! Какой тут ремонт, когда в лесу стоят и ждут благородные грибы? Работа не волк, а вот белый гриб червяк съест быстро.

Прошли годы. Очень много лет. А потолок на нашей веранде до сих пор покрашен ровно наполовину. Выглядит это сейчас невероятно стильно. Как будто так и было задумано лучшими дизайнерами. Концептуализм! Зона контраста!

И я вот думаю: может, папа тогда, в девяностых, всё так и планировал? И мама совершенно зря расстроилась в тот вечер из-за недокрашенных досок? В конце концов, у настоящего художника всегда должен оставаться элемент незавершенности. Иначе это не жизнь, а мебельный каталог. А у нас в Сопово всегда была жизнь. Настоящая, пахнущая дождем и белыми грибами.

КАРЬЕРНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ

Мой старший брат поступил в СТАНКИН — с хорошими баллами, мог выбрать любой факультет, но выбрал тяжёлый путь: пошёл страдать вместе с одноклассниками, которые поступили по нижней границе проходного балла — с тройками. Так сказать, идеология мученичества в техническом ключе. И это — подвиг. Чистый инженерный подвиг.

Я в то время засыпал под Metallica, Modern Talking и «Моральный кодекс». Брат ночами чертил — такой тихий, сосредоточенный, он втыкал циркуль в бумагу, а я слушал приглушённый шорох его кассетного магнитофона. Утром — школа, он — ещё спит на соседней кровати, сладко и уверенно, как будто у него нет ни зачётов, ни пар. Иногда мы не виделись по несколько недель: он в сессиях, я в школе. Писали записки.

«Привет! Как в школе?»

«Нам дали студента из Англии. На переменах футбол, английский мат, биологию прогуляли — без последствий. А у тебя?»

«А у меня танки. Военная кафедра начнётся. К бабушке поедем — расскажу».

Годы шли, мы познавали мир, а он нас. Вместе. В одной комнате. Весело. Экспериментально. С углублённым изучением отсутствия сна.

И вот приходит брат-первокурсник весь расстроенный с военной кафедры.

— Собака у гаражей покусала, — говорит. — Мелкая такая шавка… Тихо подкралась сзади, цапнула и ускакала обратно в гаражи.

— Давай ко врачу срочно! — испугалась мама.

— Уже был. Говорят: сорок уколов, или «голову приноси».

— Чью голову?

— Собаки... Пойду к охране гаража обсуждать, — очень буднично ответил брат.

И тут я впервые по‑взрослому задумался: неужели в Москве для профилактики бешенства требуют принести чью-то голову? Или это такая древняя поговорка врачей — «принеси голову» — которую переводят буквально люди с грубым складом ума?

Никто собаку не тронул и она была полностью здорова, судя по наблюдениям брата. Но самое интересное, как же он собирался обсуждать это дело с охраной. Представлял я этот важный диалог примерно так:

— Мужики, вы мне пса отдайте по хорошему…

— А когда последний раз его на груминг водили? В ветклинике были?

— За бутылку нужна… голова пса!

— Молодые сатанисты из СТАНКИНа вам водку передали, — куда поставить?

— Отдайте пса на день, для дела…

— Опричники мы. Царь к вам послал за головами...

Это было забавно. Потому что в этой абсурдной сцене отражалось всё наше время: суровые 90-е, стыд, юмор и умение договариваться. Удивительно, но этот укус добавил брату уверенности. Он подошёл к полковнику на кафедре и сказал: «Я могу вам помогать творчески: стенгазеты, оформление — это моё. Я буду делать работу, но не посещать занятия — у меня смысл другой». Полковник посмотрел на самоуверенного юношу, помолчал и сказал: «Делай».

И брат стал делать стенгазеты, вместо скучной явки. Экономия времени — и жизнь продолжается. Вот такая штука. Дворняжка у гаражей, которая «цапнула и убежала», кардинально изменила судьбу человека. Полковник доволен, стенгазета хороша, брат счастлив — он делает то, что любит, и при этом не теряет время на то, что ему не нужно.

Мораль? Простая, как отвертка: жизнь — непредсказуема. Иногда для карьерного поворота не нужно ни диплома, ни гранта, ни разговора с деканом. Достаточно — дворняги, которая вовремя укусит. Так что если кто-то говорит вам, что технический университет не даёт гуманитарных навыков — не верьте. Университет даёт всё, но только тем, кто захочет. А я теперь думаю: дворняга — это не просто собака. Это карьерный консультант с хвостом.

