Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2)

– В прямом, – Громов развернул один из рисунков. Это был набросок, сделанный Радаславом накануне. На нём был изображён бункер – но не обычный, а прозрачный, со всех сторон пронизанный тонкими линиями. В центре сидел «Самоварчик» – круглое золотистое пятно. И вокруг него – несколько фигур.

– Кто это? – спросила Августа, разглядывая фигуры.

– Мы, – ответил Громов. – Только в рентгеновском спектре. Радаслав, объясни.

– Я просто нарисовал, что вижу, – мальчик пожал плечами. – Вы все светитесь. По-разному. Мама – зелёным, когда волнуется. Вы, Громов, – синим, когда думаете. А Варвара Прокопьевна – красным, как печка.

– Это аура, – благоговейно сказала Жоржетта. – Он видит ауру. И сущность он видит, как… как сгусток энергии, расположенный на пересечении силовых линий пространства.

– А я вижу просто пятно! – с досадой сказала Августа.

– Ты видишь «швы», – поправил Радаслав. – Это другое. Ты видишь конструкцию. А я вижу, кто внутри.

– Ксенофонт бы сказал, что мы с тобой два разных прибора, – усмехнулась Августа, вспомнив супруга-инженера. – Один измеряет напряжение, другой – силу тока. А вместе цепь замыкают. – Она осеклась, заметив, как Жоржетта вновь уткнулась в телефон. На экране мелькнул курносый Ефимушка, за ней – смущённый Громов, который, видимо, тоже скучал по сыну. – Как у вас с няней? – тихо спросила Августа.

– Нормально, – Жоржетта убрала телефон и поправила очки чересчур бодрым жестом. – Ефим привыкает. Ерофей Петрович на подхвате, когда вырывается из штаба. Только я почти не вижу, как он растёт. Каждый день новая улыбка – а я её в экране ловлю.

В углу «Самоварчик» мягко дрогнул, словно разделяя её тоску.

Августа помолчала, переваривая информацию. Потом подошла к плите, где Варвара Прокопьевна жарила блины.

– Варвара Прокопьевна, – тихо сказала она. – А вы когда-нибудь видели домовых?

Старушка замерла с лопаткой в руке. Потом медленно обернулась.

– А ты думаешь, почему меня сюда позвали? – спросила она. – Не потому, что я хорошо пирожки пеку. Хотя пеку я хорошо, это факт. А потому, что я их видела. И не раз.

– И какие они?

– Разные, – Варвара Прокопьевна перевернула блин. – Есть домовые-хозяйственники. Они любят порядок. Если в доме чистота – они довольны, если бардак – могут и пошуметь. Есть домовые-защитники. Они оберегают дом от беды. Чувствуют, когда кто-то с плохими мыслями приходит. А есть… – она замолчала.

– Какие? – не удержалась Августа.

– Подвальные. Те, что в подвалах живут и в щелях. Они не всегда добрые. Скорее, равнодушные. Им всё равно, что происходит наверху. Они просто есть. И если их потревожить… могут и разозлиться.

– А наш?

– Наш не подвальный, – твёрдо сказала Варвара Прокопьевна. – Наш – защитник. Я сразу поняла. Он же нас уже оберегает. Иначе почему ни одна система в бункере не сбоит? Почему у всех, кто здесь работает, давление в норме и настроение хорошее? Кроме тех случаев, когда учёные из Москвы приезжают, но это уже не он – это люди.

Августа задумалась. Действительно – за всё время работы с «Самоварчиком» никто не заболел, не поссорился, даже Громов стал реже употреблять военные термины. А вчера, когда она упала в обморок, её накрыли пледом, который взялся неизвестно откуда – в комнате отдыха таких не было.

– Он заботится!? – сказала она вслух.

– А то, – кивнула старушка. – Он же домовой. А домовой – это душа дома. Если дом есть – есть и душа. А если душа есть – она хочет, чтобы в доме было хорошо.

Августа посмотрела на золотистое марево в соседней комнате. «Самоварчик» мирно пульсировал, и в его свечении ей почудилось что-то знакомое. Что-то, похожее на улыбку.

– Ладно, – сказала она, решительно вставая. – Хватит гадать. Будем проверять.

– Что проверять? – насторожился Громов.

