Лапусик-Царапусик

Я собираю букет. Огромный. Пышный. Букет из самых светлых побуждений. У меня нет идеи лишить семью урожая, у меня есть идея украсить бабушкину жизнь.

Иду. Гордо. Улыбка шире панамки. Вхожу в комнату и протягиваю это белое облако бабушке.

Я не забуду эти слезы. Это были не слезы, это был выход Волги из берегов. Наводнение в отдельно взятой деревне. А за наводнением последовала лекция по биологии. Резкая, убедительная, про завязывание плодов, про цветоножки и про то, что я сейчас в кулаке держу примерно три ведра будущего варенья.

Ну кто мог подумать? Кто мог предположить, что вот этот симпатичный цветочек и та большая красная ягода в тазу — это одно и то же лицо с разницей в три недели?

Вы же объясните сначала! Предупредите! Повесьте знак: «Цветы не рвать, это будущая еда». А то ведь слезами можно и травму нанести неокрепшей психике. Я же из любви рвал, а не из вредительства. Вы же мне рассказали сразу про бабочку и гусеницу, я понял, красиво. А тут...

К счастью, я был самый младший внук. Статус неприкосновенности. Подотчетных документов за съеденную клубнику не требовали, ешь сколько влезет. Травмы я избежал — обнял бабушку крепко-крепко.

Но с тех пор у меня с клубникой свои отношения. Варенье, джемы, пенки — это всё прекрасно, это труд. Но я люблю её свежую. С грядки или витрины. Прямо так. Чтобы чувствовать вкус того самого белого цветка, который когда-то чуть не стал причиной международного скандала в масштабах одной отдельно взятой семьи.

Берегите цветы. Из них иногда вырастает что-то вкусное. Если, конечно, вовремя не подарить их бабушке.

А зачем художник нарисовал мальчика с букетом из цветов клубники останется для меня красивой провокацией. Может ему тоже не сказали...

САКВОЯЖ ДЛЯ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ НАЦИИ

9 Мая — священный праздник. Ненависть к фашизму нам прививали с молоком матери, между ложкой каши и бабушкиными рассказами про финна в Каменке. Дед, братья бабушки — целая сага, без спецэффектов.

В детстве у меня был синий автомат со съёмным рожком для патронов. Я носился с ним по квартире как угорелый, истреблял полчища фашистов, освобождал диван от оккупантов и восстанавливал мировой порядок на территории кухни. Для антуража натягивал фуражку с кокардой — подарок дяди Коли, папиного старшего брата. Она, кстати, была великовата, но это только добавляло пафоса.

И, конечно, саквояж. Большой, чёрный, кожаный — папин. В него входило всё: от таблеток от головы до важных документов. И мой автомат туда прекрасно помещался. А как же. Я же мир спасаю. И не могу спасать мир с пустыми руками. Саквояж — это был мой главный специнвентарь. Это как сейчас ноутбук у менеджера — только пафоснее и с запахом кожи.

Игра удалась. Я довольный уснул без задних ног. Утром — новый день: совещания в детском саду, выполнение KPI на горшке и отчетность по дневному сну. У нас в саду всё строго — мониторим показатели: сколько минут поспал, сколько раз поиграл в машинки, сколько раз поел до состояния «не ем, пока не подпишут акт».

Прошло пару дней — папа вернулся из командировки. Я повис у него на шее и сразу узнаю про подарки. Папа раздаёт сувениры маме и старшему брату. А мне? Для меня у папы был сюрприз. Он вынул из своего саквояжа… мой синий автомат. Я чуть не потерял дар речи.

— А вот кто мне «подложил» оружие в багаж? — улыбнулся папа. — Спросили, мол, чей это автомат? Я говорю: «Мой», — и подумал, что сейчас начнётся международный скандал.

