Школа драконьих жен, или Мама, вас здесь не стояло!

17

Следуя по пятам за Женезин, как утёнок за мамой-уткой, я дошла до входа в ближнюю к лазарету гламурную казарму. Табличка над дверью оповещала, что это спальный корпус выпускного класса. Ага, ещё два пункта в мою копилку информации: я старшеклассница и прекрасно читаю на местном языке.

Дверь в здание открылась с неприятным скрипом, и я замерла на пороге, рассматривая помещение. Длинная прямоугольная комната встретила меня холодным светом ламп и ещё более холодными взглядами двух десятков девиц, там обитавших.

Справа от входа тянулся ряд комнат, отгороженных друг от друга и остального помещения тонкими стенами высотой метра два. До потолка они не доходили примерно на столько же. При виде этой прелести я поморщилась: этой высоты хватит, конечно, чтобы тебя не видели снаружи, но… Ни звук движений, ни шёпот, ни кашель, ни пуканье, ни чиханье эти «стеночки» не заглушат.

Меня даже слегка передёрнуло от мысли, что кто-то может за мной подсматривать, подслушивать и быть в курсе каждого моего телодвижения. Печаль, конечно, но о приватности и личном пространстве можно забыть.

Слева от входной двери разместилась открытая общая зона с диванчиками и длинным столом, за которым сидело несколько девиц. Одна вышивала, перед некоторыми лежали раскрытые книги, двое рисовали. Еще несколько пансионерок сидели на диванчиках и болтали о своём, о девичьем. Возле кадки с чахлой пальмой стояло кресло, в котором гордо восседала пухлая румяная блондинка. Это что, местная паханша?

Очевидно, до моего прихода все были заняты делом, но сейчас дружно смотрели на меня. Почти все делали это с откровенной враждебностью. Лишь пара лиц выражала сдержанное любопытство, а одна смугленькая девочка даже робко мне улыбнулась. Хм, здесь есть кто-то, кто симпатизирует Аполлинарии?!

— Не стой столбом. — Женезин пошла вперёд и бросила мне через плечо: — Иди быстрее в свою келью: раскладывай вещи и готовься к вечерним занятиям.

Келью? Точно, это не пансион, а монастырь и казарма в одном флаконе!

Я последовала за брюнеточкой, чувствуя, как затылок горит под тяжёлыми взглядами одноклассниц Аполлинарии.

«Что же такого надо было натворить, чтобы вызывать такие эмоции у окружающих?» — пронеслось в голове. Но ответа, конечно же, мне никто не дал. На всякий случай я показала язык беззастенчиво глазевшей на меня девице в кресле, с удовольствием полюбовалась, как ее от этого перекосило, и пошла дальше.

К этому времени Женезин дошла до конца помещения и остановилась у двери последней из «спален».

— Всё, забирай свои вещи, Аполлинария, – задание мэтры директрисы я выполнила, помогла тебе. Дальше будь добра сама. — Девушка переложила вещи, которые несла, мне на руки и пошла прочь. Я проводила её взглядом и толкнула дверь своей комнаты, вернее, «кельи».

Да, это была настоящая монашеская келья – я такие на экскурсиях в старых городах Европы видела. Крошечное помещение размером два метра на два с половиной. Из обстановки здесь была деревянная кровать под грубым серым покрывалом. Возле изголовья стоял небольшой деревянный сундук, вероятно, для хранения личных вещей. В узеньком простенке между стеной и окном втиснулся платяной шкаф с потрескавшимися дверками. Все! Больше в комнате не было абсолютно ничего! Ни коврика на каменном полу, ни зеркала на стене, ни столика или кресла. Даже занавесок на окнах – и тех не имелось, а наружная стена была сырой и, кажется, местами покрыта плесенью.

Ё-моё, верните меня в лазарет, пожалуйста! Да по сравнению с этой кельей больничная палата выглядела люксом в премиум-отеле! Понятно теперь, почему Аполлинария без конца притворялась больной и удирала туда.

Сгрудив принесенные вещи на кровать, я выглянула в окно. Увы, но ничего примечательного там не обнаружила: все те же идеальные кусты и ровные дорожки. Открыла сундук, полюбовалась на абсолютную пустоту внутри и захлопнула крышку. Распахнула дверцы шкафа, изучила висящие на плечиках аж три платья похожих фасонов и расцветок.

Перебрала тощую стопочку нижнего белья на полках. Оглядела стоя́щие на дне шкафа две пары туфель в тон платьям и присела на кровать. Провела рукой по колючему покрывалу – что же, теперь это моя реальность. Хочешь – не хочешь, надо привыкать…

За тонкой стенкой послышалось шуршание, и девичий голос тихо, но отчетливо прошипел:

— Видели, Аполлинария вернулась?!

— На этот раз как-то быстро. Обычно мы хотя бы неделю от неё отдыхали, — ответил ей не менее ядовитый голос.