– Гипотезу, – ответила Августа. – Если он – домовой, значит, он реагирует на чувства. А если реагирует на чувства – значит, их нужно выражать правильно. Не как на кормёжке, а как… как в гостях у бабушки.

– Предлагаете сделать из бункера коммуналку? – скептически поинтересовался Громов.

– Нет! – улыбнулась Августа. – Предлагаю провести эксперимент. Чисто научный. Мы будем… разговаривать с ним. По-человечески. Не отчёты читать, не показания снимать. А просто говорить.

– О чём? – спросила Жоржетта.

– О жизни. – ответила Августа. – О погоде. О том, что нас волнует. О всём, что приходит в голову. Главное – искренне.

Громов хотел возразить, что это ненаучно, вовсе не системно и собственно попахивает шаманством. Но вспомнил вчерашний обморок Августы, рисунки Радаслава и нетронутый пирожок, который так никто и не съел.

– Хорошо, – сказал он. – Но с одним условием: всё записываем. Каждую минуту. Каждое слово. Анализ потом будет.

– Договорились, – кивнула Августа.

Она подошла к «Самоварчику». Села на пол, скрестив ноги. Рядом пристроился Радаслав. Немного поодаль встали Громов с папкой, Жоржетта с диктофоном и Варвара Прокопьевна с блинчиками на тарелке – на всякий случай.

– Привет, – сказала Августа, глядя на золотистое свечение. – Меня зовут Августа. Это Радаслав. А это наши коллеги. Мы не знаем, кто ты и откуда взялся. Но мы знаем, что ты есть. И мы хотим с тобой дружить.

«Самоварчик» мигнул. Один. Два. Три раза подряд – как будто кивнул.

– Ему нравится – сказал Радаслав. – Он говорит, что тоже хочет дружить. Только не знает, как. Потому что он никогда не дружил с людьми.

– С кем же он дружил раньше? – спросила Августа.

Мальчик закрыл глаза, прислушиваясь. Потом открыл.

– Он говорит, что раньше он был… частью дома. Просто дома. Не людьми, а домом. Дома не дружат. Дома просто стоят.

– А теперь?

– А теперь он хочет научиться.

Августа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха – от осознания. Перед ней сидела не просто сущность. Перед ней был кто-то, кто впервые за своё существование захотел контакта. По-настоящему. Не потому, что его заставили, не потому, что так надо, а потому что решил сам.

– Ну что ж?! – сказала она, протягивая руку к свечению. – Давай учиться вместе.

«Самоварчик» полыхнул теплом. Таким сильным, что Августа на мгновение забыла, где находится. Ей показалось, что она стоит на веранде старого деревенского дома, пахнет яблоками и сеном, а солнце садится за горизонт. И кто-то рядом – невидимый, но родной – говорит ей: «Не бойся. Все хорошо. Мы в безопасности. Я здесь».

Она открыла глаза. В руке у неё оказалось яблоко. Зелёное, свежее, с капельками росы на боку.

– Где… – начала она.

– Он тебе дал?! – сказал Радаслав. – Это подарок.

Варвара Прокопьевна перекрестилась. Жоржетта забыла нажать кнопку на диктофоне. Громов медленно опустил папку и сказал единственное, что мог сказать в такой ситуации:

– Этого не может быть. Мы в бункере на глубине пятнадцати метров. Яблоки здесь не растут.

– Значит, теперь растут, – ответила Августа и откусила кусочек.

Яблоко было сладким. И пахло домом. Настоящим домом – тем, которого у неё не было уже много лет.

«Самоварчик» довольно засветился. А Радаслав улыбнулся и сказал:

– Он говорит, что это только начало.

И все почему-то поверили.

Августа погладила яблоко и вдруг представила, как расскажет об этом вечером Ксенофонту. Как он рассмеётся – сначала недоверчиво, а потом с той тёплой хрипотцой, от которой у неё до сих пор подкашиваются колени. А потом, когда она пришлёт фото яблока, скажет: «Ну вот, теперь у тебя и яблоня подземная завелась. Скоро будем сидр варить прямо в бункере». И от этой мысли на душе стало легко.