Оказалось, рейс задержали на час. Неудобно, конечно. Пока все поняли, что это игрушка, а папа — уважаемый советский сотрудник, а не какой-то там англичанин. Дальше оставалось решить вопрос с моим оружием: вернут или отнесут своим детям, ведь такой автомат нужен обязательно всем.

Мне везло, папа умел уговаривать даже холодильник стоять тихо. Он тактично, с улыбкой, как будто решает судьбу мира, добился возврата. Думаю, было это как-то так:

— Верните, пожалуйста, моему ребёнку автомат. Это вопрос психического здоровья нации. Ребёнок, понимаете, ждёт.

Я был счастлив. Папа — человек, который возвращает игрушки законным владельцам и раздаёт шоколадки в придачу. Я получил и автомат, и килограмм сладкой радости. Великая дипломатия: вернуть игрушку и счастье.

Вот так, товарищи. Если хочешь, чтобы всё было по‑взрослому, — лучше заведи свой саквояж для автомата. А если в нём есть место для конфет — значит, ты уже на пути к настоящему дипломатическому успеху. Потому что мир, он, конечно, спасается. Но дети — они сначала хотят автомат. А потом — шоколад. И в этом вся, знаете ли, правда.

ЖМУРКИ

Есть дома, которые просто стоят, а есть дома, которые активно участвуют в вашей судьбе.

Бабушка жила на Соколе. Сталинка у проходной МАИ, сразу за Гидропроектом. Если бы не это здание, меня бы, скорее всего, вообще не было. Этот дом — полноправный соавтор моей семьи.

Дело было так: папа тогда писал диссертацию. Математик. Человек с железной логикой и нежной душой. Он проезжал мимо этого дома и вдруг подумал: «В этом доме живет моя судьба». Вот так просто, между интегралом и булочной. На следующий день друзья их познакомили. Папа проводил маму до подъезда, посмотрел вверх и понял: теорема верна. Полтора года он доказывал её до конца, пока не довел до загса. Так что историю этого дома я знаю раньше, чем таблицу умножения.

Поездка к бабушке всегда была экспедицией в иные миры.

В детстве я был абсолютно уверен, что метро — это система телепортации между королевствами. Заходишь на Каховке, моргаешь — и ты уже где-то в другом измерении. Самым сложным для меня были люстры. Я смотрел на эти огромные сталинские светильники на станциях и мучился: как мы в них пролетаем? Как туда помещается папа? Он же застрянет в люстре! Я давал себе честное слово: в этот раз не спать, не отвлекаться, зафиксировать момент входа в плафон… И каждый раз упускал. Моргаешь — и ты уже на улице. Магия.

А потом — троллейбус. «Рогатый». В нем был свой, совершенно особенный запах — запах нагретой резины. В чертановских автобусах пахло суетой и дизелем, а тут — аристократизм, Сокол, высшая лига.

Бабушкин подъезд встречал нас как старый министр. Тяжелые деревянные двери, огромный холл, лестница, по которой можно было подниматься в вечность, и лифтовые кабинки с круглыми подсвеченными кнопками. И плитка… Мелкая плитка на полу, которую я помню так отчетливо, будто видел её сегодня утром, хотя прошло уже очень много лет.

Звонок. Радость. Поцелуи. Быстрое застолье для нас, детей… И — Жмурки!

Пока взрослые занимались своими серьезными делами — ели, пели песни и решали судьбы мира — мы вываливались в коридор. Это был не коридор, это было футбольное поле. Метров десять в длину и три в ширину. Весь этаж — наше пространство.

Мы играли вчетвером: я, брат, двоюродная сестра и моя крестная, она же мамина двоюродная сестра, наша тетя. У брата была своя тактика — длинные руки. Он загребал ими пространство, как экскаватор. У меня была своя — маленький размер и скорость. Я просачивался между рук и ног, как ртуть.