ЧУДЕСА НОЧНОЙ НАВИГАЦИИ

Папа обустроил наш дачный быт со скоростью света. В первое же лето мы уже жили в собственном доме. Ну, как в доме… Это было стратегическое сооружение три на шесть метров. Восемнадцать квадратных метров абсолютного счастья.

Внутри всё было по-военному компактно: две двуспальные кровати (одна для родителей, вторая для нас с братом), стол у окна, тумбочка с телевизором и небольшая кухня прямо у прихожей. Энергоэффективность домика была зашкаливающая. Папа вкатал в стены два слоя утеплителя, так что одного маленького обогревателя хватало, чтобы через два часа превратить Подмосковье в центральную Африку. Папа вообще любил топить до экватора, чтобы по дому можно было ходить в одних трусах и чувствовать себя как минимум на курорте.

И вот летом папа решил усилить отопительный контур и установил напротив входа весьма неудачную печь-буржуйку.

Слушайте, я не помню, топили ли мы её хоть раз в жизни. Мне кажется, она стояла там исключительно как инструмент для пыток. За один сезон мы об эту груду металла ударились всей семьей раз сто. А если посчитать гостей — то все двести. Не было ни дня, чтобы кто-то из нас не страдал. Мама разрезала мизинец в кровь, папа терял ногти на ногах, я влетал в неё лбом, брат — коленками. Это была наша личная «черная дыра», притягивающая конечности. Мы эту печь ненавидели всеми фибрами души.

Вечер. Я засыпаю под мамины рассказы о том, как они в студенческие годы гуляли по Москве и пили чистый спирт в парках — суровые были времена, романтичные. Брат, который уже сам стал студентом, в это время пропадал на костре в лесу. Вернулся в ночи.

Брат у меня вообще человек активный. Даже когда спит. Он ночами часто «доигрывал» эпизоды из жизни — разговаривал, спорил с кем-то невидимым, а иногда и лунатил. Ходил по дому с закрытыми глазами. Мы его никогда не будили — знали, что это опасно для психики, просто наблюдали.

И вот этой ночью он включил режим лунатика на полную мощность.

Лёха лег со мной на кровать, а через час вдруг резко поднялся. Перелез через меня (я даже пискнуть не успел), схватил свое одеяло и решительно ломанулся через всю комнату. Причем траектория его движения вела ровно в сторону нашей проклятой буржуйки.

У мамы включился локатор и сразу сердце ушло в пятки. Она едва не закричала: «Лёша, стой! Разобьешься!» Но сдержалась.

И тут произошло чудо.

Лёша, находясь в состоянии глубокого сна, в полной темноте… ювелирно, по миллиметру обошел эту железную гадину. Ни разу не задев её своим многострадальным коленом. Он подошел к двери, аккуратно повесил одеяло на крючок для верхней одежды и отчетливо произнес:

— Всё нормально…

Затем он так же искусно, с грацией кошки, обогнул печь, об которую при дневном свете бился каждый божий день, и вернулся в кровать. Мама подождала, пока он засопит, тихонько сняла одеяло с крючка, накрыла его… и только тогда все уснули.

Утром Лёха, естественно, ничего не помнил. Завтрак начался с маминого рассказа. Наш маленький домик трясся от хохота так, что, казалось, сейчас лопнет шифер на крыше.

Брат смотрел на нас с искренним недоумением. Оказалось, что на костре в ту ночь он случайно прожег телогрейку, важный элемент жизни у костра, на ней все сидели. И его подсознание решило: «Хватит потерь! Нужно спасать хотя бы одеяло!»

Удивительная штука — человеческий мозг, товарищи. В сознании мы бьемся об углы и наступаем на одни и те же грабли. Но стоит нам уснуть — и мы становимся гениями навигации. Жаль только, что это работает исключительно в три часа ночи и только с одеялом в руках.

БАЛЕТ У ВАТЕРЛИНИИ

Лето. Жара под тридцать. Мама в огороде. Это, товарищи, не работа. Это, по сути, бессрочное рабство на шести сотках, где ты поклоняешься каждому огурцу, а помидоры требуют к себе такого внимания, как дети-подростки.