Рядом Жоржетта, спрятав телефон в карман халата, подошла ближе к свечению и вдруг, стесняясь, прошептала:

– А ты можешь… показать мне Ефимушку? Просто чтобы я знала, что у него всё хорошо, пока меня нет…

«Самоварчик» не ответил словами, но золотистый свет мягко обвил её плечи, и Жоржетта, всхлипнув, закрыла глаза. Сквозь её слёзы проступила улыбка – самая искренняя за эту неделю.

Громов крякнул, на мгновение утратив военную выправку, и положил ладонь жене на плечо. Августа увидела, как он сжал руку чуть крепче, чем обычно. Даже генералы умеют быть нежными, когда никто не смотрит.

Глава 6. Невербалика для начинающих домоводов

С того самого момента, как в руке Августы оказалось яблоко, выращенное без участия почвы, солнца и здравого смысла, в бункере наступила эпоха, которую Громов впоследствии назвал «Периодом методического помешательства». Хотя, строго говоря, помешательство началось раньше – когда кто-то додумался кормить неведомую сущность печеньем «Юбилейное», но в прейскуранте военных расходов такая графа не предусматривалась.

Громов, Ерофей Петрович, супруг её подруги Жоржетты, высокий, сутулый, с вечно взъерошенными волосами и блокнотом под мышкой, он уже давно перестал быть просто начальником проекта, превратившись в домашнее прозвище «наш генерал от метафизики». Жоржетта, хоть и носила фамилию мужа, в душе оставалась всё той же девчонкой, с которой Августюша когда-то делила сначала стул в детском саду возле окна, а потом и парту в школе. Громов искренне считал себя главным скептиком, но стоило Жоржетте шепнуть ему на ухо новую гипотезу – и он уже стоял с банкой печенья перед «Самоварчиком» или чертил схемы на обоях.

Наутро шестого дня Августа проснулась с ощущением, что за ней наблюдают. Не то чтобы кто-то стоял рядом и дышал в затылок – просто мир вокруг стал чуточку более… внимательным. Лампочка мерцала ровно тогда, когда Августа моргала. Вода в кране текла с лёгким акцентом, как будто извинялась, что не чай. Даже собственное отражение в зеркале слегка запаздывало за движениями – на долю секунды, но достаточно, чтобы заметить, если ты не слеп, как крот, и не занят подсчётом государственных дотаций.

– Мам, – Радаслав сидел на диване, скрестив ноги, и смотрел на стену. – Он просит, чтобы ты не боялась.

– Я не боюсь, – автоматически ответила Августа, с ужасом понимая, что врёт. Боялась она. И не просто боялась – боялась так, что поджилки тряслись ритмичнее, чем метроном у Громова на совещаниях.

– Ты боишься, – спокойно возразил мальчик. – Но это нормально. Он говорит, что первые несколько тысяч лет он тоже всего боялся. А потом привык.

– Он что, помнит несколько тысяч лет? – Августа поперхнулась чаем.

– Нет. Он чувствует. Время – это же не линия, говорит он, а слоёный пирог. Просто люди видят только один слой.

Августа поставила кружку. У неё появилось стойкое ощущение, что её собственный сын только что процитировал буддийского монаха, которого подселили в тело 13-летнего мальчика, и это уже не мальчик, а мужчина – с отцовской хмуростью и материнской тягой к непонятному. Но, с другой стороны, когда твоя жизнь превращается в иллюстрированное пособие «Как не надо обращаться с метафизическими сущностями», удивляться чему-либо становится делом неблагодарным.

Ксенофонт, её супруг и главный инженер проекта бункер, сейчас торчал где-то в соседнем отсеке, возясь с системой вентиляции. «Дышать должно быть вкусно», – говорил он, меняя фильтры, и Августа каждый раз мысленно улыбалась этой странной формулировке. Она подумала: хорошо бы сейчас, как раньше, заглянуть к нему в мастерскую, обнять, уткнуться носом в пропахшее мазутом плечо. Но делать нечего – с сущностями разбираться ей, а с приборами – ему.

– Ладно, – сказала она, решительно выдыхая. – Раз он такой умный, пусть научит меня видеть то, что видишь ты.

Радаслав нахмурился. Закрыл глаза. Открыл.

– Он говорит, что этому нельзя научить. Это можно только почувствовать. Как учить рыбу летать – бесполезно, если рыба не хочет становиться птицей.

