До моря — без лестниц

Глава 4. Первый километр

В субботу Глеб пришёл к дочери в два пятьдесят две. Стоял у подъезда в синей куртке, которую нашёл утром на верхней полке шкафа, где обычно жили вещи из прошлой жизни: спортивная сумка без молнии, старый шарф, коробка с чеками, которые давно никому ничего не доказывали, и эта куртка — слишком тонкая для ветра, но Даша сказала по телефону “не в серой”, а Глеб в последнее время старался не спорить с теми, кого уже подвёл. В руках он держал два билета в кино, хотя билеты были электронные, а в кармане — наличные на попкорн, потому что однажды терминал в кинотеатре не работал, и Даша потом три месяца вспоминала, что “папа даже попкорн не смог”. Дети редко мстят громко. Они просто запоминают точнее взрослых.

Он пришёл рано и теперь стоял у подъезда, как вор, который передумал. Дом был новый, с домофоном, чистой плиткой и клумбой у входа. У Иры всегда получалось жить в местах, где ничего не капало с потолка и не пахло старым лифтом. У Глеба — наоборот. Он иногда думал, что это не судьба, а административное деление: одним достаются ровные дворы, другим — микроавтобусы с плохой подвеской и долги, которые утром кажутся больше, чем вечером.

В два пятьдесят девять из подъезда вышла Даша. Жёлтая шапка, синяя куртка, рюкзак с наклейками, косички, лицо строгое. Рядом Ира. Бывшая жена была в бежевом пальто, с собранными волосами и выражением женщины, которая давно перестала ругаться, потому что поняла: тишина режет глубже. Ира кивнула ему.

— Привет.

— Привет.

Даша остановилась в двух шагах.

— Ты пришёл.

— Я обещал.

— Ты и раньше обещал.

Глеб почувствовал, как внутри всё привычно сжалось. У детей есть талант говорить правду без подготовки, как будто они просто достают её из кармана вместе с фантиком.

— Да, — сказал он. — Раньше обещал и не приходил. Сегодня пришёл.

Даша посмотрела на часы на его руке. Часы были старые, с поцарапанным стеклом. Они отставали на три минуты, но Глеб утром специально сверил время по телефону и всё равно надел их, потому что без часов рука казалась голой и виноватой.

— На восемь минут раньше, — сказала Даша.

— Решил выпендриться.

— У тебя не получается.

— Знаю. Но я тренируюсь.

Ира отдала ему маленький пакет.

— Там перчатки. Она опять забудет, что на улице не май.

— Я не забуду, — сказала Даша.

— Ты вчера забыла шапку в школе.

— Шапка сама осталась.

Глеб взял пакет. Их пальцы с Ирой не коснулись. Это было уже мастерство развода: передавать вещи так, чтобы не задеть прошлое.

— В семь вернёшь? — спросила Ира.

— В семь.

— Не позже.

— Не позже.

Она посмотрела на него чуть дольше.

— Ты правда уезжаешь завтра?

Даша сделала вид, что поправляет рюкзак, но вся стала слухом.

— По работе, — сказал Глеб.

— Куда?

— На север.

— Очень вовремя.

Он хотел ответить, что деньги нужны, что это шанс, что это всего несколько дней, что он вернётся, что всё не так просто. Взрослые любят словосочетание “не так просто”. Оно удобно: им можно накрыть любую подлость, как грязную кастрюлю крышкой.

— Да, — сказал он. — Вовремя не получилось.

Ира кивнула. Не простила, не осудила. Просто приняла к сведению ещё одну вещь в длинном списке вещей, с которыми она больше не хотела спорить.

— Даш, звони, если что.

— А если ничего? — спросила Даша.

— Тоже звони.

— Ладно.

Они пошли к остановке. Глеб мог бы вызвать такси, но Даша любила трамваи. Говорила, что в них люди выглядят честнее, чем в машинах. В машине каждый сидит в своей коробке и делает вид, что у него всё под контролем. В трамвае контроль сразу заканчивается: кто-то везёт сумку с укропом, кто-то кашляет, кто-то ругается по телефону, стекло дрожит, поручень липнет к ладони, и жизнь едет вместе со всеми, без отдельного тарифа.

— Ты правда повезёшь женщину на коляске к морю? — спросила Даша, когда они сели у окна.

Глеб посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Мама говорила по телефону с тётей Леной. Она думала, я в комнате. Я была в комнате, но дверь была открыта.

— Это называется подслушивать.

— Это называется плохая звукоизоляция.

Он усмехнулся. Даша смотрела в окно, но ждала ответа. На улице проезжали серые дома, аптека, магазин “Продукты 24”, дворник в оранжевой жилетке, который толкал по асфальту мокрую грязь с лицом человека, давно подозревающего, что грязь бессмертна.

