Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2)

– Что происходит? – спросил Звягинцев, пятясь к выходу.

– Он нервничает, – ответил Радаслав. – Вы ему не нравитесь.

– Аномалия не может нервничать, – возразил профессор, но голос его слегка дрогнул. – У аномалии нет нервной системы.

– А у домового есть, – парировал мальчик.

Плафон завертелся быстрее. Лампа замигала. С потолка посыпалась штукатурка – прямо на лысину профессора.

– Прекратите! – закричал он, отряхиваясь. – Это возмутительно! Я буду жаловаться!

– Кому? – поинтересовался Громов, с интересом наблюдая за происходящим. – У нас тут, знаете ли, режим секретности. Выше вас только звёзды и пара генералов из ГРУ.

Звягинцев открыл рот, закрыл, потом резко развернулся и вышел из бункера, бормоча что-то про «недостоверные данные» и «непрофессиональный подход».

Ассистенты побежали за ним, роняя блокноты.

Когда дверь захлопнулась, «Самоварчик» успокоился. Плафон перестал вращаться. Свет стал ровным. И из угла донёсся звук, подозрительно похожий на довольное урчание.

– Кажется, – сказала Августа, – он их выгнал.

– Ага, – кивнул Радаслав. – он сказал, что такие люди ему не нужны. Они слишком холодные. От них веет цифрами.

– А от нас? – спросила Варвара Прокопьевна.

Мальчик улыбнулся.

– От вас веет домом. Он это чувствует.

Громов вздохнул. Посмотрел на часы. Потом на бумаги, которые оставила комиссия.

– Значит, так, – сказал он решительно. – через три дня они вернутся. И нам нужно что-то им предъявить. Что-то, что нельзя будет объяснить голограммой или галлюцинацией.

– Например? – спросила Августа.

Громов задумался.

– Не знаю. Но если сущность правда всё понимает, может, она согласится на пару экспериментов? В конце концов, у неё же есть чувство юмора. Может, она сможет… ну, не знаю… материализовать что-нибудь стойкое? Например, табуретку?

– Табуретку? – переспросила Августа.

– Да. Табуретку. С ножками. Чтобы можно было поставить в кабинет и сказать: «Вот, товарищи академики, это вам подарок от аномалии. Садитесь».

– А она сядет? – с сомнением спросила Варвара Прокопьевна.

– Табуретка? – уточнил Громов.

– Аномалия.

Громов задумался.

– А чёрт его знает. Но попробовать стоит.

«Самоварчик» мигнул три раза. Потом ещё один.

– Он согласен, – перевёл Радаслав. – Но предупреждает: табуретка будет не простая.

– А какая? – насторожилась Августа.

– С секретом.

– Каким?

Мальчик пожал плечами.

– Не говорит. Говорит, что сюрприз должен быть сюрпризом. Иначе это уже не сюрприз, а отчёт.

Ксенофонт как раз вышел из мастерской к ним, вытирая руки ветошью. Услышав последние слова, он хмыкнул:

– Если сущность материализует табуретку, я лично отполирую её до блеска и поставлю в красный угол. А если ещё и чертежи набросает – вообще рай. Августа фыркнула, но в глазах её мелькнула знакомая теплота. Даже когда мир полнится необъяснимым, Ксенофонт оставался тем, кто переводит чудеса в разряд «надо только разобраться».

Августа посмотрела на Громова. Громов посмотрел на Варвару Прокопьевну. Варвара Прокопьевна поправила фартук и сказала:

– Ну что ж. Будет табуретка. Главное, чтобы не пищала.

– А если будет? – поинтересовался Радаслав.

– Тогда хотя бы в такт, по музыкальному так что бы…

И все, кроме сущности, засмеялись. А «Самоварчик» засветился ровным, теплым светом – как настоящий домовой, который нашёл дом.

Глава 8. Эксперимент с последствиями

На следующее утро Громов явился в бункер с чертежами. Это были не просто чертежи – это были чертежи, распечатанные на гербовой бумаге, с грифом «Секретно» и подписью какого-то полковника, которого, по словам Громова, «пришлось убеждать тремя бутылками коньяка и обещанием личной аудиенции у сущности».