– Я не рыба, – обиделась Августа.

– Ты человек, – серьёзно сказал мальчик. – Это почти то же самое. Люди не умеют видеть то, что не хотят видеть. А хотят они только то, что понимают. Ты не понимаешь «Самоварчика», поэтому не видишь его настоящим.

– Я его вижу! – возразила Августа. – Вон он, сияет в углу, как новогодняя гирлянда.

– Ты видишь его свечение, – терпеливо объяснил Радаслав. – А я вижу его самого. Это как разница между фотографией человека и самим человеком. Фотография – это просто отпечаток. А человек – это… он.

Августа задумалась. Вспомнила, как вчера, разглядывая «швы» реальности, она видела не просто полосы – она видела, как мир склеен кусками. Как будто кто-то собрал пазл, но не стал закрашивать швы. И вот теперь, глядя на «Самоварчика», она поняла, что видит не сущность, а её проекцию. Как тень на стене.

– А если я закрою глаза? – спросила она.

– Попробуй.

Августа закрыла глаза. Сначала – темнота. Потом – лёгкое покалывание в висках. Потом – ощущение, что перед ней кто-то есть. Не просто «кто-то» – а кто-то конкретный. С характером. С настроением. С историей.

– Привет, – сказала она мысленно.

И – о, чудо – ей ответили. Не словами. Скорее, образами. Тёплый дом. Запах блинов. Детский смех. И что-то ещё – что-то древнее, дремучее, как лес, где под каждой корягой прячется сказка.

Августа открыла глаза и обнаружила, что стоит посреди комнаты, а вокруг неё выстроились все участники эксперимента. Варвара Прокопьевна держала скалку наизготовку. Громов пытался нашарить кобуру, но кобура была пуста – пистолет лежал дома, в тумбочке, и мирно ждал, когда его переквалифицируют в сувенир. Жоржетта вздохнула, оторвалась от приборов и поправила наушники, но одновременно с этим покосилась на планшет: там, в папке «Ефим. детство», лежало свежее фото их сына. (Жоржетта, вся в работе, на миг почувствовала, как редкие вечера, когда она сама читает сыну сказку, становятся драгоценнее любых научных открытий.) Жоржетта уверенно продолжила, волнительно записывать показания приборов, которые внезапно сошли с ума и показывали температуру, влажность и давление, будто находились на берегу моря, а не в бункере на глубине пятнадцати метров.

– Августюша, ты в порядке? – спросил Громов голосом человека, который уже устал удивляться, но профессия обязывает.

– В полном, – ответила Августа. – Я только что поговорила с домовым. Он сказал, что у нас сегодня будет хорошая погода.

– Откуда он знает?

– Он её сделает.

В комнате повисла пауза. Потом «Самоварчик» засветился ярче, и в воздухе запахло свежескошенной травой. Через мгновение – буквально из ниоткуда – в углу материализовался одуванчик. Настоящий, с пушистой головкой, готовой разлететься от любого дуновения.

– Я… – начал Громов.

– Не надо, – перебила Варвара Прокопьевна. – Не надо ничего говорить. Просто примите как факт. Мы теперь живём в мире, где сущность из щели выращивает цветы под землёй. Если это не чудо, то я – английская королева.

– Вы – Варвара Прокопьевна! – напомнил Громов.

– Вот именно. Английская королева так печь блины не умеет. Так что я знаю, о чём говорю.

Августа подошла к одуванчику. Наклонилась. Подула. Пушинки взлетели в воздух и, покружившись, исчезли, оставив после себя лёгкий аромат лета.

– Знаешь, – сказала она, обращаясь к золотистому свечению. – А ты, оказывается, романтик.

«Самоварчик» мигнул три раза подряд.

– Он говорит, что да, – перевёл Радаслав. – Но просил никому не рассказывать. А то репутация пострадает.

– Какая репутация? – удивилась Августа.

– Домового, который, по вашему пониманию, шкафы двигает и посуду бьёт, – серьёзно ответил мальчик. – Он говорит, что в его кругу это считается солидно.

