Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2)

– Он… – молодой человек на секунду замялся, прислушиваясь к чему-то внутри себя, – он говорит, что ему не просто мёд понравился. А то, что Варвара Прокопьевна его берегла. Двадцать лет. Для кого-то важного. Для внуков, наверное.

Варвара Прокопьевна охнула и прижала руку к груди.

– Господи, – прошептала она. – А ведь правда. Я его берегла для Сашеньки, внучки моей. Для её свадьбы.

– Он понял! – сказала Августа, чувствуя, как у неё самой начинает щипать в глазах. – Он понял, что это был подарок. От сердца.

– Мы кормим его любовью, – тихо сказала Жоржетна. – Не просто эмоциями. Любовью. Временем. Памятью.

Громов медленно отложил ручку.

– Значит, – сказал он, и голос его звучал непривычно мягко, – нам нужен не ГОСТ? А… что-то другое?

– Нам нужна кулинарная книга, – улыбнулась сквозь слёзы Варвара Прокопьевна. – Для домового. С рецептами из самого сердца.

В дверях показался Ксенофонт – с планшетом в руках и масляным пятном на щеке.

– Я всё слышал … – сказал он, подходя к столу. – Мёд, значит. А я как раз пришёл сказать, что датчики зашкалило. Температура в серверной поднялась на пять градусов, а энергопотребление выросло на двадцать процентов. – Он перевёл взгляд на золотистое свечение. – Сытый, довольный и греет помещение. Экономичнее газового котла.

Августа звонко (и так как-то тепло по-детски) рассмеялась – впервые за всё утро.

– Ксенофонт, ты даже из меж-пространственной сущности умудряешься извлечь инженерную пользу.

– А что? – пожал плечами её супруг. – Если он будет так реагировать на хорошие воспоминания, мы сможем отапливать бункер его энтузиазмом. Надо только подобрать правильное меню.

– Я бы сказала, – улыбнулась Августа, глядя на свою странную, свою волшебную семью, собравшуюся вокруг золотистого света, – что меню у нас будет знатное.

«Самоварчик» в углу мягко засветился тёплым, медовым светом.

Казалось, он был согласен.

Глава 3. ГОСТ на печенье для сущности

Утро следующего дня началось с того, что Генерал Громов явился в бункер вновь с папкой, толщина которой могла соперничать с бронеплитой БТР-80.

За столом уже собиралась странная волшебная семья Августы: Варвара Прокопьевна – бабушка-целительница от мира духов; Жоржетта – её подруга и главный научный аналитик проекта; Громов, Ерофей Петрович – генерал-метролог, муж Жоржетты, превративший изучение аномалии в создание всеобъемлющего ГОСТа; и сам Радаслав, тринадцатилетний сын Августы, её тихий ангел-хранитель с даром, который она до сих пор не решалась назвать телепатией. И, конечно, она сама – Августа Иосифовна, бывший финансист-экономист, а ныне ответственная за это всё, включая собственного мужа, главного инженера Ксенофонта, который в этот момент, наверное, копался в серверных стойках, обеспечивая светом и теплом их безумные эксперименты.

– Товарищи, – объявил он, водружая папку на стол, за которым Августа пыталась допить свой утренний кофе до того, как он превратится в холодный компот из реальности и абсурда, – я разработал проект нормативной документации.

Жоржетта подавилась чаем, слушая своего супруга. Варвара Прокопьевна, которая как раз раскладывала на столе свои травяные сборы, замерла с пучком зверобоя в руке. Радаслав, сидевший на полу и рисовавший что-то в альбоме, поднял голову с выражением лица, которое бывает только у детей, когда взрослые говорят что-то очень глупое, но они слишком вежливы, чтобы это сказать.

– Нормативной документации? – переспросила Августа, чувствуя, как её голос приобретает ту самую интонацию, с которой она раньше разговаривала с бухгалтерами, пытавшимися объяснить ей, что творческий отпуск не облагается налогом.

– Именно, – Громов раскрыл папку и водрузил на нос очки. – Первый раздел: «Положение о порядке взаимодействия с не-идентифицированными метафизическими объектами. Стандарты кормления».