Боже, сколько там было тепла! Если бы можно было собрать ту энергию, которую мы вырабатывали во время этих жмурок, можно было бы бесперебойно снабжать электричеством весь Крым, отопить Норильск в самый лютый февраль и еще осталось бы, чтобы развеселить бассет-хаунда - самую грустную породу собак на свете. Мы носились по этой лестничной клетке, хохотали до икоты, натыкались на углы и были абсолютно, запредельно счастливы.

А потом — темный московский вечер. Нас, сытых и довольных, выводили на улицу. Город заливали желтые огни. Мы отходили от дома, задирали головы и считали: седьмой этаж. Окно кухни.

И там всегда была она. Бабушка. Маленький силуэт в квадрате света. Она махала нам своей ласковой рукой, пока мы не скрывались за поворотом. Мы медленно гуляли до метро «Сокол», и там я уже окончательно сдавался.

Папа подхватывал меня на руки. Я утыкался носом в его плечо и засыпал. И снова — опять! — я забывал посмотреть, как мы входим в люстру… Но это уже было неважно. Потому что я точно знал: завтра я проснусь дома, и всё это было по-настоящему. И дом на Соколе, и бабушка в окне, и жмурки, в которые жизнь продолжает играть с нами до сих пор.

БАБОЧКА, АНТЕННА И Р-Р-Р-РАЦИЯ

Самое главное в детстве летом? Правильно — велосипед. Это не просто средство передвижения — это удостоверение личности, паспорт, влияние на соседей и ключ к дворовой иерархии.

Я тогда был нереально гордый. У меня в 5 лет уже был не просто «Дружок» с дубовыми колёсами, у меня была «Бабочка». Настоящая. Зеленая, с коричневыми седлом и ручками — всё, как положено. Шины надо было накачать, как у брата — на складном «Аисте», и как у папы — на «Украине».

А ещё был тюнинг. У нас был неограниченный доступ к цветной проволоке — ресурс бесценный. Мы этими проволоками творили. Обматывали спицы, делали узоры, на руль наматывали бахрому, косички, индейские перья. И — главное — антенны. Вот это была тема. Длинные, гордо торчащие антенны. Антенна — это как флаг, как штандарт. С антеннами к тебе подходили новые друзья сами, без папы и мамы. Ты — модный дошкольник. Ты — влияние.

Дача. Вечер. Солнце нам мягко намекает: «Пора крутить педали». Мы с соседом гордо выезжаем на вечерний променад, показать всем свои новые антенны, которые крутили все утро.

Через два участка к нам подбегает ещё один друг:

— Р‑р‑р‑ребята! Можно с вами?

— Конечно, погнали!

— У меня тоже р‑р‑р‑рация.

— А велосипед как называется?

— Др‑р‑р‑руг. Только мне нельзя дальше пр‑р‑р‑руда. Мама не р‑р‑р‑разр-р-р-решает.

Ну да, у каждого свои границы. У кого‑то «до ворот», у кого‑то «до конца улицы», у кого‑то «до ограды».

И вот мы в пути, как три мушкетёра — только без шпаг, но с педалями. Пылим по песчаным дорожкам СНТ, петляем, делаем круги, чтобы было интереснее, — потому что чем больше поворотов, тем ближе уважение и почёт. У водонапорной башни — пауза. Мы отвлекаем младшего мушкетёра чем‑то важным: птичьим криком, собакой, заклинанием. А сами мгновенно уезжаем за первый поворот в кусты — проверить, как он себя поведёт в экстремальных условиях. Это научный эксперимент, кстати. Социальная психология дачного типа.

Сначала мы смотрим, как он раскладывает свои эмоции: секунда, две, три. А потом — рев, который обычно издаёт мушкетёр, теряя Констанцию:

— Р‑р‑р‑ребята, вы где?! — чуть не плачет.

И тут у меня сердце не выдержало. Я выпрыгиваю из кустов, подхожу, беру его за плечо и говорю ровным тоном, как доктор:

— Всё в порядке. Мы здесь, мы недалеко. Ты в безопасности, у нас есть антенны и план эвакуации.