Громов открыл рот, закрыл, потом достал блокнот и написал: «Пункт 5.2.14: Сущность имеет чувство юмора. Возможно, развитое. Возможно, старше человечества. Рекомендуется не шутить про печенье – обидчиво». Рядом с блокнотом, в нагрудном кармане, лежала мятая фотография: Жоржетта с Ефимушкой на руках, и оба смеются. Громов мельком взглянул на неё и снова уткнулся в записи. Домашний уют и бункерные тайны переплелись так, что теперь без ежедневного звонка няне он не мог сосредоточиться на измерениях.

– Ладно, – сказала Августа, хлопая в ладоши. – Хватит философии. У нас график кормления, научные задачи и, если я не ошибаюсь, сегодня пятница. А по пятницам у нас – вареники.

Варвара Прокопьевна одобрительно крякнула. «Самоварчик» засветился ровным, уютным светом. А Радаслав – маленький, серьёзный, с глазами, которые видели больше, чем полагается видеть 13-летнему мальчику – улыбнулся и сказал:

– Он согласен.

И на том порешили.

Августа ещё долго стояла у одуванчика, размышляя о том, что мир, оказывается, гораздо сложнее, чем думают те, кто привык измерять всё в попугаях и километрах. Где-то наверху шёл дождь. Солдаты на посту мёрзли. А внизу, в бункере, под звуки шипящего масла и тихое свечение неведомой сущности, начиналось что-то новое.

Что-то, что нельзя было назвать иначе, чем – дом.

Глава 7. Прибытие апостолов от науки

Утро седьмого дня началось с того, что Громов лично побрился двумя лезвиями, надел парадный китель, который пылился в шкафу со времён последней инспекции из Генштаба, и построил личный состав в коридоре.

Жоржетта, его жена и бессменный научный сотрудник проекта, стояла чуть поодаль, поправляя очки и поглядывая на планшет – там, среди рабочих файлов, лежала свежая фотография их полуторагодовалого сына Ефимушки. Мальчишка остался наверху с няней, и Жоржетта уже мысленно составляла список дел на вечер: покормить, почитать сказку, уложить. Работа кипела, но материнское сердце тикало в такт домашним заботам. Ведь не важно, что этот дом в бункере, дом там – где твои родные и любимые люди…

– Товарищи! – объявил он голосом человека, готовящегося к расстрелу. – Сегодня к нам прибывает комиссия из Москвы. Академическая. Требования: не курить, не материться, не показывать сущность без специального разрешения.

– А если она сама покажется? – поинтересовалась Варвара Прокопьевна, вытирая руки о фартук.

– Тогда делать вид, что так и было запланировано, – мрачно ответил Громов. – У нас есть документы. Подписанные. Задним числом.

Августа, стоявшая в углу с кружкой остывшего чая, чувствовала себя так, будто её сейчас поведут на экзамен, к которому она не готовилась, но который нельзя провалить, потому что от него зависит жизнь – не её, конечно, а той золотистой штуки в углу, которая уже неделю питалась печеньем и тёплыми воспоминаниями.

Августа покосилась на дверь мастерской, откуда доносился привычный гул вентиляции. Ксенофонт, её муж, главный инженер проекта бункер, с утра возился с системой отопления и, судя по звукам, уже успел чем-то восхититься и чем-то возмутиться. Она улыбнулась про себя – даже в разгар кризиса Ксенофонт оставался человеком, который сначала чинит, а потом спрашивает, что случилось. Рядом с ним, уткнувшись в книгу, сидел Радаслав. Тринадцать лет, уже почти взрослый – но всё ещё её мальчик, с той же упрямой складкой между бровями, которую Августюша узнавала в зеркале каждое утро.

– А что они хотят? – спросила она.

– Сухих цифр, – вздохнул Громов. – Научных данных. Графиков. Диаграмм. Всего того, что наша сущность, – он покосился в угол, где «Самоварчик» мирно пульсировал, излучая лёгкое тепло, – принципиально не производит.

– Она производит одуванчики, – заметил Радаслав, не отрываясь от книги. – И запах блинов. Это разве не данные?

– Это, – Громов поморщился, – не-оцифровываемые феномены. Академики любят то, что можно потрогать, измерить и вставить в диссертацию. Одуванчик из ниоткуда – это хорошо для газетной заметки, но плохо для отчёта перед министерством.