Папа, видя это ежеутреннее страдание, принимает стратегическое решение. И объявляет:

— Зови Татьяну. Пора охладиться.

Мама, конечно, пытается отказаться. Огуречные грядки зовут, помидоры просят воды, картошка шепчет: «Полей меня!» Но столбик термометра не даёт ей этого сделать. На даче ведь и отдыхать нужно. Даже мамам. И обязательно на живописном, песчаном карьере, где плавный заход на глубину, а вода такая, что с первого взгляда понятно: занырнешь и вылезать не захочешь.

Мы прыгаем в «Жигули». Папа за руль, мама с подругой Татьяной — на заднее сиденье, и мы, дети, на всех свободных местах. До карьера — три километра. Если бы не родители, мы бы уже давно были там на велосипедах, где нас ждала целая кампания друзей. Но если взрослые решили ехать на машине, грех не сэкономить силы. Не нужно крутить педали полтора часа по песку - ура!

Приезжаем на песчаный карьер. Он усыпан дачниками, как пляж в Анапе. Песчаные замки, надувные матрасы, надувные крокодилы, надувные круги… Да всё что угодно — надувное. Не успел папа заглушить двигатель, как мы, дети, уже в воде. Это наша стихия. Тут нас ждут, тут нам никто не нужен, тут уговаривать нас не надо.

А дальше начинается спектакль. Взрослые долго, сосредоточенно ходят вокруг машины. Папа наконец достает из багажника всё, что нужно маме. И быстро погружается в пучину, успев добавить:

— Лариса, это всё. Я пошёл.

Мама с подругой ещё какое‑то время уговаривают друг друга зайти в воду. Это такой, знаете ли, ритуал. Философский. Две подружки бальзаковского возраста, в ярких сплошных купальниках и шляпах с широченными полями от солнца, начинают лёгкое движение в сторону воды. Как парусник в безветренную погоду, аккуратно двигаясь по водной глади, они идут. Каждый шаг сопровождается вскрикиванием.

— Ай!

— Ох!

— Ой, холодная!

— Ах!

Карьер замирает. Все дачники, строители песчаных замков и надувные крокодилы — всё это безмолвно наблюдает за этим завораживающим балетом. Папа двумя гребками возвращается поближе к своим «русалкам». Встаёт рядом. И с хохотом наблюдает за процессом погружения.

Зайдя в воду по ватерлинию, наши мудрейшие мамы начинают приседать. По очереди. В воду. С неизменным голосовым сопровождением:

— Ай!

— Ох!

— Ой, холодная!

— Ах!

Две плетёные шляпы с огромными полями, яркими лентами и бантами видны с любой точки водоёма. Мы не потерялись. Накупаться в такую жару, конечно, невозможно. Но обед — это святое для мам. Ближе к обеду мы собираемся и едем обратно домой.

Папа вдоволь насмеялся. Нам, детям, не пришлось крутить педали. А мамы, хоть и не хотели, но видно по лицу — очень довольны.

А как известно, товарищи: довольная мама — это не просто краткий путь. Это самый прямой путь к чему‑то очень вкусному. К чему‑то очень сладкому. И к чему‑то очень большому. Иногда даже к домашним пирогам. И это, знаете ли, стоит любых «Ай!» и «Ох!».

ВТОРОЙ РАЗРЯД ПО ЛЫЖАМ

Шахматы, братцы-кролики, это вам не ногой по надувной сфере стучать. Тут бегать не надо. Успех здесь зависит от творческого подхода, психологии и… от того, что именно ты куришь, пока соперник полчаса думает над одним ходом. Иначе этот бездушный компьютер не обыграешь. Чем больше людей тебя тренирует, тем больше комбинаций в твоей бедной голове. А значит — есть шанс на победу. Я люблю этот вид спорта с детства.

Шахматы — это одна из самых древних и популярных логических игр. Интеллектуальный, прости господи, вид спорта. Высшее достижение в нем — звание чемпиона мира. Там всё строго разделено на три акта, как хорошая драма:

Дебют — когда ты еще надеешься на лучшее;

Миттельшпиль — когда ты понимаешь, что вляпался;

И Эндшпиль — когда тебя уже аккуратно, по-научному добивают.

Из действующих лиц на доске: король, ферзь, ладья, слон, конь и пешка, которая очень хочет стать ферзем, но обычно гибнет первой ради общего блага.