Мама этому всегда учила — сначала успокоиться и подумать. Паника — плохой советчик.

Мы весело доехали до нашей улицы и дальше только увеличивали маршруты, пока не добрались до Топического озера.

Но это совсем др-р-р-ругая истор-р-р-рия.

Вот так: на даче у нас были велосипед, проволока, антенны и мамы — и этого хватало, чтобы мир казался большим, а мы — чуть поважнее, чем на самом деле.

ПРАКТИКА СПУСКА НА МЕДВЕЖКЕ

Пять лет. Февраль. У мамы день рождения. Что это значит? Это значит — подарки, застолье, ближайшие родственники, бесконечные разговоры взрослых, которые изредка прерываются на тосты. Папа со своим старшим братом наперегонки сыплют поздравлениями, тостами и анекдотами. После горячего, как водится, идут гулять. На свежий воздух, чтобы переварить и переосмыслить выпитое.

У нас, детей, на всю банду — одни санки.

Нас с племянницей Сашкой укутывают в такие шубы, валенки и огромные шапки-шлемы, что мы больше похожи на два круглых тюленя. Мамы завязали нам шарфы так плотно, что наружу торчали только глаза. Именинница выдает папе:

— Миша, я тебя прошу, аккуратнее… Вы уже столько выпили...

Папа улыбается, подмигивает:

— С горки прокатимся — и будем к чаю. Желательно — с коньячком.

И мы идем на Медвежку. Медвежка — это такая большая, природная горка в бывшем русле реки, которую давно убрали под землю. На улице морозно, воздух звенит.

Нас усадили вдвоем в одни санки. Папа велел мне держать Сашку крепко. И мы быстро покатились. Братья шли рядом, общались о своем, что-то живо жестикулировали, смеялись. Я пытался сквозь Сашкину шапку-шлем разглядеть, сколько же нам осталось до горки.

Приехали. Папа посмотрел на нас, двух тюленей в одних санках, и быстро сориентировался, как хороший тактик:

— Так, Витюньчик будет управлять, а Сашенька — наслаждаться поездкой.

И он предусмотрительно пересадил нас. Сашка теперь облокотилась на спинку санок, а я — на Сашеньку. Мне в руки папа вручил веревку. Как будто его внутренний компьютер в голове выдал возможные риски, но тосты мешали ему ясно предвидеть эти ходы до конца.

Я посмотрел вниз. Вся трасса спуска усеяна вековыми деревьями. Широченные кроны, стволы под метр в диаметре. Но я полностью доверял папе. С нетерпением ожидал восторга от скоростного спуска между этими природными колоннами.

Братья, расслабившись, не подумали о главном: кто нас будет ловить внизу, чтобы мы не столкнулись с многочисленными детьми, которые с противоположного склона тоже неслись на нас, как камикадзе.

Папа хором с дядей Колей крикнули что-то вроде «Поехали!» и со всей силы разогнали наш зимний снаряд. Мы помчались вниз с бешеной скоростью. Это был чистый восторг! Ветер в глаза, снежная пыль, скорость!

Ровно две трети спуска всё шло по плану. Как вдруг финальная часть горки под наклоном градусов семьдесят, и прямо на нашем пути возникает огромный дуб. Почетное дерево. Обхватить его вчетвером мы бы не смогли.

На этой космической скорости наши санки влетают в эту природную стену. Мощно. Я со всей дури впечатываюсь в это дерево, а сзади меня дожимает Сашка. Серьёзная авария. Я в этот момент узнаю, что такое искры из глаз — это не фигура речи, товарищи, это чистая физика.

Мы валяемся под дубом. Сашка испуганно молчит, я реву во весь голос. Два неюных брата за секунду прибыли на место ДТП и уже осматривают нас.