– Вот, – торжественно объявил генерал, разворачивая бумагу на столе. – Табуретка. Стандартная. Армейского образца. Согласно ГОСТ 11593-76.

Громов бросил быстрый взгляд в сторону, где за пультом управления сидела Жоржетта. Она уже разворачивала свой планшет, готовясь фиксировать данные, но на мгновение их взгляды встретились, и Громов чуть заметно улыбнулся. Жоржетта ответила коротким кивком – они понимали друг друга без слов, особенно когда дело касалось работы. Впрочем, сейчас её мысли, он знал, были не только о табуретке: о сыне, что с няней, их Ефимушка, и Жоржетта каждые полчаса украдкой проверяла телефон – не прислали ли новую фотографию. Материнство не отпускало её ни на минуту, даже когда она рассуждала о квантовых флуктуациях.

– Семьдесят шестого года? – удивилась Августа, разглядывая чертёж, где каждая ножка была выверена до миллиметра. – Она что, старше меня?

– Стандарт есть стандарт, – назидательно поднял палец Громов. – Табуретка должна быть устойчивой, надёжной и выдерживать нагрузку до ста пятидесяти килограммов. Это вам не какое-то там барокко.

Августа слушала Громова вполуха. Краем глаза она заметила, как из мастерской вышел Ксенофонт, и, не сказав ни слова, встал у неё за спиной, положив руку ей на плечо. Тёплая, надёжная ладонь – она узнала бы её из тысячи. Как и на протяжении всех 23 лет вместе, когда (если собирался только) мир рушился, Ксенофонт точно так же молча вставал за её спиной. Теперь мир не рушился, а всего лишь пытался материализовать табуретку из ниоткуда – но привычка осталась. Августюша чуть подалась назад, чувствуя его плечо, и улыбнулась про себя: с этим человеком даже квантовые аномалии казались решаемой задачей.

– А если она выдержит, ну, двести? – поинтересовался Радаслав, сидящий на полу и подкармливающий «Самоварчика» крошками от печенья. – Он же может.

Августа перевела взгляд на сына. Радаслав сидел на полу, скрестив ноги, и сосредоточенно крошил печенье, глядя на сущность с таким серьёзным выражением, какое бывает только у детей, которые уже поняли про жизнь чуть больше, чем следовало бы в их возрасте. Он был светловолосым, как она, но упрямую складку между бровями и манеру задумчиво хмыкать явно унаследовал от Ксенофонта. Августа поймала себя на мысли, что гордится им – и что уверенна в нем, как и в себе самой. Особенно сейчас, когда «Самоварчик» начал пульсировать, словно прислушиваясь к словам мальчика.

Сущность согласно мигнула – раз, другой, третий, словно подмигивая.

– Двести не надо, – отрезал Громов. – Нам нужны верифицируемые параметры. Если табуретка выдержит сто пятьдесят – это научный факт. Если двести – это уже художественный свист.

Варвара Прокопьевна, которая всё это время молча стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, обернулась:

– А может, не табуретку? Может, попросить его стол накрыть? У меня как раз борщ поспел. Представляете: комиссия приходит, а тут – скатерть-самобранка. Вот это я понимаю, результат.

– Борщ – не экспертный показатель, – вздохнул Громов. – Борщ можно сварить. А табуретку из воздуха – нельзя. Во всяком случае, я очень надеюсь, что нельзя.

Августа посмотрела в угол, где «Самоварчик» переливался золотистыми оттенками, словно раздумывая над предложением. Она смотрела на сущность и чувствовала – не умом, а всем своим существом. Это был тот самый дар, который она так и не научилась объяснять словами, но который ни разу её не подвёл. Августа была медиумом не в том смысле, в каком это слово любят в жёлтых газетах. Она просто чувствовала мир чуть тоньше других – слышала то, что не говорилось вслух, видела то, что пряталось за углами реальности. Именно поэтому она первой поняла, что «Самоварчик» не просто аномалия. Что он живой. Что у него есть душа – или что-то очень на неё похожее. И сейчас, глядя на его золотистое мерцание, она ощущала, как он колеблется: не потому, что не может, а потому, что боится ошибиться и разочаровать их.