— Говорит, она ударилась головой и ничего не помнит. Но я уверена, что врёт! Во всяком случае, мое имя она вспомнила, — а это уже недоверчивая брюнеточка Женезин говорит…

18

«Серпентарий – такой серпентарий», — покачала я головой. Еще раз провела ладонью по колючему покрывалу – прелесть, а не ткань для комнаты юной девушки! Легла на кровать и уныло уставилась в покрытый жёлтыми подтёками и следами плесени потолок.

Печаль, настоящая печаль. И это заведение считается хорошим?! Сама королева Лукрелия – его патронесса?! Представляю, какие кошмарики ждали бы меня в обычном пансионе, или, не дай бог, в каком-нибудь работном доме. И ведь выйти отсюда можно только женой дракона, как я поняла из слов Камиллы… Два раза грусть, плюс печаль и тоска!

Я ещё полежала, но долго предаваться унынию не вышло. Живот предательски заурчал, напоминая, что время обеда прошло давно, а у моего организма явное истощение, и ему требуется регулярное и обильное питание.

Решив, что хуже уже не будет, я поднялась с кровати. Отворила дверь своей кельи и осторожно высунула нос в общее пространство, гудящее взволнованными девичьими голосами. Похоже, что-то важное обсуждают...

При моём появлении разговоры моментально стихли. Десяток пар глаз уставился на меня с такой ненавистью, что по спине побежали неприятные мурашки. В ответ я изобразила лучезарную улыбку и тут заметила на общем столе вазу с какими-то ярко-синими фруктами. А может быть, овощами или десертом – не знаю. Но это точно было что-то съедобное: одна из девочек как раз с явным удовольствием надкусывала синий шарик.

Улыбаясь ещё шире, я подошла к столу и потянулась к вазе. Чья-то рука тут же отодвинула её в сторону, а с «трона» у пальмы поднялась та самая блонда-паханша.

Дева оказалась довольно высокого роста и широкоплечая. К тому же у неё была царственная осанка и внушительного размера грудь, делавшие её фигуру визуально ещё крупнее. Круглое румяное лицо с аккуратным носиком-пуговкой и большими светло-голубыми глазами искажала гримаса недовольства. Пухлый рот был сердито сжат, брови нахмурены.

— Что, Милославич, наголодалась в лазарете? Решила перекусить в приличной компании? — А вот голос у неё оказался высокий и пронзительный, вообще не подходящий к такой монументальной внешности.

— Поесть хотела… — ответила я настороженно – девушка выглядела весьма агрессивной и надвигалась на меня, словно трактор на гору силоса.

На всякий случай я начала отступать к своей двери – ну его, лучше потерплю до ужина, чем в свару ввязываться. Тем более, плечом к плечу с блондой встала парочка таких же крепышек, только ростом пониже. И выражение лиц у них было весьма недоброе.

— «Я… я…» — передразнила меня другая девушка, высокая и костлявая блондинка с носатым хищным лицом, вставая с дивана и блокируя мне путь к отступлению. — Мы всё знаем! Из-за тебя отложили смотрины для принца Саргана! Из-за твоего нытья и симуляций!

Имя «Сарган» сработало как красная тряпка на быка. Лицо крупнотелой паханши побагровело от ярости.

— Да! — взвизгнула она, сжимая пухлые немалых размеров кулаки. — Я готовилась к ним два года! Два года диет и дополнительных уроков танцев, этикета, музыки и поэзии! А ты, мерзкая никому не нужная выскочка, которую Артефакт выбрал по ошибке, всё испортила! Теперь из-за тебя все пострадаем! Мэтра Трюфлешнабель в ярости, потому что Её Величество королева Лукрелия жутко недовольна! Из-за тебя класс всю неделю будут гонять на прополку огорода и мытьё купален после младших классов!

«Как же тебя зовут?» — спросила я девицу мысленно. В голове тут же щелкнуло, и откуда-то пришёл ответ:

«Элоди Марник. Сиротка из соседнего королевства, дочь погибшего на войне герцога. Артефакт выбрал её для смотрин принца самой первой. После этого Элоди три дня прыгала и визжала от восторга, уверенная, что станет принцессой». Получается, Аполлинария Милославич стала той самой гадиной, которая перебежала дорогу её свадебному кортежу?

— Мне правда было плохо! Я ударилась головой и... — попыталась я надавить на жалость, но мои слова потонули в громком гуле негодования. К этому моменту меня окружило плотным кольцом не меньше десятка девиц. И ни на одном лице я не заметила хоть капли доброжелательности в свой адрес.

— Врёшь! — прошипела Элоди и, сделав стремительный выпад, с силой толкнула меня в грудь.

Рука у неё оказалась весьма тяжелой – меня буквально отбросило назад. Стоявшие за моей спиной девицы ловко отскочили в стороны, и я, не встретив никакого препятствия, отлетела к стене. Впечаталась в неё и с силой приложилась виском об косяк собственной двери.