Сашку спасла мягкая подушка из меня и моей огромной шубы. А я отделался страхом и парой синяков. Дуб — был цел.

Мы сразу же завершили прогулку.

Дома мамы, узнав подробности, были в шоке несколько минут. Затем поругали братьев, но очень деликатно, и пошли пить чай.

Я потом еще много раз катался на Медвежке. И даже с большей скоростью. Но тот дуб запомнил хорошо. До сих пор, когда гуляю мимо, смотрю на него с уважением. Это был мой первый серьезный экзамен на выживание.

Сейчас, кстати, вместо той веселой горки, в рамках программы благоустройства города, построили миллион лестниц для пешеходов. На санках там не покатаешься. А жаль. Иногда очень хочется вновь прокатиться на полной скорости. Главное деревья не повредить.

ГЕНЫ КАМЕНКИ ИЛИ ВЕРСАЛЬ В КОНЮШНЕ

Слушайте, генетика — это не просто наука, это какой-то затянувшийся семейный анекдот.

Мой прапрадедушка по маминой линии был купцом первой гильдии. Владел лесами в Московской области. Серьезный был человек, с коммерческой хваткой. Как уж они там договорились с большевиками в семнадцатом году — история молчит в тряпочку. Но факт: все остались живы. Правда, без лесных активов. Леса ушли народу, прапрадедушке оставили воспоминания.

Во время Великой Отечественной купеческий дом за городом сожгла наша армия, освобождая деревню от фашисткой нечисти. Фашисты, понимаете, ребята практичные, превратили самый крепкий дом деревни в неприступную крепость. Приковали пулеметчиков цепями к гнездам — для надежности и мотивации. Пришлось сжечь. Теперь все памятники героям войны вокруг смотрят на наш участок.

Дом сгорел, на его месте построили беседку. А жили мы все... в конюшне. Бывшей конюшне купца первой гильдии. В детстве она казалась мне Версалем. Входная группа с чердаком. Своя печь. Простор и количество комнат детский мозг сосчитать не мог. Лошади прапрадеда, судя по всему, жили лучше, чем средний советский инженер.

И вот каждое лето все потомки нашего купца выдвигались на природу. Рогачевское шоссе, на север от Москвы, деревня Каменка. Шумный город оставался где-то сзади, а тут начинался улей. У прадеда было десять детей! Десять! Включая мою бабушку. Вы представляете себе эту толпу? Это не семья, это демонстрация трудящихся.

Большое, веселое общежитие, которое в пять лет воспринимается как самый уютный центр вселенной. У каждой семьи — своя комната, а у некоторых — уже и своя пристройка. Дом рос во все стороны, как дрожжевое тесто. В обед все собирались на улице за гигантским столом в беседке. А вечером — самовар, сушки, споры, смех и настольные игры до хрипоты.

Каждое лето я погружался в этот бульон. И вот однажды старшие братья смотрят на меня и сестру как на неофитов и говорят:

— Пошли. Покажем наши труды. Шалаш за речкой и настоящий Плот.

Для меня это был не поход. Это была полярная экспедиция. Я вцепился в руку старшего брата. Мы шли холмами, через речку, сквозь лес, а потом вышли в поле. Огромное пшеничное поле. Пшеница стеной! Тропинка кончилась, я вижу только спину брата и уши сестры. Идти тяжело, жарко, но впереди — Цель.

И вот мы вышли к реке. Лежит Корабль. То есть Плот. Настоящий, из бревен, связанный проволокой. Правда, физика — штука циничная. Мои старшие очень любили вкусно поесть, поэтому под их весом плот сразу уходил на глубину и становился подводной лодкой. И только я, в силу нежного возраста и умеренного аппетита, мог гордо стоять на нем с абсолютно сухими ногами. Я был адмиралом этого деревянного корыта, а они — моей буксировочной командой.