– Кормления?! – повторила Августа.

– Термин рабочий! – невозмутимо ответил Генерал. – В окончательной редакции будет называться «Энерго-информационное обеспечение объекта».

– Господи … – выдохнула Варвара Прокопьевна. Выдохнула она это слово не как богохульство, а как просьбу о спасении.

– Итак! – Громов перелистнул страницу. – Пункт первый: «Кормление объекта производится трижды в сутки. Утреннее кормление – с 06:00 до 07:00. Дневное – с 13:00 до 14:00. Вечернее – с 20:00 до 21:00».

– А если он захочет ночью перекусить? – спросил Радаслав.

Генерал строго посмотрел на мальчика поверх очков. Посмотрел – и задумался. На его лице появилось выражение человека, который впервые столкнулся с тем, что его стройную теорию может опровергнуть 13-летний ребёнок.

– Ночное кормление… – медленно проговорил он, – не предусмотрено распорядком.

– А он говорит, что хочет, – пожал плечами Радаслав.

Все одновременно повернулись к углу, где мерцал «Самоварчик». Свечение его было ровным, спокойным, но в нём угадывалось что-то вроде… нетерпения? Ожидания?

– Он… разговаривает с тобой? – спросила Августа у сына, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Не словами, – Радаслав нахмурился, подбирая слова. – Просто я знаю. Вот как знаешь, что хочешь есть, даже если тебя не спрашивают.

– Пункт первый, – решительно сказал Громов, делая пометку в папке, – дополнить: «Кормление по требованию объекта. По согласованию с ответственным лицом».

– Каким ответственным лицом? – поинтересовалась Августа.

– Вами! – Громов посмотрел на неё строго. – Вы назначены старшим по кормлению.

– Я? – Августа почувствовала, что её карьера, которая и так была странной, достигла новой высоты абсурда. – Я старший по кормлению сущности?

– А кто же ещё? – резонно заметила Варвара Прокопьевна. – Вы тут главная по чудесам. Я – по рецептам. Жоржетта – по приборам. Радаслав – по переводу. Генерал – по бумажкам. Всё по уму.

– По штатному расписанию, – поправил Громов. И добавил, чуть мягче: – Я тут подумал… Варвара Прокопьевна права. С метафизикой на «ура» не пройдёшь. Нужна система. Но система должна учитывать специфику.

– Специфику, – повторила Августа. – Вы про то, что мы кормим непонятно что непонятно чем в непонятно каких количествах?

– Именно, – кивнул Громов, не заметив иронии. – Поэтому второй раздел: «Классификация эмоциональных стимулов по категориям».

Он перевернул страницу, и Августа увидела таблицу. Красиво расчерченную, с графами, с подзаголовками. Выглядело это как меню ресторана для инопланетян.

– Категория «А»: положительные эмоции, – зачитал Громов. – Подкатегории: радость, умиротворение, благодарность, умиление, ностальгия. Рекомендуемая дозировка: от 15 до 30 минут непрерывной трансляции. Категория «B»: нейтральные эмоции. Размышления, созерцание, сосредоточенность. Рекомендуемая дозировка: не более 20 минут, возможна потеря интереса объекта. Категория «C»: отрицательные эмоции. Печаль, тоска, страх. Применять только в исследовательских целях, строго под наблюдением.

– А где про любовь? – спросила Варвара Прокопьевна.

– Про что? – не понял Громов.

– Про любовь, – повторила старушка. – Вы вчера видели, как он реагировал на мой мёд. Это же не просто ностальгия была. Это любовь. К бабушке, к дому, к памяти.

Громов замер, ручка зависла над бумагой.

– Любовь… – медленно проговорил он. – Это не эмоция. Это… сложное чувство. Многосоставное.

– А вы не усложняйте, – посоветовала Варвара Прокопьевна. – Любовь – она и есть любовь. Не надо её на подкатегории делить. А то, пока разберёшь, что там за подкатегория, сущность с голоду помрёт.

– Сущности не умирают с голоду, – возразил Громов. – Они… угасают.

– Тем более, – кивнула старушка.

