Как укусить вампира

– Отойдите, – сказала Дина. – Это химера.

– Ух ты, – сказал Сычёв. – Давно их не встречал. Считай, с той поры, как предыдущий маг от нас ушёл.

– Ну да, так он сам от скуки ту химеру и запустил, – ухмыльнулся Никишкин. – Ты, Зорина, не боись, мы тебя сзади прикроем.

– Отойдите и не мешайте, – шикнула Дина и скользнула из-под света фонарей к каменной стене дома.

Окна тут были высоко, только справа темнела обширная витрина – кажется, магазина готового мужского платья.

Так, по стеночке, потихоньку, Дина подошла к проулку и осторожно заглянула за угол, подсветив магическим фонариком, который загорелся по щелчку пальцев. Химера была некрупная, на неё израсходовали невесть что: собаку, рыбу, птицу какую-то, в общем то, что было под рукой у незадачливого мага. Что он хотел сказать миру, создав этакую тварь?

Да скорее всего, ничего не хотел, тренировался, поди.

– Ну, иди сюда, что ли, – поманила чудо-юдо Дина.

Химера, как последняя дворняжка, завиляла задом. Затрещала чешуя, стал понятен источник звука: на цоканье языка зверюга ответила вздыбленным загривком, но рыбья броня – отнюдь не шерсть.

– Иди, иди, жучка, – Дина похлопала по бедру, шерстяная юбка слабо шурхнула под ладонью. – Хочешь колбаски? Сычёв, вы всю ночь бутерброды ели, осталось что-нибудь?

– Не для того я себе последний бутерброд заныкал, чтобы ты, Зорина, его съела, – огорчился Сычёв.

– Давайте, это не для меня, это для тварюшки. Поймаем, покажу, как её без магии можно обезвредить.

Городовой вздохнул и полез в сумку на боку. Там, завёрнутый в кусок холстинки, у него хранился ломоть хлеба с салом. Мясные прожилочки, чесночок, прилипшие к краешку крупинки соли! Жалко было расставаться с таким-то добром!

– Пирожок с ливером потом купите, и в расчёте, – ворчливо сказал Сычёв, протягивая девушке сало, и тут химера прыгнула.

Рука с куском сала исчезла в огромной клыкастой пасти. Загнутые, острые, будто у щуки, зубы сомкнулись на запястье мужчины и тот заорал, тряся рукой.

– Ааа! Клятая химера! Она мне сейчас руку отхватит!

– Враз не отхватит, у неё пасть мелковата, – сказала Зорина. – Не дёргайтесь же! Я сейчас её сниму!

– Да, сними, Зорина, Христом-богом, – зарыдал Сычёв.

Дина подошла к химере со спины, положила руку на затылок, пальцы в белой перчатке нащупали там ямку. В неё неизвестный Зориной маг вложил «зерно истины», оно и держало части животных вместе. Выдернув с корнем, с кровью твердоватую, упругую горошинку, Дина раздавила её ногой. После этого разжать челюсти химеры было уже несложно. Да и сама тварь постепенно разваливалась на куски. От них пованивало, и Дина не завидовала здешним дворникам.

– Она не заразная? – заботливо спросил Никишкин.

– Нет. Но кровь может приманить ещё кого-нибудь, – сказала Дина. – Впрочем, уже утро, заря занимается. Наш дозор окончен…

ГЛАВА 3. Пьер Безруков, 1830 год

– Следовательно, создавать таких противоестественных тварей незаконно, – закончил свою речь Вдовин. – Записали? Не-за-кон-но!

– Простите, можно вопрос? – поднял руку Арсенин.

Пьер поморщился. Голос однокурсника вдруг прозвучал так неприятно для ушей!

– Не далее, как вчера Натан Ростиславович на занятии по монстрологии рассказывал об опытах по созданию вампиров, но не говорил, что это незаконно, – продолжил Алекс.