– А ты как думаешь? – спросила она, обращаясь к сущности. – Справишься?

В комнате повисла тишина. Даже Варвара Прокопьевна перестала мешать борщ. Все уставились на мерцающий сгусток света, который вдруг начал… пульсировать, который всё находящиеся в комнате, давно видели, не все сразу, постепенно, но уже давненько – все его видели… Он пульсировал. Медленно. Ритмично. Словно сердцебиение.

– Он думает, – сказал Радаслав. – Ему нужно время, чтобы понять, что такое табуретка. Он никогда её не видел.

– Как это – не видел? – опешил Громов. – Табуретка – это… ну, табуретка. На которой сидят.

– Он живёт в щели, – напомнил мальчик. – В щелях табуреток не бывает. Там только пыль и иногда монетки.

– Логично, – неожиданно согласилась Августа. – Для него табуретка – абстракция. Как для нас – пятое измерение.

– Я бы с пятым измерением не сидел, – проворчал Громов. – Спина заболит.

«Самоварчик» мигнул ярче. Потом ещё раз. И вдруг в центре комнаты начал формироваться силуэт. Сначала это было просто пятно – дрожащее, полупрозрачное, словно сгустившийся туман. Потом пятно обрело форму: четыре ножки, сиденье, спинка.

– Минуточку, – сказал Громов, вглядываясь. – А почему со спинкой? Я же просил табуретку. Табуретка – это без спинки. А это – стул.

– Он решил, что так удобнее, – пожал плечами Радаслав.

Стул материализовался полностью. Он был деревянным, тёплого медового оттенка, с резными ножками и мягким сиденьем, обтянутым тканью в цветочек. Самый обычный деревенский стул – из тех, что стоят на кухнях у бабушек, пахнут деревом и воспоминаниями.

– Очень мило, – оценила Варвара Прокопьевна. – Прямо как у моей тётки в Тамбове.

– Это не табуретка! – возмутился Громов. – Я просил табуретку! Армейского образца!

– Армейские табуретки неудобные!? – сказал Радаслав. – Он считает, что вы заслуживаете удобства.

Громов открыл рот, закрыл, потом подошёл к стулу и осторожно сел. Стул не скрипнул. Не шатнулся. Он стоял твёрдо, как вкопанный, словно простоял здесь всю свою деревянную жизнь.

– Удобно, – признал генерал. – Чёрт возьми, очень удобно. Спина не болит. Даже настроение поднялось.

– Он ещё и настроение поднимает, – заметила Августа. – Целый стул, а не просто мебель.

Варвара Прокопьевна подошла, пощупала обивку, понюхала.

– Пахнет лаком и… – она замялась. – Ванилью. Стул пахнет ванилью.

– Может, он просто печенье ел, – предположил Громов, но без особой уверенности.

– А ты попробуй его сдвинуть, – предложил Радаслав.

Громов попытался сдвинуть стул. Стул не двигался. Он стоял так, будто его приклеили к полу. Генерал нажал сильнее – ноль реакции.

– Тяжёлый, – констатировал он. – Очень тяжёлый.

– Он не тяжёлый, – поправил мальчик. – Он решил, что будет стоять здесь. Пока кто-нибудь не попросит его подвинуться.

– А если я сейчас громко попрошу?

– Попробуйте.

Громов прокашлялся и сказал командным голосом:

– Стул! Ко мне!

Стул не сдвинулся.

– Он реагирует исключительно на вежливость, – пояснил Радаслав. – И на чувства. Если вы его попросите с любовью – он придёт.

Громов посмотрел на стул. Потом на Августу. Потом снова на стул.

– Я генерал Российской армии!!! – сказал он с достоинством. – Я не буду просить стул с любовью. Я лучше прикажу.

– Приказывайте, – пожал плечами мальчик.