Ровно в десять утра ворота бункера открылись, и внутрь вошла делегация, напоминающая похоронную процессию, только с портфелями вместо венков. Впереди шёл мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который никогда не улыбался, потому что считал улыбку непроизводительной тратой калорий. За ним – трое ассистентов, все в очках, с блокнотами и выражением лиц, которое ясно говорило: «Мы вам не верим, но нам за это платят».

– Профессор Звягинцев, – представился главный, не протягивая руки. – Руководитель экспертной группы по аномальным феноменам. Где объект?

– Вон, – махнул рукой Громов. – сияет, так говорят, те – кто видят его. Но видят его не все.

Профессор Звягинцев посмотрел в угол, где «Самоварчик» при виде гостей слегка потускнел – ровно настолько, чтобы стало понятно: он их не одобряет, но профессор ничего не заметил, лишь лёгкое, так сказать: вуаль прозрачного дрогнула – в его картине происходящего. Профессор его не видел, как и его ассистенты.

– Интересно, – сказал профессор тоном, каким обычно говорят «отвратительно». – Светится. А что ещё?

– Он… – начала Августа, но её перебил один из ассистентов:

– Зафиксировано электромагнитное излучение в диапазоне 0.3–0.7 микрон. Температура вокруг объекта на два градуса выше фона. Влажность – в норме. Никаких отклонений, кроме визуального.

– Визуальное – не отклонение, – отрезал Звягинцев. – Это может быть голограмма. Или проектор. Или коллективная галлюцинация. Мне нужны доказательства, что объект влияет на материальный мир.

– Он вырастил одуванчик! – сказал Радаслав.

Все посмотрели на мальчика. Потом на пол, где вчера был одуванчик. Одуванчика не было.

– Испарился, – констатировал ассистент с ноткой злорадства. – Как и предполагалось. Временная флуктуация.

– Он не испарился, – спокойно сказал Радаслав. – он просто ушёл. Ему здесь не понравилось.

– Кому? – уточнил профессор.

– Одуванчику.

Звягинцев посмотрел на Громова. Громов пожал плечами с выражением лица, которое означало: «Я тут собственно случайно, я просто военный».

За спиной Громова, незаметно выглядывая из-за приборов, Жоржетта делала пометки в журнале, одновременно отправляя быструю смс-ку няне: «Как Ефим? Ел? Спал? Целую». Ответ пришёл через секунду: «Всё хорошо. Съел кашу. Спит с мишкой. Ждёт маму». Жоржетта вздохнула и вернулась к наблюдению за комиссией, чувствуя, как где-то внутри теплится привычная смесь гордости за работу и тоски по сыну.

– Ладно, – сказал профессор, доставая из портфеля папку с гербовой печатью. – Проведём стандартные тесты. Замеры. Пробы. Через три дня я предоставлю заключение. Если объект – природная аномалия, мы заберём его в Москву для дальнейших исследований. Если – артефакт, опечатаем до выяснения обстоятельств.

– А если – домовой? – спросила Варвара Прокопьевна, скрестив руки на груди.

Профессор Звягинцев посмотрел на неё с выражением лица, которое ясно говорило: «Вы кто вообще?»

– Домовых, – сказал он ледяным тоном, – не существует. Есть неклассифицированные квантовые состояния материи.

– Ага, – кивнула Варвара Прокопьевна. – А печенье они тоже кушают в рамках квантового состояния?

– Что? – не понял профессор.

– Кормим мы его, – пояснила Варвара Прокопьевна. – Печеньем. «Юбилейное». На молоке. Иногда вареники.

Ассистенты переглянулись. Один из них быстро записал в блокноте: «Субъекты утверждают, что объект потребляет пищевые продукты. Вероятно, психосоматический эффект».

– Печенье, – повторил профессор медленно, как будто пробовал слово на вкус. – Вы кормите аномалию печеньем.

– А вы бы чем кормили? – огрызнулась Варвара Прокопьевна. – Борщом?

В этот момент «Самоварчик», до этого тихо мерцавший, вдруг резко вспыхнул. Свет стал ярче, воздух задрожал, и – совершенно внезапно – плафон на потолке начал медленно вращаться против часовой стрелки. Команда из Москвы увидела вращание плафона и дрожание воздуха.