– Разумеется, это незаконно. Трансфигурация живых созданий с целью сотворения условно-разумных и разумных существ строго запрещена алхимической доктриной, – Вдовин пожал узкими плечами. – Это настолько очевидно, что Цыбашев даже не подумал упомянуть. Зато теперь говорю я. Вы охотники на подобных существ, и хотя в ваших телах достаточно магии, чтобы совершить трансформацию любого порядка, я всячески предостерегаю вас от сотворения любых живых существ. Вообще любых, не только условно-разумных и разумных.

– То есть? Ведь химер создавать вполне законно, и они могут служить на пользу охотникам, – сказал Серж Карповский.

– Химер, которые не обладают свободой воли, химер, не владеющих человеческой речью, – сказал Вдовин. – Но никак не разумных.

– А если крепостного какого? У маменьки в хозяйстве был один убогий – его и разумным трудно назвать, и немтырь совсем, – лениво спросил барчук Даниил Чеглоков. – А уж о свободе воли там и говорить смешно.

Преподаватель побледнел и вытянулся. Стало видно, как на его высоком лбу проступила жилка.

– Вы, господин Чеглоков, подумали бы сначала, прежде чем ляпать, – сказал он. – Крестьянин, хоть и неграмотный человек и даже, быть может, не в своём уме – он всё-таки живая душа. И по сути своей отличается от вас только тем фактом, что родился не от ваших родителей, а от более несчастных и обделённых. Ваша маменька столь милосердна, что содержит этого человека, а вы… Вы думаете, что вправе распоряжаться его телом и душой при занятиях трансфигурацией? Вот! Вот об этом я и толкую, господа студенты! Запомните: это незаконно даже в том случае, если вы считаете, что жизнь человека всецело принадлежит вам.

Арсенин переглянулся с Карповским. Заметивший это Пьер слегка нахмурился: почему, что? Неужели тоже решили какой-нибудь опыт провернуть? С них станется, с душегубов. За Безруковым после смерти отца не осталось ни имения, ни крепостных – ничего, кроме особняка. Разве что старенький лакей перешёл к дядюшке в людскую, помощником по дому. И сейчас Пьер почему-то был такому обстоятельству весьма рад.

Но тут ещё пришло на ум кое-что из вчерашнего дня, про то, что Цыбашев сказал. Что вампиров пытались делать искусственно. И тоже незаконно. А их из кого пытались сотворить? Вампиры нередко оказывались как раз-таки весьма образованными и грамотными, этакая голубая кровь и слоновая кость… Во время войны понятно было, как они могли появиться даже искусственно, а вот сейчас, в современном Пьеру мире?

Тоже ведь противозаконно, но кто-то этим занимается.

Пьер порадовался, что не пошёл на иную специальность, решил стать охотником, а не учёным. Иначе пришлось бы каждый божий день размышлять над какой-нибудь этической задачей, а хотелось действовать, биться, продвигаться вперёд не опасаясь крючкотворства и бюрократии.

Какая у охотников на нечисть там бюрократия? Да почитай, что никакой. Иди и делай. Лови, избавляй город от страшных тварей. Там разберёшься, когда уложишь или хотя бы обезвредишь: от природы оно такое или сотворённое в приступе безумия каким-нибудь магом.

И магию охотники используют простую да понятную! Магия как инструмент или оружие: поддержать, связать, обездвижить, лишить жизни… Ну, или её подобия.

Вот бы встретиться с вампиром в бою и узнать, что почём! Понять, чего ты стоишь в схватке, насколько ты стал быстрым и ловким благодаря тренировкам, умным и сообразительным – благодаря вот таким лекциям!

А крючкотворства не надо…

– Господин Безруков, надеюсь, вы задумались, а не спите с открытыми глазами, – кашлянув, сказал Вдовин. – Скажите, химеры какого класса могут быть подспорьем для охотника?

– По мне – никакого, – ответил Пьер искренне. – Уж лучше тогда собаку хорошо обученную взять. Хотя случись что с такой собакой – жалко будет.