Потом мы вернулись ближе к дому, все к той же реке. И там ребята уже начали строить шалаш. Он был почти готов. Запах свежего сена, хвои... Мы с сестрой рухнули туда и уснули моментально, без задних ног. А старшие братья, как заправские строители, тихонько шуршали сверху, укладывая над нами крышу из травы и еловых лап. Господи, какое это было счастье — засыпать под шорох ветвей.

Этот поход меня сломал. В хорошем смысле. Я заболел строительством шалашей.

Я стал главным девелопером нашего двора. Работал без выходных, как генподрядчик. Строил двухэтажные шалаши. Строил шалаши, пристроенные к соседскому забору — соседи, конечно, плакали, но терпели. Венец моей архитектурной мысли — полноценная тусовочная зона на дереве. С гидроизоляцией из старого шифера, чтобы можно было переждать проливной дождь и авторитетно обсуждать важные дела.

И вот теперь я думаю: а ведь это всё гены. Ну конечно! Купеческий дом, перестроенная конюшня, вечные пристройки... Да у меня дедушка с бабушкой где познакомились?

В Парке Горького. На Дне строителя!

Понимаете? Судьба просто не оставила мне шансов стать скрипачом. Мы обречены строить. Даже если начинаем с конюшни, закончить мы просто обязаны двухэтажным шалашом на березе. Потому что строить — это у нас семейное.

ВОТ ВАМ ИНТЕГРАЛ!

Второй класс — это возраст нежного, беззаботного непонимания. Мозг уже готов к великим свершениям, но категорически отказывается складывать яблоки в одной кастрюле.

Мама, устав бороться с моим домашним заданием, решила применить тяжелую артиллерию. Она решила вовлечь в процесс отца.

— Миша, — сказала она с глубоким вздохом, — помоги ребенку с математикой. Ты в конце концов кандидат наук или где?

Отец оторвался от шахматной доски, посмотрел на меня как на подающего надежды гроссмейстера и взял мою тетрадку.

Я принес ему классическую советскую трагедию. Про яблоки. Которые куда-то везли, по дороге теряли, а часть вообще сгнила в недрах овощебазы.

Отец не моргнул и глазом. Считать яблоки поштучно для кандидата наук — это мелкое бытовое унижение. Он взял ручку и плавным, красивым движением нарисовал на полях длинную, изящную змейку.

Интеграл.

Он выглядел прекрасно. Как скрипичный ключ. Рядом отец молча расставил пределы интегрирования, вывел формулу и протянул этот учебный снаряд мне.

— Как? — удивился я. — Так просто? И это правильный ответ?

— Да, — утвердительно кивнул папа. — Это решение через интеграл. Ты просто прочитай параграф в учебнике и распиши подробно, если учительница потребует.

Я был потрясен. Какое волшебное слово! И-н-т-е-г-р-а-л.

За одно это слово мне должны были выдать аттестат зрелости прямо во втором классе. Зачем мне что-то читать? Зачем расписывать? У меня на руках готовое, лицензированное решение от кандидата наук! Научная мысль в чистом виде. К тому же — давайте будем реалистами — оловянные солдатики на ковре сами в себя не поиграют. Время не ждет.

На следующий день я шел в школу с гордо поднятой головой. Я нес в портфеле не тетрадку, я нес туда заявку на Нобелевскую премию. Ну, или хотя бы на твердую пятерку в четверти.

Учительница, открыв мою домашнюю работу, на секунду замерла. Лицо ее приняло сложное выражение. Она медленно подняла на меня глаза и сказала:

— Так… Интересно. Витя, иди-ка к доске. Объясни классу свое гениальное решение.

Я вышел. Смело, как Гагарин перед стартом. Взял мел. Размашисто нарисовал папину змейку с пределами, повернулся к притихшему классу, победоносно обвел всех взглядом и авторитетно заявил:

— Вот вам интеграл!

Класс лег.

Хохот стоял такой, что задрожали стекла. Мои одноклассники, которые еще вчера считали на палочках, катались под партами от этого нового, взрослого и абсолютно неприличного слова.