Громов приказал. Стул не шевельнулся. Громов попросил. Стул не шевельнулся. Громов произнёс: «Пожалуйста, дорогой стульчик, будь так любезен, подойди ко мне» – и стул плавно, грациозно скользнул к нему по полу, остановившись ровно в тот момент, когда генерал уже собирался сесть, но передумал и чуть не рухнул на пол.

– Всё, – сказал он, выпрямляясь. – Я понял. У нас теперь живая мебель. Что дальше? Сапоги-скороходы?

– А что, хорошая идея, – задумчиво протянула Варвара Прокопьевна.

– Нет! – хором закричали Августа и Громов.

Громов обернулся к Жоржетте, и она, оторвавшись от планшета, коротко улыбнулась ему. Их связь была тоньше, ближе, острее всего на свете – они встретились ещё в академии, когда оба мечтали перевернуть науку, и с тех пор не расставались. Даже Ефимушка, появившийся около почти уже двух лет назад, не разлучил их, а только сделал команду крепче. Жоржетта, несмотря на недосып и вечный список дел, ни за что не променяла бы эту жизнь: работу, мужа, сына и странную, нелепую, но такую родную компанию людей, собравшихся вокруг светящегося чуда в углу. Она поймала взгляд Августы и подмигнула ей – подруги, они прошли через столько, что никакая аномалия не могла их напугать. Разве что заставить смеяться до слёз – и то в хорошем смысле. «Самоварчик» весело замигал, и в углу, рядом с его основным местом обитания, зацвел ещё один одуванчик. Маленький, пушистый, но на этот раз – в горшке. Которого до этого там не было.

– Горшок он тоже материализовал? – спросила Августа.

– Нет, – ответил Радаслав. – Горшок он взял из подсобки. Просто переместил.

– Украл?

– Позаимствовал.

Варвара Прокопьевна вздохнула и пошла доваривать борщ, бормоча под нос:

– Сначала табуретка, потом горшок. А через неделю он начнёт телевизор переключать без пульта. Вот тогда и поговорим о научных результатах.

А стул остался стоять посреди комнаты. Тёплый. Удобный. Ванильный.

И где-то там, в щелях реальности, «Самоварчик» впервые за своё существование почувствовал, что его поняли. И что он может ответить тем же.

Августа подошла к стулу и провела рукой по тёплой, гладкой поверхности. Она чувствовала – стул был доволен. Так же, как была довольна вся их небольшая, нелепая, но невероятно родная команда. За спиной Ксенофонт уже обсуждал с Громовым, сколько веса выдержит новая конструкция, Варвара Прокопьевна звала всех пробовать борщ, а Радаслав сидел на полу и шептался с «Самоварчиком» на языке, который понимали только они двое. Жоржетта, отложив планшет, украдкой смотрела на экран телефона – там, в свежем сообщении от няни, спал Ефимушка, раскинув руки и сжимая во сне плюшевого мишку. Августюша поймала её взгляд, и они обе улыбнулись – понимая, что настоящая магия не в одуванчиках и стульях. Настоящая магия была прямо здесь, в этой комнате, среди людей, которые стали друг другу больше чем семьёй.

Глава 9. Высокая комиссия

Они прибыли во вторник, ровно в 10:00, как и было запланировано. Три чёрных автомобиля, четыре человека в строгих костюмах и одна женщина в очках с такой толстой оправой, что создавалось впечатление, будто она смотрит на мир через иллюминатор подводной лодки.

– Профессор Знаменская, – представилась женщина, протягивая Августе руку с идеальным маникюром. – Доктор физико-математических наук. Специалист по аномальным полям.

– Августа Петровна, – ответила Августа, чувствуя, как её ладонь сжимают с силой профессионального борца. – Специалист по… ну, по всему остальному.

– Остальное нас не интересует, – отрезала профессор и прошла внутрь бункера, даже не взглянув на охранника, который пытался проверить её пропуск.

Следом за ней вошли трое мужчин. Первый – лысый, с бородкой и взглядом человека, который привык, что его боятся. Второй – молодой, в очках с подсветкой, которые явно что-то записывали. Третий – пожилой, с папкой под мышкой и выражением лица «я здесь случайно, вообще-то я занимаюсь бабочками».