— Да, — сказал Глеб. — Повезу. Не совсем к морю. Проверять маршрут.

— Она не может сама?

— Может многое сама.

— Тогда зачем ты?

— Чтобы машина ехала, колёса не отвалились, вещи таскались, пандусы раскладывались, а если кто-то поставит фургон куда не надо, я смотрел на него неприятно.

— Ты умеешь.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Даша помолчала.

— Она хорошая?

Глеб подумал об Асе. О том, как она сидела перед мёртвым лифтом с помадой на губах. Как сказала матери: “Я не могу жить в четыре семнадцать”. Как ела пирожок в кафе, делая вид, что не голодна. Как пожала ему руку, будто заключала договор не с ним, а с целой дурацкой жизнью.

— Она злая, — сказал он.

Даша повернулась.

— Это плохо?

— Не всегда. Иногда злость — это когда человек ещё не согласился умереть внутри.

Дочь посмотрела на него внимательно, слишком взросло для девяти лет.

— Ты стал странно говорить.

— Я и был странный. Просто ты маленькая была, не замечала.

— Я замечала.

Трамвай дёрнулся. Где-то впереди женщина сказала водителю, что он везёт людей, а не картошку. Водитель ответил, что картошка хотя бы молчит. Даша улыбнулась краем губ. Глеб увидел это и почувствовал такую глупую благодарность к водителю, будто тот специально ради него устроил маленький номер.

После кино они зашли в кафе. Даша взяла картошку, молочный коктейль и пирожное, которое выглядело так, будто его раскрасили люди без совести. Глеб взял кофе и не стал говорить, что сладкого много. Отцы, которые пропустили слишком много суббот, не имеют права начинать с диетологии.

— Ты долго будешь на севере? — спросила Даша.

— Несколько дней. Может, больше.

— Это сколько?

— Не знаю точно.

— Взрослые всегда говорят “не знаю точно”, когда знают, но боятся.

— Иногда мы правда не знаем.

— А иногда врёте.

— Да.

Она размешивала коктейль трубочкой. Розовая пена оставалась на стенках стакана.

— Ты вернёшься?

Глеб хотел сказать “конечно”. Самое простое слово. Тёплое, как дешёвое одеяло. Но “конечно” давно потеряло у них вес. Он сам его испортил.

— Я буду очень стараться, — сказал он.

Даша скривилась.

— Это как у бабушки: “я постараюсь не ругаться”, а потом ругается.

— Тогда иначе. Я планирую вернуться. И буду писать тебе каждый день. Фото тоже.

— Чего?

— Дороги. Машины. Моря, если доедем.

— И той злой женщины?

— Если она разрешит.

— Она красивая?

Глеб поперхнулся кофе.

— Тебе зачем?

— Просто.

— Красивая.

— Мама красивее.

— Конечно.

— Ты даже не подумал.

— Некоторые вопросы опасно обдумывать вслух.

Даша впервые за день засмеялась нормально. Не проверяюще, не коротко, а как раньше, когда ещё была маленькая и могла смеяться всем телом. Глеб посмотрел на неё и подумал, что, наверное, ради этого смеха люди и продолжают жить после собственных провалов. Не ради великих целей. Ради того, чтобы ребёнок на секунду забыл, что ты ненадёжный.

Когда он вернул её к подъезду, было без десяти семь. Ира уже ждала у входа. Даша остановилась перед домофоном, открыла рюкзак и достала сложенный лист.

— Это тебе.

— Что там?

— Не тут. Потом.

— Секрет?

— Нет. Просто ты сразу начнёшь говорить глупости.

— Справедливо.

Она сунула лист ему в руку. Потом вдруг обняла. Быстро, крепко, как будто сама себя поймала на слабости и хотела закончить до того, как кто-то заметит.

— Не ври ей, — сказала Даша тихо.

— Кому?

— Женщине. Если не сможешь — скажи. Ты когда врёшь, у тебя лицо становится как у человека, который съел холодную котлету.

Он положил руку ей на спину. Куртка была тонкая. Ира была права.

— Хорошо.

— И мне не ври.

— Хорошо.

Она отстранилась и побежала к матери. Ира кивнула ему. На этот раз чуть мягче. Или ему показалось. Дверь закрылась. Глеб остался у подъезда с листом в руке и странным ощущением, что ему только что выдали не рисунок, а приказ выжить.

В машине он развернул лист. Там была нарисована длинная собака на колёсах. Очень длинная. Почти как электричка. На боку у собаки криво написано: “Не развались”. Впереди сидел маленький человечек с бородой и испуганными глазами. Рядом — женщина в коляске, у которой почему-то была корона. Над ними летела чайка размером с вертолёт. Внизу Даша подписала: “Папина машина, когда она старается”.

Глеб сидел с этим листом минут пять. Потом аккуратно положил его на приборную панель. Завёл мотор. Машина кашлянула. Он погладил руль.

— Ты слышала. Не развались.

Машина, как обычно, ничего не обещала.

У Аси суббота прошла в квартире среди списков. Марина Сергеевна разложила вещи на диване с видом начальника эвакуационного пункта: термобельё, носки, перчатки, лекарства, запасные лекарства, влажные салфетки, зарядки, пауэрбанки, термос, контейнеры, документы в прозрачных файлах, маленькая аптечка, большая аптечка и пакет “на всякий случай”, где, судя по объёму, лежала половина тревожной любви. Ася смотрела на всё это из дверного проёма и пыталась не начать войну из-за каждой лишней таблетки.

— Мам, я еду не зимовать на льдине.

— На севере погода меняется быстро.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты читала.

— Ты тоже читала.

— Я читала внимательнее.

— Конечно.

Мать подняла глаза.

— Не надо этим тоном.

— Каким?

— Будто я мешаю.

Ася подъехала к дивану. Взяла пакет с носками. Носков было семь пар.

— Мам.

— Что?

— Зачем семь?

— Потому что ноги должны быть в тепле.

Фраза упала между ними тяжело и глупо. Обе посмотрели на носки. Потом на ноги Аси. Потом друг на друга. У Марины Сергеевны дрогнуло лицо.

— Я опять сказала не то.

Ася взяла одну пару. Серую, толстую.

— Нормально сказала.

— Нет.

— Мам, я правда могу надеть носки. И правда могу замёрзнуть. Тут нет преступления.

Мать села на край дивана. На ней был домашний свитер, старый, растянутый на рукавах. Волосы она собрала заколкой. Без макияжа лицо казалось меньше, старше, честнее.

— Я всё время боюсь слов, — сказала она. — Раньше говорила и не думала. Теперь каждое слово как лестница: не знаешь, на какой ступеньке споткнёшься.

Ася молчала. Снаружи за окном дети во дворе пытались кататься по мокрому асфальту на самокатах. Один упал, встал, заржал. Простой звук. Почти дикий.

— Не надо бояться всех слов, — сказала Ася. — А то мы вообще перестанем разговаривать.

— Мы и так почти перестали.

Это было правдой. Они говорили много, но почти всегда не о том: лекарства, погода, подъезд, доставка, врачи, работа, ужин. О главном говорили редко, рывками, как люди, которые знают, что под полом мина, но всё равно иногда передвигают мебель.

Мать взяла список.

— Давай так. Я предлагаю. Ты вычёркиваешь.

— Хорошо.

Они сидели почти час. Вычёркивали. Спорили. Оставляли. Мать пыталась положить третью банку крема, Ася убирала. Мать возвращала. Ася говорила, что крем не является стратегическим ресурсом. Мать отвечала, что кожа на севере трескается. Ася говорила, что если её книга когда-нибудь будет называться “Крем, который спас маршрут”, она признает поражение. Мать впервые за день рассмеялась. Недолго, но по-настоящему.

Потом пришло сообщение от Глеба: “Машина завтра будет. Серёга говорит, что доедет, если не обижать. Выезд в 6:00. Спуск надо организовать. Лифт?”

Ася посмотрела на дверь в коридор. Лифт молчал весь день. Иногда за стеной что-то стучало: может, ремонтники, может, дом подавал последние признаки стыда. Она написала: “Лифт всё ещё философствует. Нужен стул”.

Глеб ответил: “Будет. Серёга тоже. Он просил передать, что ненавидит утро”.

Она написала: “Это взаимно”.

Через минуту пришла фотография. Дашин рисунок на приборной панели. Длинная собака-машина, корона на Асиной голове, чайка-вертолёт. Ася увеличила изображение. Улыбнулась.

— Что там? — спросила мать.

— Дочь Глеба нарисовала нашу машину.

— Покажи.

Ася показала. Марина Сергеевна надела очки, долго рассматривала.

— Почему у тебя корона?

— Видимо, ребёнок хорошо разбирается в людях.

— А машина похожа на собаку.

— Это комплимент. Собаки надёжнее машин.

Мать вернула телефон.

— У него есть дочь.

— Да.

— Это хорошо.

— Почему?

— Мужчина, у которого есть дочь и который ещё не потерял стыд, иногда бывает осторожнее.

— Сложная рекомендация.

— Других нет.

Вечером Глеб, Серёга, Ася и Марина Сергеевна ещё раз сверили крепления, аптечку, адреса ночёвок и главное правило дороги: не геройствовать. К десяти спорить было уже не о чем, а спать — поздно.

Утром подъезд был холодным и сонным. Пять тридцать семь. Мир в это время ещё не имеет лица. Только серый воздух, редкие машины, мокрый асфальт и люди, которые либо идут на работу, либо совершили ошибку. Лифт, разумеется, не работал. На бумажке от управляющей компании появилось новое слово: “ожидается”. Что именно ожидалось — ремонт, чудо или конец света — не уточнялось.

Серёга пришёл с эвакуационным стулом и стаканом кофе.

— Я ненавижу всех, — сказал он вместо приветствия.

— Взаимно, — сказала Ася.

— Нет, вы меня ещё не догнали. Я с четырёх на ногах. Я уже на уровне духовного просветления через агрессию.

Глеб был внизу, у машины. Марина Сергеевна стояла на площадке с сумкой. Не командовала. Это было заметно. Ей очень хотелось. Руки прямо искали, что поправить. Но она держала их на ремне сумки. Это было её сегодняшнее геройство, хотя слово “геройство” в этой книге решили не использовать.

Спуск прошёл почти спокойно. Почти — потому что на третьем этаже вышла Зинаида Петровна в халате и вручила Асе маленький пакет.

— Пирожки, — сказала она.

— Зинаида Петровна, зачем?

— Потому что молодые всегда едут в дальнюю дорогу как дураки. Думают, там еда сама растёт у трассы.

— Спасибо.

— Не благодари. Вернёшь пакет.

— Обязательно.

— И море мне сфотографируй. Я Белое не видела. Только Чёрное. Оно мне не понравилось. Слишком много голых людей.

Серёга прижал губы, чтобы не засмеяться. Глеб снизу крикнул:

— Всё нормально?

— Нам выдали пирожки и культурное задание, — ответила Ася.

— Тогда едем.

Во дворе стоял микроавтобус. Чистый настолько, насколько мог быть чистым этот микроавтобус. На приборной панели — Дашин рисунок. Рядом маленький термос, контейнер с гречкой, пакет мандаринов, Серёгин инструмент, сумки, пандусы, аптечка и вся эта странная, человеческая куча вещей, без которой невозможны любые большие дороги. Машина урчала неровно, но уверенно. Как старик, который ещё может дать в челюсть, если не спрашивать паспорт.

Марина Сергеевна подошла к Асе, когда её уже закрепили в салоне. В руках она держала маленький пакет.

— Это не список, — сказала она сразу.

— А что?

— Перчатки. Тонкие. Вдруг те промокнут.

— Мам.

— Всё. Больше ничего.

Ася взяла пакет.

— Спасибо.

Мать наклонилась, но не стала поправлять шарф. Остановилась. Убрала руку. Потом всё-таки коснулась пальцами Асиной щеки. Не проверила температуру. Не поправила. Просто коснулась.

— Пиши каждый вечер.

— Буду.

— Не молчи, если плохо.

— Постараюсь.

— Не постарайся. Пиши.

Ася улыбнулась.

— Хорошо. Не буду героически молчать.

Марина Сергеевна посмотрела на Глеба через открытую дверь.

— Вы.

— Я, — сказал он.

— Везите аккуратно.

— Да.

— Если она скажет “нормально”, это не всегда нормально.

— Я уже понял.

— Если молчит, спросите.

— Спрошу.

— Если злится, не спорьте сразу.

— Вот тут сложнее.

— Учитесь.

Глеб кивнул.

— Буду.

Мать посмотрела на него внимательно. Потом неожиданно протянула ему маленький бумажный пакет.

— Это вам.

— Что там?

— Бутерброды.

— Я же взял гречку.

— Поэтому бутерброды.

Серёга у капота сказал:

— Марина Сергеевна, вы лучшая женщина этого двора.

— Не подлизывайтесь. Вам тоже есть.

— Я готов жениться.

— Я нет.

Глеб сел за руль. Серёга закрыл заднюю дверь, хлопнул по борту.

— До Петрозаводска дотянет. Дальше будете смотреть по её настроению.

— По чьему? — спросила Ася.

— По машине. Но вообще по вашему тоже.

Он отступил. Мать стояла у подъезда. Зинаида Петровна смотрела из окна второго этажа. Павел с пятого вышел с мусором и завис у бака. Дворник опирался на метлу. Получались почти проводы, только без музыки и с мусорным контейнером вместо вокзала.

Глеб включил передачу. Микроавтобус дёрнулся, потом поехал. Медленно, осторожно, будто сам не верил, что его выпустили так далеко. Ася смотрела в окно. Мать не махала. Просто стояла. Маленькая, прямая, в сером кардигане. Потом всё-таки подняла руку. Один раз. Низко. Почти незаметно.

Ася подняла руку в ответ.

Двор остался позади. Потом арка. Потом мокрая улица. Потом первый светофор, на котором они встали рядом с мусоровозом. Море начиналось не красиво. Оно начиналось с красного сигнала, запаха дизеля, дворника на стекле и Серёги, который забыл в салоне свои семечки.