– А как по мне, хорошо бы взять нетопыря да кошку с собакой, или можно какую-нибудь гусыню – и сделать тварь летучую, цепкую, кусачую, выносливую и плавучую. Но главное чтоб нюхастую, – предложил кто-то из студентов.

– Негоже таким увлекаться, – сказал Безруков. – Не стоит пачкаться. Если есть цель – нечистых тварей бить, то зачем самому их создавать?

– Ну да, ты-то чистая тварь, – пробормотал Арсенин якобы себе под нос, про себя – но на самом деле так, чтобы слышали все.

***

На дуэль ранним субботним утром Пьер ехал, как на казнь. Экипаж мягко покачивался, но это не успокаивало. Секунданты, однокурсник и двоюродный брат, помалкивали. Они вчера вечером долго отговаривали Безрукова, не понимая, для чего рисковать из-за какой-то, как высказался кузен, «недалёкой самочки». Но ведь дело-то было отнюдь не в Зинаиде! Честь Пьера была задета, самолюбие ранено так, что больно дышать. Любое напоминание бередило эту рану. Как можно было позволить Арсенину праздновать победу?

Между тем, спроси его кто-нибудь, чем именно он так задет – Пьер вряд ли ответил бы. Возможно, самим существованием на свете обаятельных негодяев и маленьких дряней, или как там выразился Алекс.

А вот и место дуэли, за бывшим Арсенальным приказом, как раз там, где заканчивался глухой кирпичный забор и неприметная калитка выходила на смотровую площадку. Отсюда открывался отличный вид и на широкую реку Ольжу, сейчас такую тёмную, в серомраморном наряде. Памятная стела на том берегу – как воздетый к небу меч. Облака – как меха, которым никак не согреть озябший от мартовского ветра город.

Алексей Арсенин, Серж Карповский и ещё один секундант, имя которого Пьер запамятовал, уже ожидали у каменного парапета.

– Наконец-то, – процедил Арсенин, – я уж думал, ты труса празднуешь. К барьеру, неудачник!

– И всё-таки я бы предпочёл, если бы дуэль была магической, – мечтательно сказал кузен, Дмитрий Безруков.

Пьер одёрнул двоюродного брата: не время оспаривать условия, всё это следовало обсудить ранее.

– Менять оружие? Нетушки, – насмешливо сказал Алекс. – К тому же всем известно, что Безруков – говорящая фамилия. Стрелок из него аховый!

Сложно было не вестись на его оскорбления, и Пьер вёлся. Внутри всё так и пылало: от обиды, от унижения, от оскорблённого достоинства. Тем более, что в прошлый раз он, конечно же, плохо показал себя на стрельбище вовсе не из-за неумения стрелять. А сейчас уж он Арсенину покажет!

Они разошлись, повернулись лицом друг к другу и выстрелили почти одновременно. Пьер точно видел, что попал, он видел, как белая рубашка заалела на теле недруга, но в глазах стремительно темнело. Отчего-то стало тяжёлым тело, голова так и вовсе как пушечное ядро сделалась, такой большой, увесистой, неповоротливой. Безруков не ощущал боли – только тяжесть. Она придавила его к земле, и тут же он услышал:

– Давай сюда колбу, Карповский. Ну же, быстрее!

– Господа, в чём дело? – голос Дмитрия зазвенел от волнения.

– Разберись с ними, Головинцев, – буркнул Арсенин.

Затем звуки сделались неясными, слова неразборчивыми, а потом и вовсе на какое-то время пропали. Вместе с тяжестью. Необыкновенная лёгкость появилась во всём теле, и Пьер обрадовался: спасение, близко спасение! Ему даже на мгновение показалось, будто он видит далёкий свет. Однако эти прелестные ощущения были грубо оборваны ледяным голосом во тьме:

– Отныне ты будешь жить во тьме, пить человеческую кровь и служить роду Арсениных! Встань и иди.

Это напоминало окончание какого-то нелепого ритуала.

Что за глупости? Пьер уже хотел сказать это вслух – глупости и вообще чепуха, как он может встать, если его ранили? Но вдруг встал, и открыл глаза, и закричал, схватившись за лицо. Его жгло, будто огнём. И не только лицо, но и руки, да и всё тело чувствовало себя как на раскалённой сковородке!

– Об этом мы не подумали, – озабоченно сказал Серж, накидывая на Пьера плащ, покрывший его с головой.

– Подумаешь, – небрежно сказал Арсенин. – Затолкай его в карету.

Пьер не мог даже оглядеться, суконный плащ закрывал лицо. Но усилием воли взял себя в руки и спросил:

– Что с моими людьми?

– Да в порядке твои люди, – Арсенин, похоже, и не думал теряться или о чём-либо переживать. – Придут в себя.

– Ты подлец, – бессильно сказал Пьер. – Что ты сделал?

– А ты не догадался? Я по дороге объясню, – сказал Алекс.

В карете он, судя по звукам, опустил занавески на окнах и спросил:

– Ну как? Можешь выглянуть?

ГЛАВА 4. Дина Зорина

Рука Сычёва распухла вдвое, сукровица проступала сквозь толстый слой бинтов и рукав рубахи. Однобортный темно-серый кафтан лежал на стуле, а сам городовой стоял и демонстрировал всем желающим своё боевое ранение.

– А Зорина говорила – тварь не заразная! – ныл городовой. – Придётся теперь к врачу идтить.

– А ты ещё не сходил? – ахнул кто-то из сочувствующих. – Это же дело серьёзное! Да и потом, за ранение полагается повышение, медаль…

– Это за пулевое, а тут не пойми кто тяпнул, – с трудом шевеля пальцами, досадливо сказал Сычёв и посмотрел на Зорину.

Она сделала вид, что взгляда не заметила. В её углу, где стояли стол, стул и ширма, было почти уютно, только из окна поддувало. Впрочем, ветер сегодня вечером был тёплый и пах молодой зеленью. А ещё наспех смоченной быстрым дождём пылью. И чем-то сладковатым – весенним. Может быть, уже начали где-нибудь яблони или вишни цвести?

– Через полчаса выходим, – напомнил аккуратист Никишкин, посмотрев на большие стенные часы с маятником. – Ты как, Сыч?

– А никак, – сказал Сычёв. – У меня жар и воспаление. Да-с! Воспаление!

– Давай посмотрю, – смилостивилась Дина.

– Ты боевой маг и монстролог, – сказал Никишкин, – а не лекарь. Твое дело химеру рушить, вампира гробить или оборотня серебряной стрелой стрелить. А руки постовым лечить ты не можешь, нет у тебя полномочий.

– Я училась не только тому, как монстров рушить, – ответила Зорина с обидой. – В академии много что проходят. Давай свою руку.

Заражение от укуса химеры было серьёзное, зря Сычёв с утра не расстарался как следует рану промыть и прижечь, да смазать чем-нибудь. И правда «воспаление-с», что ж ты будешь делать.

– Терпи, – предупредила Дина и чиркнула пальцем о столешницу.

Сычёв напрягся, увидев, как от этого жеста на кончике Дининого пальца загорелось голубоватое, почти прозрачное пламя, будто от газовой горелки. Даже носом повёл.

– Не-не-не, – сказал он. – Ты лучше… Я лучше к доктору!

– Да не бойся, это почти не больно, – голосом самого лучшего на свете пытошных дел мастера сказала Зорина. – Совсем-совсем, то есть практически… Ну, как будто комарик укусит!

Городовой запаниковал, и пришлось его немного сковать заклинанием, чтобы не дёрнулся. Дина прочертила над рваной раной несколько кругов и треугольников один за другим, и Сычёв удивлённо сказал:

– Больно. Но терпимо.

– Сиди, – приказала Дина. – Сейчас вытяну…

Голубоватое пламя затрещало, потемнело, стало рыжим. Потянуло дымом и горелым жиром.

– Ыыы, – безнадёжно и тоскливо тянул на одной ноте Сычёв, глядя на это действо.

Но уже через полминуты всё кончилось.

Рана осталась на месте. Но опухоль заметно спала, покраснение прошло и сукровица со следами гноя сочиться перестала.

– Куда, – рявкнула Дина, видя, что городовой собрался перевязать рану грязным бинтом. – Там же зараза всякая, опять занесёшь! Чистым перевяжи.

– Так нету, – развёл руками Сычёв. – О! Оцепенение прошло.

– Потому что я отпустила. Ладно, иди добывай свежую перевязку, в каптёрке наверняка есть что-нибудь, а мы к старшему городовому с Никишкиным. Отпросим тебя.

Зорина вздохнула, вставая, но Сычёв остался на месте.

– Давай лучше мы с Никишкиным отпросим меня у старшего, а ты сходишь к ней. Катерина, она… строгонькая очень, – усатое лицо городового даже осунулось, так он, очевидно, боялся эту Катерину.

Да кто ж она такая? Ещё вчера надо было свести знакомство, да Зорина не успела.

***

Щель под дверью каптёрки не светилась. Никого? На всякий случай Дина дёрнула за ручку. Дверь охотно подалась – отворилась без скрипа и затруднения.

– Есть кто? – спросила Зорина, и тут же услышала характерный щелчок.

– Стоять. Кто такая? – раздался низкий и хриплый, но всё-таки женский голос.

– Так я это… городовой маг, Зорина Дина, – сказала девушка, прижимаясь спиной к дверному косяку. – Прощения прошу, если напугала, мне просто бинты нужны. Извините, не знаю, как по отчеству или по званию…

– Господи боже мой, – скороговоркой проговорила женщина. – Какие ещё бинты на ночь глядя? Катерина я, Ветошникова Екатерина Макаровна. Кастелянша, без роду-племени, звания и регалий. Ещё вопросы будут?

– Екатерина Макаровна, а можно зажечь свет?

– Это ещё зачем? Вот бинты, вот йод, вот мазь.

Шурхнуло, стукнуло – в темноте каптёрки таинственная Катерина явно ориентировалась на славу. Дина вгляделась, привыкая к тьме, и увидела силуэт. Женщина явно была крупная, высокая. Смилостивилась – покрутила вентиль, зажгла газовый светильник на стене. Проморгавшись, Дина взяла с высокой конторки баночку тёмной, будто дёготь, вонючей ихтиоловой мази, закрытой кусочком пергаментной бумаги и замотанной бечёвкой, а также пузырёк с йодом и смотанный в тугой рулон бинт.

– С-спасибо, – сказала Катерине, слегка приседая для того, чтобы показать той своё уважение. – Очень выручили, Катерина Макаровна.

– Ты новенькая, что ли? – спросила Катерина. – Которую вчера прислали?

– Сослали, – вырвалось у Дины.

Обида была ещё достаточно свежа.

– Не горюй, – сказала кастелянша. – Здесь неплохо. Обживёшься.

– Я здесь, кажется, не на своём месте, – сказала Зорина.

– Э, ты ещё недели у нас не отслужила, а уже вон чего, – усмехнулась женщина.

Дина старалась не слишком открыто глазеть, а так, поглядывала. У Катерины было широкое, плоское лицо с раскосыми светлыми глазами, светлые волосы, почти белые короткие ресницы. Чухонка? Очень даже может быть! Интересно, как это её взяли сюда, да ещё на такую должность, практически каптенармус. Тут выдавали и обмундирование, и вооружение – всё, что требовалось. Простую бабу с улицы не позвали бы.

– Любопытно тебе? – усмехнувшись, вопросила Катерина, хотя Дина не задала ещё все эти вопросы. – Хочешь, расскажу?

Но тут Зорину окликнули с другого конца коридора, и девушка сказала:

– Обязательно расскажите! Хотите, я завтра приду – чаю попьём? И поговорим.

Кажется, Катерина удивилась, но не сильно.

– А давай, – сказала она. – Вижу, и тебе хочется выговориться.

Подхватив поудобнее свою ношу, девушка поспешила к напарникам.

– Отпросился, – сообщил Сычёв, бережно держа не замотанную руку на весу.

– Сам забинтуешь? – спросила Дина, передавая ему добычу.

– Так точно, – ответил городовой. – Это мы умеем.

Когда она с Никишкиным шла в ночной дозор, в дежурке явственно прозвучало:

– Плохое начало. С первого же дня ранение… Примета плохая! Как бы смерть следом не увязалась!

– Тьфу ты, – сплюнул Никишкин. – Что ты опять каркаешь там, Ворона?

– На то я и ворона, – ответил дежурный.

– Лучше бы ты Голубем звался, птицей мира, – ворчливо заметил городовой. – Никаких плохих примет! Сегодня всё будет хорошо! Да, Зорина?

Конечно, Зорина сказала «да». Что ещё она могла сказать?

***

Поздний весенний вечер был тих и потому тревожен. Нигде ни ветерка, ни шороха, ни голосов. Поневоле начинаешь тише ступать и ждать подвоха.

Вот вдалеке какой-то шум – что это? Всего лишь пролётка, цокот лошадиных копыт и негромкое тарахтение колёс по мостовой.

– А ты из тех самых Зориных, Зорина? – вдруг спросил Никишкин.

– Шшш, – притворилась настороженной Дина – что было несложно в таких условиях. – Что там? Вон, за углом.

– Да коты дерутся, – с досадой сказал городовой.

И правда, звук, только что казавшийся потусторонним, оказался всего лишь заунывным сигналом: «не подходи, злодей блохастый!» И ответом: «От блохастого слышу, корноухий дурак!»

– Так правда? Ты из богатейской семьи, про которую в газете писали? Про то, что дочка ихняя на балу имела успех и всякое такое…

– Никишкин, успех – это когда ты, скажем, подвиг совершишь или станешь генералом благодаря всяческим заслугам перед родиной. А на балу много труда не надо. Вы же с Сычёвым вчера так распылялись про балы, неужели чего-то про них ещё не знаете?

Городовой почесал вихрастую голову под фуражкой, потом поправил головной убор и цыкнул:

– Вот ты заноза, Зорина! Мы же как лучше хотели, вели разговор про то, что тебе могло пондравиться. Для вас, аристократок, это разве не любо-дорого?

– Васенька, – проникновенно сказала Дина, – ну скажи мне, пожалуйста, вот если бы мне было любо-дорого на балах крутиться и кавалеров завлекать, пошла бы я в магическую управу? Да ещё с риском быть сосланной в самый обычный участок низшим чином в полиции? Я бы уже там, на балу, о котором ты толкуешь, подцепила себе какого-нибудь попугая в бальных туфлях и выскочила замуж. Чего лучше? Ходи, как витрина для бриллиантов и манекен для пышных платьев, и горя не знай.

– Ну, ежели так, то оно конечно, – ухмыльнулся в пшеничные усы Никишкин. – Но только о чём же тебе тогда приятно побеседовать?

– Я этот район плохо знаю, а где же мне найти лучшего проводника, чем хороший городовой? – оживилась Дина. – Расскажи, где тут самые тёмные закоулки да самые страшные дворы. Церковь брошенная тут есть? А вдоль канала ночлежки бывают? Под мостом или в подворотнях кто-нибудь обитает?

– Из нечисти? – спросил Никишкин. – Да не то чтобы.

– Нет. Из людей. Тёмный народец, разбойнички-душегубы, грабители да щипачи.

– Этих в достатке. И женщины нехорошие тоже, уж извини за прямоту, тоже похаживают. Но ты-то ведь маггор, твоё дело отслеживать, где всякие твари бегают.

– Ты не поверишь, Васенька, но вот такие твари очень часто могут увязаться за человеческими отбросами. Кто будет допытываться, отчего умер какой-нибудь нищий или – как ты выразился – женщина нехорошая вдруг оказалась мёртвой.

– Свят-свят, давай не будем таких ужастей на ночь глядя обсуждать, примета плохая, – сказал Никишкин.

– Так ты же не веришь в приметы, – улыбнулась Дина.

– Я верю в то, что зло лучше не приваживать, – рассудительно ответил Никишкин.

Из проулка выскочили две взлохмаченные, всколоченные твари и с инфернальными воплями помчались куда-то прочь. И впрямь напоминали они котов повадками и криком, если б только не одно «но». Были эти твари размером с русскую борзую, и такие же узкие, длинномордые, страшные.

– Раскудри ж твою осину, – заорал Никишкин, отшатываясь от проулка, – что это? Египетская напасть какая!

– Адские гончие, – сказала Дина. – В сторону, Вася. Дай мне место для маневра.

Городового дважды упрашивать было не надо, он шарахнулся в сторону, однако не потому что струсил. Никуда он не побежал, а расстегнул кобуру и схватился за казённый револьвер «Забава-2».

Серые гибкие твари, по виду – нечто среднее между собакой и кошкою, развернулись и перестали грызться между собой. На Никишкина они и не глядели, обе скалились на Дину. Будто узнали и улыбались ей. И в пастях было зубов не считано, не меряно, а в глазах горел злобный огонь.

– Здравствуйте-до свидания, – выдохнула Дина.

В правилах маггора значилось: отметить нахождение твари и доложить куда следует, коснувшись бляхи городового. Сигнал поступит в магический приказ. Оттуда приедут и расправятся с чудовищем. То есть инструкции такие: позвать подкрепление и уходить, пока не поздно.

И бляхи Дина обязательно коснулась, но убегать не стала. Растянула между пальцами блескучю струнку-паутинку, одну, другую, третью, и когда обе твари одновременно кинулись, резко развела руки в стороны, раскинула на максимальную ширину, давая стрункам порваться и полететь прямо на гончих. Любое живое тело, встретившись с этими паутинками, просто остановилось бы, замерло на миг, а затем развернулось и дало бы дёру. Но нежить эти струнки просто разрезали на части.

Не понадобились ни выстрелы, ни подкрепление. Впрочем, второе всё равно появилось. Два относительно знакомых Дине мага оказались на месте за несколько секунд до того, как тела адских гончих истаяли на мостовой, покрывшейся пеплом от контакта с этой нечистью. Остывая, пепел почти моментально становился белым и разлетался мелкими хлопьями, похожими на снег.

– Некогда было вас ждать, – сказала Дина, улыбнувшись.

– А вы, барышня, как я посмотрю, норова не утратили, – сказал тот маг, что постарше.

– Я скорее умру, – призналась Зорина.

– Кстати об этом. Инквизиторские оба ещё не очнулись, и вполне могут отправиться на тот свет. По твоей, Зорина, вине, – сказал другой маг, помоложе.

Насколько Дина помнила, фамилия его была Бархатов.

– Да почему по моей-то? – не выдержала, закричала Дина в полный голос. – Почему по моей? Я, что ли, в них чистой силой лупила? Ведьма я, что ли, по-вашему?!

– Потому что женщинам среди магов не место. Твоё место – подальше от нас, – буркнул старший.

– И вообще от полиции. От тебя же одни неприятности, Зорина! – вторил ему младший.

– А ну-ка посторонись, маггор, – подвинул Дину Никишкин и, выпятив грудь, заложил большие пальцы за ремень, которым честь по чести был перехвачен его форменный кафтан. – Вы вот что, господа маги. Прошу осмотреть место происшествия и удостовериться, что больше никаких тварей по месту вызова. А мы с бары… с магом-городовым Зориной дальше пойдём. Патрулировать. У вас небось других дел нету, как девиц задирать? Ну так я вам такого не позволю. Она и так не среди вас, где ей действительно не место, раз вы её не цените, она среди нас.