Громов встретил делегацию в коридоре, вытянувшись по струнке. Ещё бы – комиссия была из Москвы, из самого Академического комитета по пара-нормальным явлениям, который, по слухам, финансировался из бюджета, о существовании которого даже министры не все знали.

– Рад приветствовать, – начал генерал, но профессор Знаменская перебила его, даже не замедлив шага…

– Где объект?

– В лаборатории, – ответил Громов, слегка сбитый с толку. – Но мы называем его «Самоварчиком».

– «Самоварчик»? – переспросил лысый с бородкой. – Это кодовое название?

– Ну… это скорее домашнее, – признался генерал.

– Домашнее, говорите, – усмехнулась Знаменская. – А у вас, генерал, вообще всё семейное? Я слышала, ваша супруга – та самая Жоржетта, подруга Августы Иосифовны, тоже тут с вами работает? Прямо все тут – товарищи, друзья и братья-сестры…

Громов слегка поправил китель, но улыбнулся:

– Да, Жоржетта. Она сейчас с сыном нашим, Ефимушкой. Ему всего год и семь месяцев. Конечно, жена вся в работе, но сына любит безумно. Правда, вахта здесь почти круглосуточная, так что малыш теперь с нами и няней – Екатериной Семёновной. Она за ним присматривает, пока мы тут колдуем с «Самоварчиком».

– С няней? – удивилась профессор. – Вы прямо детский сад в бункере устроили?

– А что делать, – развёл руками Громов. – Семья – это главное. Особенно для меня и, в частности, для «Самоварчика»: дружба нашей команды бесценна.

Знаменская остановилась и обернулась. Её взгляд был таким, что Громов на мгновение почувствовал себя провинившимся курсантом.

– Домашнее? – переспросила она. – Генерал, у нас тут не зоопарк. У нас научный объект федерального значения. «Самоварчик» – это звучит так, будто вы собираетесь пить чай.

– Вообще-то да, – раздался голос Варвары Прокопьевны из глубины коридора. Она вышла с подносом, на котором стояли чашки и вазочка с печеньем. – Чай будете? У меня есть барбарисовый, иван-чай и классический «Ахмад». А печенье – «Юбилейное», как вы любите.

Знаменская посмотрела на поднос так, будто ей предложили жареного таракана.

– Мы здесь не чай пить приехали.

– А зря, – спокойно ответила Варвара Прокопьевна. – Объект лучше реагирует, когда вокруг пахнет едой. Он вообще общительный становится после печенья.

– Она права, – тихо добавил Радаслав, высовываясь из-за спины Августы. – Он любит, когда угощают. Но только если искренне.

Знаменская посмотрела на мальчика. Потом на Августу. Потом снова на мальчика.

– Кто это?

– Мой сын, – ответила Августа. – Он… эм… находит с объектом общий язык.

– Ребёнок? – уточнил лысый. – Вы привлекли к работе с объектом федерального значения ребёнка?

– Он сам привлёкся?! – пожала плечами Августа. – Мы не звали.

– Сколько ему? – спросила она строго, будто возраст был нарушением протокола.

– Тринадцать, – ответила Августа, положив руку на плечо сыну. – И он действительно чувствует «Самоварчика» лучше любого прибора. Я, как медиум, могу подтвердить: у Радаслава редкий дар эмпатии, усиленный полем.

– Медиум? – переспросил лысый с бородкой, подняв бровь.

– Профессиональный, – спокойно ответила Августа. – С должным чувствованием мира. Но поверьте, это не мешает науке, а помогает.

Знаменская сделала пометку в блокноте, но промолчала.

Они вошли в лабораторию, где последние два дня всё было подготовлено к визиту комиссии: приборы откалиброваны, стулья расставлены, даже пыль протёрта (хотя Варвара Прокопьевна утверждала, что это «Самоварчик» сам решил навести порядок, когда узнал, что придут гости).

«Самоварчик» мерцал в углу, переливаясь мягким янтарным светом. Он как будто притих, прислушиваясь к новым людям. К их запахам. К их эмоциям.