Мой папа играл в шахматы всегда и везде. Дома, на даче, в центре города — везде, где пахло теплыми деревянными фигурками и угадывалась характерная клетка. По выходным он приносил маме бесконечные кубки и награды. Мама почему-то вздыхала.

В деревенском клубе у бабушки папа проводил сеансы одновременной игры «вслепую». Это было зрелище! Папа сидел спиной к доскам и громил всех в пух и прах, произнося эти позывные, почти как из морского боя: конь Е2-Е4. Он обыгрывал всех оппонентов: от профессионалов и друзей-эрудитов до трактористов и юных мастеров спорта.

Я как-то спросил его:

— Папа, ну почему ты никогда не проигрываешь в шахматы?

Папа посмотрел на меня с легким прищуром и ответил:

— Да потому что у меня второй разряд по лыжам!

И всё. Иди думай. На лыжах мы с ним тоже регулярно катались, но лыжи на клетчатой доске не помогают, я проверял лично.

Дома меня окружала шахматная литература. Я историю этой игры знал раньше, чем азбуку. Вокруг были сплошные шахматисты, кого ни возьми — гроссмейстер домашнего разлива. Только вот почему папа выбрал маму — загадка века. Мама в шахматы не играла вообще. Но принимала в них активнейшее участие. Обычно она ругала папу, утирая слезы обиды с наших с братом физиономий:

— Ну хоть раз! Ну хоть раз ты можешь поддаться собственным детям?! Они же плачут!

На что папа, не отрывая взгляда от доски, спокойно и резонно отвечал:

— Нельзя. Соперник должен быть сильнее, иначе они просто ничему не научатся.

И ведь был прав, черт возьми.

Я, надо сказать, играл с папой почти наравне. Но при одном условии: если перед началом партии я незаметно убирал с его половины поля всю первую горизонталь с основными фигурами. Оставлял ему только пешки и короля. Вот тогда у нас шла равная, напряженная борьба! Правда, ближе к концу партии я начинал дико хотеть спать и великодушно соглашался на ничью.

Я знал всех чемпионов мира наизусть. Благо их и сейчас меньше двух десятков в классической истории. Великие умы за всю историю человечества. В моем мире среди них и папа со своим вторым разрядом по лыжам.

Сейчас я играю гораздо реже, чем в детстве. Время, дела, суета, настолка Тикет ту райд или Билет на поезд. Но знаете… когда удается выкроить вечер, сесть напротив друга, уловить классную связку и поставить красивую вилку — это такое ни с чем не сравнимое удовольствие.

В конце концов, жизнь удивительно похожа на шахматы. Ты можешь сколько угодно планировать гениальный дебют, расписывать ходы на тридцать шагов вперед, но реальность всегда сделает неожиданный ход конем — и вся твоя стратегия летит под стол.

И в этот момент главное — не паниковать, не объявлять себе преждевременный пат и помнить: даже самая маленькая, невзрачная пешка, если будет упорно идти вперед по своей прямой дорожке, обязательно доползет до последней горизонтали и станет ферзем.

Если, конечно, её по дороге не сожрет чей-то кот. Но это, товарищи, уже совсем другой дебют!

МАЯКОВСКИЙ НА ХОЛОДИЛЬНИКЕ

Кто такой человек рассеянный? Действительно, великие люди игнорировали быт. Полностью концентрируясь на сложных задачах, они забывали носки, ключи, а порой — и дорогу домой. Сократ, Эйнштейн, Ньютон… А у меня в семье таким был старший брат.

Он забывал закрыть входную дверь. Выключить свет. Выключить борщ на плите. Оставить родителям продукты на ужин в холодильнике. Забывал ключи от дома. Все вещи, которые его окружали, рисковали потеряться, сгореть или навсегда уйти в небытие. Брата это, конечно, ничуть не расстраивало. Великие люди — великие во всём. Своей улыбкой, добродушием и волей к великому он тушил любые пожары и претензии со стороны родителей. Просто улыбался, шутил. И мама таяла.

Как человек с тонким юмором, он еще и меня вовлекал в этот процесс. Молча. Взглядом.

После очередной сгоревшей кастрюли с супом мама решилась на беспрецедентный, но очень визуальный шаг. Она купила пачку листов А4 и начала клеить по всему дому таблички с напоминаниями: «Закрой дверь», «Выключи плиту», «Проверь кран», «Возьми ключи» и так далее.