Двойку мне поставили такую жирную, что она едва поместилась в дневнике.

Это был великий урок на всю жизнь, товарищи. В своих задачах ты всегда должен разбираться сам. А если уж решил попросить помощи у высшего разума — изволь досконально выучить матчасть, чтобы не стоять у доски с глупым видом и куском мела.

Дома я, хлюпая носом, честно всё рассказал родителям.

Мама тут же прижала меня к себе, грозно посмотрела на кресло и проворчала:

— Эх, кандидат фигов… Чему ты ребенка учишь?

Папа хохотал во весь голос. Громко, счастливо, по-научному. Ему чертовски понравилась моя презентация.

Двойку я, конечно, исправил на следующий же день — обычным, скучным, способом с яблоками. Но математику с тех пор полюбил по-настоящему. За точность, за логику и за характер.

А интегралом я потом всё-таки восхитил людей. Но уже в университете. В моем дипломе по вышке стоит твердая, заслуженная пятерка.

Потому что базу надо знать. А папа… Папа просто заглянул немного вперед, как сильный шахматист. Лет на десять.

КУТЮРЬЕ ИЗ ТЕЛЕФОННОГО КАБЕЛЯ

У нас не было телефонов. И интернета у нас не было. Вы представляете? Человек рождался, рос, даже начинал соображать, и всё это — без единого лайка. Ужас. Дикость.

Поэтому каждый день в Каменке была новая заруба. Рогатки, самодельные ружья, качели до неба, казаки-разбойники, «море волнуется раз»… Форт Боярд! Французы на своем телевидении еще только сценарий писали, а мы в Каменке уже вовсю проходили испытания на выносливость в зарослях крапивы.

А вечерний поход за парным молоком? Это же не просто прогулка, это был тактический квест повышенной сложности. Как обойти ферму так, чтобы тебя не сожрали? Слева — собаки, справа — утки, а в лоб идут гуси. Гусь — это вообще птица без чувства юмора и юридических ограничений. И вот ты прорываешься с трёхлитровой банкой, как партизан, ради теплого молока. Романтика!

Но главный прорыв в нашей цивилизации случился, когда старшие братья начали плести скелетиков из проволоки.

Мой брат довел это дело до такого профессионализма, что оно граничило с высоким искусством. Где он брал сырье? О, это детективная история. Он нашел у папы в запасах кусок многожильного телефонного кабеля. А внутри него — вы не поверите! — залежи разноцветной проволоки. Красная, синяя, желтая, белая… Это был наш Клондайк.

И всё. Мы сели плести. Мы плели день и ночь, забывая про обед. Мой старший брат, как идейный вдохновитель и главный кутюрье проволочного мира, раз в неделю спускал нам новые тренды. Сверху. Как из Парижа.

— Так, пацаны, — говорил он авторитетно. — Сегодня покажу двойную обмотку. И обязательно оружие из редкой черной проволоки. Кто сделает комбинирование цветов в одежде — тот молодец.

Мы ловили каждое его слово. Техника макраме, изготовление отдельных мечей из сплющенных гвоздей, щиты из пивных пробок… Наш гуру знал толк в воспитании молодежи. Мы слушались его беспрекословно. Если бы он сказал плести из колючей проволоки — мы бы плели и плакали от гордости.

А потом уже мы с другом начали креативить сами. Пошла эволюция. Мы начали строить для наших проволочных человечков целые шхуны из фанеры и спичек. У каждого пирата была кличка, биография, характер и боевая задача на корабле. Мы даже сняли первый многосерийный фильм! Сага о пиратах. Снимали, естественно, понарошку — на камеру, сделанную из спичечного коробка. Режиссер кричал: «Мотор!», пираты падали за борт, коробка зловеще шуршала. Чистый Голливуд, только без бюджета и спецэффектов.