– Визуальный контакт установлен. – сказал молодой человек с очками, нажимая что-то на своём устройстве. – Фиксирую поле. Интенсивность – средняя. Стабильность – высокая. Это… впечатляет.

Молодой человек видел «Самоварчик», как еле уловимое изменение пустоты воздух. Жестом указал всей комиссии на него.

– Не спешите с выводами, – осадила его Знаменская. Она подошла к «Самоварчику» ближе, чем кто-либо из комиссии, и уставилась на него сквозь свои мощные очки. – Объект, представьтесь.

Она его не видела, а лишь угадывала.

Тишина.

– Объект, – повторила она громче, – назовите свои параметры.

«Самоварчик» мигнул. Раз, другой. А потом в комнате что-то произошло. Сначала просто дрогнули стены – мелкая вибрация, которую можно было списать на проезжающий грузовик. Потом замигали лампы. А затем стул, на который никто не садился, вдруг сам собой отъехал от стола на полметра.

– Это он так здоровается, – пояснила Августа. – Ну, или проверяет, кто тут главный.

– Он не может «здороваться», – возразил лысый. – Это квантовая флуктуация поля. У него нет воли.

– А это не квантовая флуктуация, – сказал Радаслав. – Это обида.

– Что?

– Он обиделся, – повторил мальчик. – Вы назвали его «объектом». А он не объект. Он – «Самоварчик».

Знаменская сняла очки и посмотрела на Радаслава с таким выражением, будто перед ней стоял говорящий муравей.

– Молодой человек, – начала она ледяным тоном, – я занимаюсь аномальными полями двадцать пять лет. И я не позволю ребёнку указывать мне, как называть объект исследования.

– Вы не верите, что он живой? – спросил Радаслав.

– Я верю в данные, – отрезала Знаменская. – А данные показывают, что это – полевая структура, способная к резонансному взаимодействию с определёнными типами мозговой активности. Никакой личности. Никакой воли. Только физика.

В этот момент люстра под потолком качнулась. Сильно. Так, что все невольно подняли головы. А потом в углу, за спиной Знаменской, материализовалось изображение: расплывчатый, но узнаваемый силуэт. Он напоминал человека, который сидит, подперев голову рукой, и смотрит с осуждением. С явным осуждением.

– Это… – начал лысый, но не закончил.

– Он показывает, что он думает о ваших словах, – перевел Радаслав.

– Он не может «думать»! – воскликнула Знаменская, но в её голосе впервые проскользнула неуверенность.

«Самоварчик» моргнул ярче, и изображение сменилось: теперь оно показывало чайник. Обычный заварочный чайник. Но чайник не просто стоял – он закипал, из носика шёл пар, и этот пар складывался в буквы. В буквы, которые складывались в слово.

«ГОСТ».

– Он что, издевается? – спросил молодой человек с очками, невольно улыбнувшись.

– Не может быть, – прошептала Знаменская, поправляя очки. – Это программированная реакция. Кто-то из персонала подстроил.

Ксенофонт подошёл к ней и мягко сказал:

– Профессор, никто ничего не подстраивал. Он просто показывает вам, что он умнее, чем вы думаете. И что ему не нравится, когда его называют объектом.

– А как ему нравится? – спросил вдруг пожилой мужчина, который молчал всё это время.

– «Самоварчик», – ответил Радаслав. – Или «товарищ». Он не привередливый.

Знаменская снова надела очки, глубоко вздохнула и произнесла таким тоном, будто делала одолжение вселенной.

– Хорошо. «Самоварчик». Продемонстрируйте, пожалуйста, способность к материализации физического объекта. Если вам, конечно, не трудно.

В её голосе звучала саркастическая вежливость, которая должна была подчеркнуть абсурдность происходящего. Но «Самоварчик», кажется, воспринял её слова буквально.

Он мигнул – и на столе перед комиссией появилась чашка. Самая обычная чашка. С блюдцем. С ложкой. И с чаем внутри.

Горячим.

С паром.

Знаменская уставилась на чашку так, будто та могла укусить.

– Этого не может быть, – сказала она.