Августа посмотрела на «Самоварчика». Свечение его было ровным, но она готова была поклясться, что сущность веселится. Над ними. Над этим дурацким ГОСТом, над таблицами, над попытками измерить неизмеримое.

«Самоварчик» как будто ждал – что дальше? Чем ещё его удивят эти странные люди, которые пытаются накормить его документами?

– Хорошо, – сказала Августа, чувствуя, что если она сейчас не вмешается, то Громов начнёт классифицировать поцелуи по шкале от одного до десяти, – давайте попробуем так. Мы составим меню. На неделю. Каждый день – новая эмоция. Записываем реакцию. Потом анализируем.

– Системно. – одобрительно кивнул Громов.

– Вкусно. – добавила Варвара Прокопьевна.

– Научно. – вздохнула Жоржетта, которая уже открывала новый файл в планшете.

– Странно. – закончил Радаслав, не отрываясь от рисунка.

Августа посмотрела на своего сына. Он рисовал «Самоварчика». Но не так, как видела она – золотистое пятно в углу. Он рисовал его как… как живое существо. С глазами. С руками. С улыбкой.

– Это он так видит? – тихо спросила Августюша у Радаслава.

– Не знаю, – мальчик пожал плечами. – Я просто рисую, как чувствую. Он добрый, мам. Правда. Он не хочет нам зла.

– А чего он хочет? – спросила Августюша, чувствуя, что ответ может изменить всё.

– Он хочет, чтобы его поняли, – просто сказал Радаслав. – Как все.

В комнате повисла тишина. «Самоварчик» в углу пульсировал ровно, тепло, уютно.

– Значит так! – решительно объявила Варвара Прокопьевна, вставая. – Первым пунктом нашего меню будет «Бабушкины пироги с капустой». Это категория «Ностальгия плюс Любовь». Готовить буду я. Память свежая, только вчера вспоминала.

– А дозировка? – спросил Громов, всё ещё с ручкой наготове.

– Дозировка?! – Варвара Прокопьевна посмотрела на него с материнской строгостью, – … будет такой: сколько съест. А если не наестся – добавку дадим. Вы же своих солдат по расписанию не кормите? Когда надо, тогда и кормите.

Громов хотел возразить, но вспомнил, что солдат действительно кормят по расписанию, и это расписание – святое. Но с другой стороны, сущность – не солдат. Или солдат? Метафизический солдат? Он задумался и записал в папке:

«Пункт 4. Объём кормления определяется объектом. Добавка – по требованию».

– Прогресс! – прокомментировала Жоржетта.

– Эволюция! – поправил Радаслав.

– Бюрократия! – вздохнула Августа.

– Жизнь! – подвела итог Варвара Прокопьевна и полезла в свою бездонную сумку за новым пучком трав.

А в углу мягко засветился «Самоварчик». Казалось, он одобрял. Или смеялся. С этим ГОСТом на эмоции нужно было ещё разбираться.

Но это уже будет завтра.

Глава 4. Разговор без слов

На четвёртый день эксперимента Августа поняла две вещи. Первая: её сын общается с метафизической сущностью эффективнее, чем весь коллектив учёных, военных и бабушек вместе взятых. Вторая: она сама начинает видеть то, чего видеть не должна, и это пугает её куда сильнее, чем золотистое пятно в углу бункера.

Всё началось с утреннего «кормления» по новому расписанию. Варвара Прокопьевна принесла свежеиспечённые пирожки с капустой – пахло так, что даже Громов, который к тому моменту уже тридцать лет не ел ничего домашнего с названием «от бабушки», нервно сглотнул и поправил воротничок.

Августа украдкой посмотрела на Громовых. Ерофей Петрович был, как всегда, собран, подтянут и полностью поглощён своей таблицей категорий. А вот Жоржетта, его жена, украдкой смотрела в телефон на заставку с фото их годовалого сынишки Ефимушки, которого из-за этой почти что круглосуточной вахты в бункере она видела в основном через экран, оставляя на нянь. Августюша с нежностью подумала о Ксенофонте, своем супруге, который, в отличие от Громова, вряд ли составил бы ГОСТ по кормлению аномалии, а просто принёс бы самовар и начал с ней разговаривать по-дружески, но мы все – славу богу – разные, и всем надо – разное. Радаслав, её тринадцатилетний сын, наблюдал за этой картиной взрослой суеты с тихим пониманием, которое в нём прорезалось вместе с даром. Интересная такая вот двойная коллаборация6 первая – коллаборация состава их волшебной семьи, вторая – коллаборация волнений и дара кувертанта.