Вся квартира была увешана этими напоминаниями, как новогодняя ёлка китайскими фонариками. Как стикеры с желаниями в фильме «Брюс Всемогущий». Надо сказать, что мама подошла к делу творчески: шрифт был на высоте, разноцветные, каллиграфически точные буквы и задорные стрелки. Выглядело это так, будто Маяковский решил стать директором по маркетингу жилищно-эксплуатационной конторы.

И вот когда ко мне или к брату приходили друзья, а это, как правило, случалось почти каждый день, все, естественно, обращали внимание на эти лозунги.

— Вить, — спрашивали они почти в один голос. — Что, совсем всё плохо?

Все мои оправдания, что это «не мне, это брату! Правда-Правда!» — тонули в улыбках и раскатистом хохоте.

Брат спокойно кивал. Смотрел на меня и с абсолютно невозмутимым видом добавлял:

— Ну конечно, Витя, не волнуйся главное. Все всё понимают.

Друзья ржали и верили моему брату, как мартышки удаву Ка. Брат знал психологию людей. Он знал, как с помощью юмора и иронии завоевать не только высокое доверие, но и право на беспорядок.

А мамины таблички, товарищи, ни на что не повлияли. Супы и кастрюли продолжали гореть. Двери иногда оставались открытыми. Просто я с детства стал внимательнее смотреть за действиями брата и вовремя выключал плиту. Мой личный вклад в сохранение семейного благосостояния.

В конечном итоге, я научился одному: если рядом с тобой живет великий человек, способный забыть даже собственный борщ, не мешай ему творить. Просто купи огнетушитель, проверь плиту, закрой дверь, возьми ключи — и наслаждайся его великой улыбкой. А таблички Маяковского пусть висят. Для красоты. И для истории.

ЗА УШАМИ И МЕЖДУ ПАЛЬЦАМИ

Что самое важное в воспитании ребенка? Верно. Не запустить его увлечения. Контролировать процесс, но делать это так изящно, чтобы объект контроля думал, будто он — абсолютно свободная и независимая личность.

Мама всегда говорила нам с братом: «Мальчики, приводите друзей к нам домой. Лучше у нас играть, чем по подвалам». Это я теперь, с высоты своих лет и родительского опыта, понимаю, какая это была гениальная спецоперация. Наш дом превратился в уютную лабораторию по анализу нашего окружения. Мама проводила моментальную диагностику каждого входящего на предмет благонадежности, потенциального вреда и общего уровня интеллекта. Друзей в доме всегда было много. Толпы!

К тому же мама у нас — серьезный химик. Заслуженный изобретатель СССР. Человек с таким обонянием и научной подготовкой, что она могла по одному только движению воздуха в прихожей определить марку, возраст, крепость и страну-производителя напитка.

И вот — девяностые. Мой старший брат возвращается с какого-то студенческого капустника. Возвращается «навеселе». Он не буянит, не падает, не поет революционных песен. Он просто подозрительно счастлив. На все мамины вопросы отвечает блаженной, загадочной улыбкой, умывается и тихонечко уползает спать.

Мы с мамой остаемся на кухне.

Тишина. Но какая это тишина, товарищи! В воздухе повисает такое напряжение, что, кажется, протяни руку — и тебя ударит током. Мама молчит, но в её глазах уже крутится счетчик материнских тревог.

Тут я — двенадцатилетний школьник, у которого мозг, как известно, устроен удивительно: он уже всё знает, но еще ничего не понимает — решаю разрядить обстановку. Вступаю в диалог:

— Мам, ну ты не волнуйся. Лёша же студент. Нагрузки в СТАНКИНе дикие. Ему тоже надо как-то расслабляться.

Мама вздыхает, смотрит в окно и тихо так, с надрывом говорит:

— Да… Главное — чтобы не наркотики.

О! Это же главный кошмар всех родителей. И тут меня, подкованного передачами центрального телевидения, несет:

— Ну, мам! Так это же проще всего проверить! — выдаю я авторитетно, доедая кусок торта. — Ты просто посмотри на его вены. Уколы всегда оставляют следы. А если на руках вен уже нет, то эти… наркоманы… они начинают колоть за ушами и между пальцами.

Мама медленно поворачивает ко мне голову. Глаза у нее становятся круглыми: