До моря — без лестниц

— Это ты как брату? — спросил Глеб.

— Как брату я бы сказал: не езжай.

Ася достала телефон.

— Я оплачу подготовку машины.

Оба мужчины посмотрели на неё. Одновременно и одинаково, что было почти смешно.

— Нет, — сказал Глеб.

— Почему?

— Потому что это моя машина.

— Которая должна везти мой проект.

— Она везёт меня. Проект — пассажир.

— Глеб, у нас четырнадцать дней. Если машина не готова, маршрута нет.

— Я сказал нет.

— А я сказала, что оплачу.

— Не покупайте меня вместе с колодками.

В гараже стало холоднее. Или просто фраза легла так, что воздух перестал ходить. Серёга отвёл глаза и начал зачем-то перекладывать ключи на верстаке. У каждого мужчины есть момент, когда он становится мальчиком с пустыми карманами и ужасно злится, если кто-то это заметил.

Ася смотрела на Глеба. Он был красный у скул. Не от стыда даже, а от того, что стыд пытался выглядеть злостью.

— Я не покупаю вас, — сказала она. — Я оплачиваю риск, который относится к маршруту.

— Красиво звучит.

— Нормально звучит.

— У меня долг Серёге, долг за гараж, бывшая жена считает меня пустым местом, дочь проверяет, приду я или опять совру, а теперь женщина с папкой хочет оплатить мои тормоза, чтобы я не чувствовал себя купленным. Не получится.

— Зато получится не улететь в кювет.

— Это уже детали.

— Нет. Это буквально тормоза.

Серёга кашлянул.

— Влезу, пока вы не перешли к семейной терапии. Тормоза оплатит проект. Не Ася. Не женщина. Проект. Я даже счёт напишу, если найду бумагу, которая не в масле. Глеб, ты не продал душу. Ты просто впервые за год делаешь машине то, что давно должен был. Ася, ты не спасла мужика. Ты купила себе шанс доехать. Все остались мерзкими, но функциональными.

Ася повернулась к нему.

— Вы всегда так можете?

— Что?

— Разводить людей по углам.

— У меня дочь-подросток. Я могу развести по углам НАТО и коммунальную кухню.

Глеб молчал. Потом достал сигареты, покрутил пачку в руке, не закурил. В гараже висела табличка “НЕ КУРИТЬ”, такая грязная, что запрет выглядел скорее воспоминанием.

— Ладно, — сказал он. — Счёт на проект. Не на меня.

— Договорились, — сказала Ася.

— Но если после поездки машина развалится, я её хороню за ваш счёт.

— Если она доедет до Белого моря, я ей венок куплю.

— Лучше аккумулятор.

Серёга хмыкнул.

— Романтика у вас как в автомагазине. Даже завидно.

Они управились ближе к вечеру. Точнее, не управились, а договорились, что Серёга начнёт завтра утром, потому что сегодня машина успела только показать, где болит. Глеб отвёз Асю домой уже в сумерках. Город потемнел, стал влажным и электрическим. В окнах загорались жёлтые квадраты. В каждом квадрате кто-то ел, ругался, смотрел новости, гладил ребёнка по голове, молчал в телефон, открывал холодильник без надежды. Жизнь шла во всех домах одновременно и плохо помещалась в слове “нормально”.

У подъезда Аси лифт всё ещё не работал. На двери висела бумажка от управляющей компании: “Ведутся работы. Приносим извинения за неудобства”. Бумажка была приклеена криво. Извинения тоже.

— Поднимать будем тем же способом, — сказал Глеб.

— Прекрасно.

— Я вызову Серёгу.

— Нет. Мама дома. Она уже наверняка собрала спасательный комитет.

Так и оказалось. В подъезде на первом этаже стоял Павел с пятого, Вадик со второго, которого Ася раньше видела только в виде затылка у почтовых ящиков, и Марина Сергеевна. Мать была в сером кардигане, с собранными волосами и лицом главнокомандующего, который не спал с тысяча девятьсот сорок первого. У ног стояла сумка. Из сумки торчал плед.

— Я договорилась, — сказала она.

Ася почувствовала, как внутри что-то хрустнуло.

— О чём?

— Павел и Вадик помогут поднять тебя. Я постелю плед, чтобы не было жёстко. Я всё продумала.

— Ты продумала, как меня будут нести на пледе?

— Не на пледе. Плед для коленей.

— Господи.

Глеб стоял рядом и молчал. Молодец. Хоть где-то человек учился.

Павел сделал шаг вперёд.

— Ася, мы аккуратно. Правда.

Вадик кивнул. Вадик был худой, с усами и в строительной жилетке. Пахло от него табаком и штукатуркой.

— Я лестницы знаю, — сказал он. — Я тут ремонт делал.

— Вы ремонт делали в подъезде? — спросила Ася.

— Нет. У Ларисы на третьем. Но лестницы видел.

Глеб тихо отвернулся. Плечи дрогнули. Ася бы тоже засмеялась, если бы не хотела одновременно кричать.

— Мам, нет.

— Ася, не устраивай сцену в подъезде.

— Я? Сцену?

— Люди пришли помочь.

— Я их не звала.

— Я звала.

— Вот именно.

Марина Сергеевна побледнела.

— Ты хочешь сказать, что мне надо было ничего не делать?

— Иногда да.

— Сидеть и ждать, пока ты там сама?

— Да.

— После всего?

Вот это “после всего” было их семейной кнопкой. После всего — значит после аварии, после больницы, после реанимации, после ночей, когда мать сидела на пластиковом стуле и слушала аппараты, после месяцев, когда Ася заново училась пересаживаться, одеваться, терпеть чужие руки, жить в теле, которое больше не подчинялось старым договорённостям. После всего мать получила вечный пропуск в Асину жизнь. И каждый раз, когда Ася пыталась закрыть дверь, мать доставала этот пропуск, даже если сама себе в этом не признавалась.

— Мам, — сказала Ася тихо. — После всего я всё ещё жива.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты всё время ведёшь себя так, будто я выжила временно.

Павел опустил глаза. Вадик стал рассматривать батарею. Глеб смотрел в сторону лифта. Подъезд стал слишком маленьким для этой фразы.

Марина Сергеевна пошатнулась чуть-чуть. Не телом. Лицом.

— Я боюсь, — сказала она.

— Я тоже.

— Тогда зачем ты едешь?

— Потому что бояться дома и бояться в дороге — не одно и то же.

Мать прижала сумку к себе. Сумка была старая, коричневая, с потёртыми ручками. Эту сумку Ася помнила с больницы. В ней мать носила документы, воду, сменные носки, влажные салфетки, зарядки, печенье, лекарства, какие-то бесконечные справки. Сумка была их семейным чёрным ящиком. Если бы её открыть и высыпать всё на пол, оттуда, наверное, вывалились бы не вещи, а годы.

— Ты с ним едешь, — сказала мать, глядя на Глеба.

— Возможно.

— Ты знаешь его один день.

— Да.

— Он чужой.

— Все сначала чужие.

— Не философствуй.

— Я не философствую. Я пытаюсь жить.

— Жить можно осторожно.

— Нет. Осторожно можно не умереть.

Марина Сергеевна закрыла глаза. Глеб сделал шаг назад, будто хотел стать частью стены. Павел кашлянул.

— Может, мы всё-таки поднимем, а вы дома поговорите?

Ася посмотрела на него. Он сказал это не со злости. Ему правда было неловко. Он хотел закончить сцену. Люди не любят чужую боль в подъездах. Она пахнет сильнее кошачьего лотка.

— Павел, спасибо, — сказала Ася. — Но нет.

— А как?

Глеб достал телефон.

— Я позвоню Серёге. У нас стул.

Марина Сергеевна резко повернулась к нему.

— Вы не будете командовать.

— Я и не командую.

— Это моя дочь.

— Я заметил.

— Тогда ведите себя соответственно.

Глеб посмотрел на неё устало.

— Марина Сергеевна, соответственно чему? Вашему страху? Моему плохому характеру? Её позвоночнику? Уточните, а то у нас тут много начальства.

— Не смейте.

— Мам, — сказала Ася.

— Нет, Ася. Я не позволю какому-то водителю разговаривать со мной так.

Глеб кивнул.

— Вы правы. Не позволите. Я заткнулся.

И действительно заткнулся. Это было грубо, но честнее, чем любое “простите, я не хотел”. Марина Сергеевна стояла, дышала тяжело. У Аси вдруг заболело где-то под грудиной. Не спина. Не плечо. Старое место, где жила любовь к матери и злость на неё, спаянные так плотно, что хирург бы отказался.

— Мам, — сказала Ася. — Я поеду.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

— Ты не справишься.

Фраза вышла у матери слишком быстро. Как будто давно ждала. И сразу после неё Марина Сергеевна сама испугалась. Прикрыла рот рукой, но было поздно. Слова уже лежали на лестничной площадке. Голые, некрасивые.

Ася почувствовала, как всё внутри стало ровным. Опасно ровным.

— Вот, — сказала она. — Спасибо.

— Я не это хотела сказать.

— Это.

— Нет.

— Мам, я понимаю. Ты думаешь, что я не справлюсь. Поэтому ты всё время рядом. Поэтому звонишь. Поэтому собираешь соседей. Поэтому покупаешь ботинки, шарфы, таблетки, батончики, пледы. Потому что если я сама — я не справлюсь.

— Я хочу, чтобы тебе было легче.

— Мне не легче. Мне теснее.

Марина Сергеевна заплакала без звука. Слёзы просто появились и пошли по лицу, как вода по стеклу. Она не всхлипывала, не закрывалась платком. Стояла посреди подъезда, маленькая, седая у висков, в кардигане, с больничной сумкой у ног. В этот момент Ася почти сдалась. Почти сказала: “Ладно, не поеду”. Почти вернулась в прежнюю жизнь, где мать спит спокойнее, а она злится тише.

Но за спиной стоял Глеб. Не вмешивался. Не спасал. Просто стоял. И это почему-то помогало держаться.

— Я не могу быть твоей реабилитацией после моей аварии, — сказала Ася.

Марина Сергеевна посмотрела на неё так, будто получила удар. И, может быть, получила.

— Что?

— Ты тоже тогда сломалась. Только все смотрели на меня. А ты теперь пытаешься собрать себя через контроль надо мной. Я не могу так больше.

В подъезде никто не шевелился. Даже Вадик перестал пахнуть штукатуркой, насколько это было возможно.

Мать медленно подняла сумку.

— Я просто не хочу ещё одного звонка, — сказала она. — Ты не помнишь тот звонок. А я помню.

Ася замолчала.

— Было четыре семнадцать утра, — продолжила Марина Сергеевна. — Мне сказали: “Ваша дочь в больнице”. И ещё что-то говорили. Про состояние. Про документы. Про операцию. Я не помню. Я помню, что на кухне горел свет, чайник был тёплый, и я почему-то искала второй носок. Представляешь? Мне говорят, что ты можешь умереть, а я держу в руке твой носок. Синий. С дыркой на пятке. Я потом его не выбросила.

Ася не знала про носок. Про документы знала. Про операцию знала. Про больничный коридор — по рассказам. Про носок — нет.

Марина Сергеевна вытерла лицо ладонью.

— Он у меня в шкафу лежит. До сих пор. Дурацкий синий носок. Я иногда думаю, что если его выброшу, то соглашусь, что всё правда было. Что это не чужая жизнь. Что это с нами.

Никто ничего не сказал. Даже Глеб.

Ася сидела в коляске, и ей вдруг стало очень холодно. Не от подъезда. От того, что она впервые увидела мать не как надзирателя любви, а как женщину, которая застряла в четырёх семнадцать утра с синим носком в руке. И всё равно это не отменяло ничего. Вот в чём была подлость настоящей боли: она объясняла, но не освобождала.

— Мам, — сказала Ася. — Я правда понимаю.

— Нет.

— Понимаю. Но я не могу жить в четыре семнадцать.

Марина Сергеевна закрыла глаза. Слёзы высохли быстро, как будто внутри уже не оставалось лишней воды.

— Ты поедешь всё равно.

— Да.

— С ним.

— С командой. С проектом. С маршрутом. Не “с ним”.

— Не поправляй меня.

— Хорошо.

Пауза.

— Я хочу знать маршрут, телефоны, адреса ночёвок, номера машин, контакты фонда, график связи.

— Я дам.

— Каждый вечер звонок.

— Сообщение каждый вечер. Звонок — если есть силы и связь.

— Ася.

— Мам. Сообщение. Каждый вечер. Это мой компромисс.

Марина Сергеевна смотрела на неё долго. Потом кивнула. Не согласилась. Просто временно перестала бороться. Это были разные вещи.

— И я хочу познакомиться с ним нормально, — сказала она, не глядя на Глеба.

Глеб чуть поднял голову.

— Со мной?

— С вами. Если вы везёте мою дочь на север, я хотя бы должна знать, кто вы, кроме человека, который грубит в подъезде.

— Справедливо.

— Завтра ужин.

— Что?

— Завтра. В семь. Вы придёте.

Глеб открыл рот, закрыл. Посмотрел на Асю. Ася впервые за весь вечер почти улыбнулась.

— Мама знает лучше, — сказала она.

— Не издевайся, — сказала Марина Сергеевна.

— Я не издеваюсь. Я фиксирую исторический момент: ты не запретила, а пригласила на ужин.

— Я ещё могу передумать.

— Конечно.

Серёга приехал через двадцать минут с эвакуационным стулом и пакетом семечек. Посмотрел на всех в подъезде, на заплаканную Марину Сергеевну, на бледную Асю, на мрачного Глеба, на Павла, Вадика, сломанный лифт и бумажку управляющей компании.

— Я что, семейный праздник пропустил? — спросил он.

— Почти, — сказал Глеб.

— Жалко. Я люблю, когда люди ругаются бесплатно.

Поднимали Асю молча. Марина Сергеевна шла следом, держа плед в руках, но не накрывала. Просто несла. Павел и Вадик разошлись по квартирам с облегчением людей, которым удалось не стать свидетелями чего-то окончательного. На шестом этаже Ася пересела в коляску. Глеб отдал ей папку. Марина Сергеевна открыла дверь квартиры.

Изнутри пахло супом, лекарствами и домом, от которого Асе одновременно хотелось спрятаться и сбежать.

— Завтра в семь, — сказала мать Глебу.

— Я понял.

— Не опаздывайте.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь.

Он кивнул.

— Хорошо. Не опоздаю.

Марина Сергеевна вошла в квартиру. Ася задержалась на пороге. Глеб стоял на площадке, держа стул за ручку. Серёга уже спускался вниз и бубнил что-то про “эти ваши драмы без перекура”.

— Вы можете не приходить, — сказала Ася тихо.

Глеб посмотрел на неё.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ваша мать теперь страшнее севера.

— Она такая.

— И потому что я сказал Даше, что в субботу приду. А когда мужчина начинает выполнять обещания, его почему-то тянет продолжать. Очень опасная дорожка.

— Значит, завтра.

— Завтра.

Он начал спускаться, потом остановился.

— Ася.

— Что?

— Про четыре семнадцать. Вы нормально?

Она хотела ответить “да”. Автоматически. Красиво. Удобно. Но после всего вечера слово “нормально” выглядело как грязный пластырь.

— Нет, — сказала она.

Глеб кивнул.

— Тогда до завтра.

Он ушёл вниз. Ася въехала в квартиру. Мать стояла на кухне и наливала суп в тарелку. Руки у неё дрожали, но суп она не пролила. Вот такой была Марина Сергеевна: могла разваливаться внутри и всё равно не пролить суп.

— Ешь, — сказала она. — Остыл уже, но не совсем.

Ася сняла пальто. Папку положила на стол. На первой странице сквозь прозрачный файл виднелась линия маршрута к Белому морю. Тонкая, наглая, почти живая. Мать поставила перед ней тарелку. Села напротив. Между ними лежали ложка, хлеб, четырнадцать дней и синий носок, которого Ася никогда не видела, но теперь уже не могла забыть.

— Мам, — сказала она.

— Ешь сначала.

Ася взяла ложку. Суп был пересолен. Мать всегда пересаливала, когда нервничала. Раньше Ася злилась. Сейчас ела. Соль жгла губы, помада давно стёрлась, лифт был мёртв, маршрут начинался, а в шкафу где-то лежал синий носок с дыркой на пятке. Никаких красивых выводов из этого не получалось. Только жизнь. Упрямая, тесная, пересоленная. Но всё ещё горячая.

На следующий вечер Глеб явился в семь ноль две, с яблоками и лицом человека, которого вызвали на очную ставку. Ужин выдержали все.

После ужина мать достала блокнот. Тот самый. В клетку, с закладкой, резинкой и аккуратным почерком. Ася ненавидела этот блокнот почти нежно. В нём жила вся их жизнь: врачи, адреса, телефоны, лекарства, вызовы, доставки, размеры шин, даже расписание работы лифта, когда он ещё иногда притворялся полезным.

— Теперь маршрут, — сказала Марина Сергеевна.

Глеб посмотрел на Асю.

— У вас семейная традиция — после еды допрос?

— Только по праздникам.

Мать открыла чистую страницу.

— Фамилия, имя, отчество.

— Моё?

— Ваше.

— Глеб Андреевич Мартынов.

— Телефон.

Он продиктовал. Мать записала. Ася заметила, что Глеб диктует медленнее обычного, без раздражения. Может, потому что понял: этот блокнот — не просто контроль. Это костыль Марины Сергеевны. Некрасивый, навязчивый, но без него она пока не могла стоять.

— Номер машины.

— Мам, — сказала Ася.

— Номер машины.

Глеб продиктовал и номер. Потом данные Серёги. Потом адрес гаража. Потом примерный маршрут, насколько они сами его понимали: Петербург — Петрозаводск или сразу ночной перегон, дальше Кемь или Кандалакша, потом Умба. Они спорили над каждой точкой, потому что маршрут пока был скорее набором желаний и дыр. Мать записывала. Иногда задавала вопросы, от которых Глеб морщился, но потом признавал, что вопрос нормальный: где зарядить оборудование, где ночевать, что с аптечкой, есть ли запасное колесо, кто в фонде отвечает ночью, если что-то случится, что делать, если Ася заболеет, где ближайшие больницы по пути.

— Вы были бы хорошим диспетчером, — сказал Глеб.

— Я была медсестрой, — сказала мать.

Ася подняла глаза. Мать редко сама говорила о работе. До аварии она работала в процедурном кабинете частной клиники. После — ушла. “Временно”. Временное затянулось, как всё, что люди делают из любви и страха.

— Почему ушли? — спросил Глеб.

Мать посмотрела на него.

— Потому что после смены я должна была ехать в больницу к Асе. Потом домой. Потом снова в больницу. Потом на работу. Через два месяца я поняла, что если буду продолжать, однажды перепутаю кому-нибудь укол. Я уволилась.

— А потом не вернулись?

— Нет.

— Почему?

Мать закрыла блокнот. Пальцы легли сверху на обложку.

— Потому что дома тоже был пациент.

— Мам, — тихо сказала Ася.

Марина Сергеевна сразу поправилась:

— Я не это имела в виду.

— Это.

— Нет.

— Мам.

Опять эта яма между ними. Только что они почти сидели втроём как нормальные люди, ели картошку, записывали номера, ругались по делу. И вдруг одно слово — “пациент” — вернуло всё в больничный коридор. Ася почувствовала, как внутри поднялось знакомое: не злость даже, а усталое отвращение к роли, которую на неё снова надели.

Глеб встал.

— Я покурю у окна? — спросил он.

— У нас не курят, — сказала мать автоматически.

— Тогда просто постою в коридоре. Дам вам не убить друг друга при свидетеле.

Он вышел из кухни. Не демонстративно. Просто дал им пространство. Это было почти деликатно, хотя сделано человеком, который выглядел так, будто слово “деликатность” видел только на упаковке салфеток.

Мать села напротив Аси. В кухне стало тихо. Часы в коридоре тикали. На плите остывала кастрюля. В окне отражались две женщины: одна в коляске, вторая с блокнотом. Обе усталые. Обе упрямые. Обе хотели, чтобы другая наконец поняла, и обе плохо понимали сами.

— Я правда не хотела, — сказала Марина Сергеевна.

— Знаю.

— Но ты была пациентом. Долго.

— Была.

— А теперь ты хочешь, чтобы я сразу перестала видеть это.

— Не сразу. Но когда-нибудь.

Мать смотрела на свои руки.

— Я иногда забываю, что ты выросла.

— Мне двадцать восемь.

— Я знаю. Но у меня в голове ты то маленькая, то в больнице. Между этим как будто всё провалилось.

Ася молчала. Это было сказано тихо и без защиты. Такую правду трудно отбивать сарказмом. Она слишком худая.

— Я не хочу умирать у тебя в голове каждый день, — сказала она.

Марина Сергеевна закрыла глаза.

— Не говори так.

— А как?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.

Мать открыла глаза.

— Он мне не нравится.

— Глеб?

— Да.

— Почему?

— Потому что он не надёжный в привычном смысле.

— А в непривычном?

— В непривычном... он хотя бы не притворяется.

Ася улыбнулась.

— Это уже много.

— Для севера мало.

— Для жизни тоже. Но с чего-то надо начинать.

Марина Сергеевна достала из кармана фартука сложенный лист. Положила на стол. Это была распечатка маршрута. Ася не знала, когда мать успела её сделать. Конечно, успела. Марина Сергеевна могла за двадцать минут найти маршрут, распечатать, рассчитать расстояние, прочитать отзывы о гостиницах и умереть три раза от ужаса.

— Я посмотрела, — сказала мать. — Там далеко.

— Да.

— Там холодно.

— Мам, это не новость. Белое море не в Сочи.

— Не умничай. Я говорю серьёзно. Дороги плохие. Связь местами пропадает. В Умбе мало нормального жилья. В Кандалакше есть больница. Я записала адрес.

Она подвинула лист. На полях были пометки: “аптечка”, “зарядки”, “термос”, “запасные перчатки”, “документы”, “позвонить в фонд”, “узнать про доступность гостиницы”. Почерк ровный, тревожный.

— Ты уже всё сделала, — сказала Ася.

— Нет. Я только начала.

— Мам.

— Я не поеду с тобой, если ты об этом. Хотя хочу. Очень. Но не поеду. Я просто помогу подготовиться.

Ася смотрела на неё. Внутри что-то осторожно пошевелилось. Не прощение. До него было далеко, как до Умбы на старом микроавтобусе. Но, может быть, первый сантиметр.

— Без командования? — спросила она.

— Буду стараться.

— Это не ответ.

— Это честный ответ.

— Ладно.

Мать вдруг встала, подошла к шкафу в коридоре. Дверца скрипнула. Ася услышала, как она что-то ищет на верхней полке. Потом мать вернулась с маленьким прозрачным пакетом. Внутри лежал синий носок. Старый, детский уже почти, хотя Асе было одиннадцать, когда он пропал из обычной жизни и перешёл в музей катастрофы. На пятке действительно была дырка.

Марина Сергеевна положила пакет на стол.

— Я не знаю, зачем показываю.

Ася смотрела на носок. Глупый синий носок с катышками. Вещь, которая не должна была значить ничего. Вещь, которой не место в разговоре о маршрутах, пандусах и Белом море. И всё равно от неё стало больнее, чем от всех маминых звонков.

— Я держала его, когда мне позвонили, — сказала мать. — Потом всё время думала, что надо зашить. Потом думала, что выброшу. Потом оставила. Не знаю зачем.

— Потому что ты тоже не вышла из того утра, — сказала Ася.

Мать кивнула. Села.

— Наверное.

Глеб постучал в дверной косяк.

— Можно?

Мать быстро убрала пакет не в шкаф, а рядом с блокнотом. Не спрятала. Просто положила. Это было важно.

— Можно, — сказала она.

Глеб вошёл, будто ничего не видел. Хотя видел. Конечно, видел. Люди вроде него всё видят, просто делают вид, что смотрят на пол.

— Я пойду, — сказал он. — Завтра Даша. Потом гараж. В воскресенье, если всё не рухнет, можем выезжать.

— В воскресенье? — спросила мать.

— Рано утром. Так меньше пробок и меньше времени передумать.

— Я соберу список вещей.

— Уже собрали, — сказала Ася.

— Тогда я соберу второй. Лучше.

Глеб взял куртку.

— Спасибо за ужин.

— Приходите завтра после кино, — сказала Марина Сергеевна.

Он замер.

— Что?

— Если вы всё-таки едете в воскресенье, надо обсудить маршрут с Сергеем и фондом. И проверить аптечку. И документы.

— Марина Сергеевна, вы сейчас приглашаете меня второй раз?

— Не обольщайтесь. Я проверяю риски.

— Так спокойнее.

— Нет. Но полезнее.

Глеб посмотрел на Асю. У неё было такое же лицо, как у него: лёгкий шок, немного смеха, немного страха. Мать, кажется, начинала не запрещать маршрут, а входить в него. Это было пугающе. Но, может быть, правильно. Некоторые люди, если их не пустить в дверь, всю жизнь будут ломиться в окна. Проще дать им стул на кухне и блокнот.

— Хорошо, — сказал Глеб. — После кино заеду. Но без ужина.

— Это не вам решать, — сказала мать.

— Я уже понял, что в этом доме многое не мне решать.

— Вы быстро учитесь.

Он обулся в прихожей. На площадке снова было холодно. Ася выехала проводить его до двери. Лифт за спиной мёртво молчал. Бумажка от управляющей компании слегка отклеилась углом.

— Завтра не опаздывайте к дочери, — сказала Ася.

— Не опоздаю.

— Это важно.

— Я понял.

— Правда поняли?

Он посмотрел на неё. Не обиделся.

— Да. Правда.

Пауза.

— Вы нормально после носка? — спросил он тихо.

— Вы всё видели?

— Я стоял в коридоре, не в другой жизни.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Хороший ответ.

— Чем?

— Не врёт.

Он пошёл вниз по лестнице. Потом остановился на пролёте.

— Ася.

— Что?

— Вашей матери страшно. Но она не глупая.

— Я знаю.

— Это хуже.

— Да.

Он спустился. Дверь подъезда хлопнула через минуту. Ася осталась на площадке перед мёртвым лифтом. В квартире мать мыла посуду. Вода шумела ровно, домашне, почти мирно. На столе лежали блокнот, карта, пакет с синим носком и лист фонда с печатью. Четыре предмета, из которых почему-то начиналась дорога.