– Категория «А», подкатегория «Ностальгия плюс Любовь», – объявил он, сверяясь с папкой. – Приступайте.

Августа подошла к «Самоварчику» с пирожком на тарелке. Сущность мягко замерцала, но реакции не последовало. Пирожок остался лежать нетронутым. Свечение не изменилось.

– Может, не нравится? – предположила Жоржетта, поправляя очки.

– Не может быть?! – обиделась Варвара Прокопьевна. – Это пирожки по рецепту моей прабабки. Они даже покойников поднимали.

– А сущностей? – уточнил Громов.

– А сущностей тем более! – твёрдо ответила старушка.

«Самоварчик» молчал. Точнее, не молчал – он светился ровным золотым светом, но в этом свечении не было ни голода, ни интереса. Было что-то вроде… ожидания.

И тут Радаслав, который всё это время сидел в углу и рисовал (недаром же окончил уже 4 года художественной школы «Волшебный крандаш»), поднял голову.

– Он не хочет пирожок. – сказал мальчик просто. – Он хочет, чтобы мама рассказала, как пахло у бабушки в деревне.

Августюш замерла.

– Откуда ты…

– Он показывает … – Радаслав пожал плечами. – Он не словами показывает. Он… как будто картинки в голову кладёт.

– Какие картинки? – голос Августы сел.

– Дом. Старый. Дощатый пол. Печка. Запах молока и яблок, – Радаслав зажмурился, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – И ты маленькая. Сидишь на лавке. Дед тебе яблоко даёт.

У Августы подкосились ноги. Она села на ближайший стул, чувствуя, как мир вокруг становится зыбким, как желе.

– Я никогда тебе не рассказывала про деда, – прошептала она. – Ты не мог знать.

– Он показал … – повторил Радаслав. – Он хочет, чтобы ты вспомнила. Тогда ему станет теплее.

– Так! – вмешался Громов, который чувствовал себя уверенно только в ситуациях, поддающихся классификации, – это что, телепатия? Передача информации от не-сущего субъекта ребёнку? Надо записать.

– Записывайте. – машинально сказала Августа, чувствуя, как в груди разрастается странное тепло, не имеющее отношения к физике.

Она закрыла глаза и вспомнила. Дед Петро, бабунька Катюша. Веранда. Яблоневый сад за окном. Пыльные лучи солнца, пробивающиеся сквозь занавески. И она, маленькая, с книжкой на коленях, и дед напротив, читает газету, и пахнет яблоками, и тихо, и хорошо, и весь мир – в этой комнате, и ничего больше не нужно.

«Самоварчик» полыхнул. Ярко. Тепло. Так, что даже лампочки в бункере мигнули.

– Ест, – констатировала Варвара Прокопьевна с удовлетворением. – С аппетитом ест.

– Ничего не ест. – возразил Громов, глядя на нетронутый пирожок. – Никаких изменений материальной базы не наблюдается.

– А вы не на материальную базу смотрите. – посоветовала старушка. – Вы на душу смотрите.

Громов хотел возразить, что душа не является единицей измерения, но вовремя прикусил язык – за три дня работы с сущностью он усвоил, что некоторые законы лучше не проверять на прочность.

Тем временем «Самоварчик» продолжал светиться. Августа открыла глаза и увидела… странное. В углу, где обычно висело золотистое марево, проступили контуры. Смазанные, нечёткие, но контуры. Будто кто-то набросал карандашом рисунок поверх воздуха.

– Вы это видите? – шёпотом спросила она.

– Что именно? – не поняла Жоржетта.

– Контуры. Там. Как будто… – Августа замолчала, подбирая слова. – Как будто он пытается принять форму.

Все уставились в угол. Громов протёр очки. Жоржетта прищурилась. Варвара Прокопьевна перекрестилась по старой памяти.

– Я ничего не вижу … – сказал Громов. – Обычное свечение.

– И я, – подтвердила Жоржетта.

– А я вижу, – неожиданно сказал Радаслав. – Только не то, что мама. Я вижу лицо. Старое. С бородой. Доброе.

– Домовой! – выдохнула Варвара Прокопьевна. – Истинный домовой.

Августа смотрела на контуры и чувствовала, как что-то в её сознании смещается, перестраивается, открывает новые двери. Мир вокруг стал тоньше. Она видела не просто стены бункера – она видела их структуру, слои бетона, арматуру внутри, и сквозь них – пульсирующую паутину чего-то, что было старше бетона, старше бункера, старше всего, что построили люди.

– Мам, – голос Радаслава донёсся как сквозь вату, – у тебя кровь из носа пошла.

Августа машинально провела рукой по лицу. Пальцы стали красными. И в этот момент она поняла, что видит ещё кое-что – «швы». Тонкие линии, расходящиеся по всему помещению, как трещины на старом фарфоре. Швы реальности. Места, где мир сшит из разных кусков, и эта сшивка видна, если знать, куда смотреть.

– Я, кажется, вижу то, чего нет на самом деле. Или етсь?! – спокойно сказала Августа и потеряла сознание.

Очнулась она на диване в комнате отдыха. Над ней склонились три лица: встревоженное Радаслава, озабоченное Варвары Прокопьевны и испуганное Жоржетты. Громов стоял в дверях с аптечкой в руках, напоминая памятник «Неизвестному санитару».

– Что случилось? – спросила Августа, чувствуя, что в носу ватный тампон.

– Августюша, ты упала в обморок, – доложил Громов. – Предположительно, от перенапряжения нервной системы.

– Я видела «швы», если можно так выразится– сказала Августа. – Швы реальности.

Громов замер. Жоржетта открыла рот и забыла его закрыть. Варвара Прокопьевна одобрительно кивнула, как будто услышала, что внучка закончила музыкальную школу.

– Это опять то самое? – осторожно спросил Громов. – Которое мы не можем зафиксировать приборами?

– Которое вы не можете зафиксировать приборами, – подтвердила Августа. – Но оно есть. Я видела. Комната собрана из кусков. Как лоскутное одеяло. И «Самоварчик» сидит на одном из швов.

– На стыке реальностей, – благоговейно прошептала Жоржетта. – Это же… это же…

– Страшно! – закончила за неё Августа. – Это страшно. Потому что если реальность – это одеяло, то кто его сшил? И что будет, если шов разойдётся?

В комнате повисла тишина.

– Мам, – тихо сказал Радаслав, – а «Самоварчик» говорит, что не надо бояться. Он говорит, что «швы» – это не страшно. Это просто… границы.

– Границы чего? – спросила Августа.

– Не знаю, – мальчик пожал плечами. – Он говорит, что ты сама поймёшь. Когда привыкнешь смотреть.

Августа закрыла глаза. Под веками всё ещё плавали очертания «швов» – тонкие линии, дрожащие на грани восприятия. Она чувствовала, что с этого момента её жизнь разделилась на «до» и «после». До того, как она увидела, как устроен мир на самом деле. И после.

– Знаете, – сказала она, открывая глаза, – когда я соглашалась на эту работу, я думала, что самое страшное – это бумажная волокита и отчёты.

– А оказалось? – спросила Варвара Прокопьевна.

– А оказалось, что самое страшное – это когда твой собственный мозг начинает видеть то, чего быть не должно. И при этом ты понимаешь, что это реально. Невидимый мир становится видимым, частично…

– Добро пожаловать, моя хорошая, в клуб! – усмехнулась старушка. – Мы тут все такие. Кто домового в щели нашёл, кто «швы» реальности видит. Главное – чай пить вовремя и пирожками не объедаться.

Громов хотел сказать, что «швы» реальности не являются предметом научного исследования, но вместо этого записал в папке: «Пункт 5. Объект обладает способностью модифицировать восприятие реальности у лиц, находящихся в зоне прямого контакта. Рекомендуется: дальнейшее наблюдение и спокойный режим».

– Спокойный режим. – повторил он вслух. – Это важно.

– Важнее некуда. – согласилась Августа, чувствуя, как в голове медленно утихает звон, а мир возвращается к своим привычным очертаниям.

Из угла донёсся мягкий, тёплый свет. «Самоварчик» одобрительно мерцал. Казалось, он был доволен, что кто-то наконец увидел то, что видел он всегда – тонкую ткань реальности, в которой все мы существуем, как мухи в янтаре, считая, что янтарь – это и есть весь мир.

И где-то на краю сознания Августа услышала не слова, но чувство – одобрение. И улыбку. Безгубую, безликую, но тёплую.

– Он улыбается! – сказал Радаслав.

– Значит, всё правильно, – ответила Варвара Прокопьевна и протянула Августе кружку с чаем.

Пирожок с капустой так и остался лежать нетронутым. Но это было уже неважно. Важно было то, что «Самоварчик» проявил часть невидимого мира для Августюши.

Глава 5. Метод кнута и пряника

На пятый день эксперимента Августа проснулась с ощущением, что её черепную коробку накануне посетили строители и забыли там часть инструментов. Голова гудела, перед глазами всё ещё плавали бледные очертания «швов», а в носу противно зудело – видимо, ватный тампон оставил память о себе.

– Доброе утро, мам, – Радаслав сидел на краю кровати и смотрел на неё с выражением, которое обычно бывает у сорокалетних профессоров, обнаруживших опечатку в диссертации. – «Самоварчик» всю ночь не спал.

– Сущности не спят, – автоматически ответила Августа, пытаясь вспомнить, кто это сказал. Кажется, Жоржетта. Или Громов. Или инструкция по эксплуатации бункера, которую ей вручили в первый день вместе с пропуском и ключами от сейфа.

Рядом в соседней комнате заворочались, там находились Громовы. Жоржетта уже не спала, а листала в телефоне свежие фотографии Ефимушки – их полуторагодовалого сына, который остался по началу дома с няней Екатериной Семёновной, а теперь с ними и няней, потому что вахта в бункере с «Самоварчиком» – была почти что круглосуточной. Августа знала, как Жоржетта переживает разлуку: каждое утро та подолгу смотрела на экран, где Ефимушка тянул ручки к маме, а она лишь гладила стекло пальцами и вздыхала. «Вся в работе, а сердце там, с Ефимушкой», – думала Августа, вспоминая своего Ксенофонта, который сейчас, наверное, возится с котлами на электростанции и шлёт ей смешные стикеры в мессенджер.

– Он не спал, потому что думал, – возразил мальчик. – Он размышлял о тебе.

– Обо мне? – Августа села, чувствуя, как хрустят позвонки. В сорок один год спать на армейском диване – сомнительное удовольствие. – И что же он обо мне думал?

– Что ты видишь неправильно. Ты смотришь на швы, как будто это трещины. А это… – Радаслав замолчал, подбирая слова. – Это как стёкла в витраже. Они соединяют разные куски, но, если убрать оправу, всё рассыплется.

Августа моргнула. В голове что-то щёлкнуло, и она вдруг поняла, что сын прав. «Швы» – не повреждения. «Швы» – это то, что держит мир в целости. Как нитки в одеяле. Без них – дыра.

– Ты у меня гений! – сказала она.

– Нет?! – серьёзно ответил Радаслав. – Просто я слушаю.

– Слушаешь?

– Его. Он же говорит всё время. Просто вы привыкли слушать ушами.

Августа посмотрела на сына с новым чувством. Почти с благоговением.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Пошли завтракать. А потом будем учиться слушать правильно.

В столовой царила атмосфера военного совета. Громов сидел во главе стола, разложив перед собой папки, схемы и – что было новым – детские рисунки. Варвара Прокопьевна колдовала над плитой, Жоржетта нервно перекладывала бумаги с места на место.

– Явка обязательна! – объявил Громов, увидев Августу. – У нас проблема. Вернее, проблема у нас была всегда, но теперь она обрела имя, отчество и размер обуви.

– В каком смысле? – Августа взяла кружку с чаем и села на против.