Голову пронзила резкая боль, даже в глазах потемнело – вот тебе и картонные на вид стеночки! Нифига они не картонные, вполне себе твердые и крепкие! Уж точно, крепче моей головы.

Колени подогнулись, я сползла на пол и затихла, накрытая неожиданным бессилием. Сидела, смотрела снизу вверх на наступающих агрессорш и вяло думала, что должна дать им сдачи. Даже попыталась встряхнуться и встать на ноги, но тело растеклось и не желало слушаться. Как неудачно, что в такой критический момент во мне проснулась прежняя тетёха Полина, а задиристая Аполлинария куда-то испарилась!

На самом деле, в прошлой жизни я никогда не была драчливой. Решать конфликты предпочитала языком, а не кулаками. Еще и выражения всегда выбирала интеллигентные, вместо того чтобы послать оппонента отборным матом. Только умерев и попав в тело Аполлинарии, приняла решение больше ни перед кем не прогибаться. Начала вести себя решительно и смело, временами даже нагло. Но сейчас, когда на меня накинулась разъярённая фурия Элоди с компанией подружек, я совершенно раскисла.

— Больно! — взвизгнула, когда одна из девиц схватила меня за волосы, а другая вцепилась ногтями в рукав платья с явным намерением его оторвать.

— Вот и хорошо, что больно! Будешь знать, как вести себя с нами! Забудешь про свою наглость и дерзость! — выкрикнула носатая блондинка и с азартом пнула меня в бок. Следом меня кто-то пихнул в плечо, потом в другое. Снова удар в ребра... В бедро...

Получился не столько бой, сколько избиение. Я вяло махала руками, пытаясь защитить хотя бы лицо, но все равно получила смачный удар по щеке от Элоди. Глаза наполнились дурацкими слезами. В нос ударил запах её тяжёлых резких духов, вызывая вдобавок к боли ещё и тошноту… Чёрт, да они меня так замордуют!

Внезапно в душе начала подниматься мутная, душная злоба. Прокатилась по груди и ударила в голову: ну нет, гадины, не на ту напали!

В момент, словно сделала гигантский глоток супербодрящего зелья, я вскочила на ноги. Оттолкнула поднятую для нового удара руку Элоди. Размахнулась, чтобы дать ей по носу-пуговке и сделать из него носик-краник...

Не успела – дверь в корпус распахнулась, и на все помещение прогремел гневный женский голос:

— Что здесь происходит?!

Все замерли: на пороге хмурой грозовой тучей стояла мэтра директриса. Свирепым пронзительным взглядом прошлась по каждой из нас, остановившись в итоге на мне. Я стояла, держась за щеку, с растрёпанными волосами, порванным рукавом. Из носа тонкой струйкой сочилась кровь – видимо, всё-таки получила локтем в лицо во время этой свалки.

— Кто затеял это безобразие?

Элоди, не моргнув глазом, выступила вперёд. На её длинных ресницах блестели слёзы, лицо болезненно кривилось, а голос дрожал от обиды.

— Мэтра Трюфлешнабель, это она! Милославич! Она набросилась на нас! Стала кричать, что мы все никчёмные дуры, и только она достойна принца! А когда мы сделали ей замечание и попросили вести себя прилично, Аполлинария полезла в драку!

Хор голосов тут же поддержал её.

— Да, мэтра, это так!

— Она первая начала!

— Мы просто защищались!

Я растерянно переводила взгляд с лица на лицо, пытаясь запомнить тех, кто поддакивал своей королеве громче всех. Все поддакивали! Только Камиллы не было видно, да побледневшая Женезин стояла молча, уставившись в пол. А когда подняла на директрису взгляд, то тихо, но твёрдо произнесла:

— Мэтра Трюфлешнабель, это неправда. Воспитанница Марник первая напала на Милославич. Аполлинария просто вышла из своей комнаты.

19

Мэтра даже не посмотрела в её сторону – взгляд Трюфель Шнобель был прикован ко мне.

— Милославич, опять ты! — проскрипела она. — Гнилой плод, который отравляет всю корзину. Ты позоришь пансион одним своим существованием. Из-за тебя отложены смотрины, из-за тебя новый скандал. Драку устроила… Я не потерплю такого поведения в стенах этого учебного заведения!

Директриса сделала паузу, а я прикинула, сколько раз за последние полчаса меня обвинили в переносе смотрин? Такое впечатление, что ничего важнее этого мероприятия в жизни пансиона не было, нет и уже никогда не будет.

Шмыгнув носом, я вытерла тыльной стороной ладони текущую из него красную струйку и буркнула:

— Что-то никого избитого, кроме себя, я здесь не вижу. Вам не кажется это странным, мэтра директриса?

Директриса даже бровью не повела и продолжила обвинять:

— В наказание ты отправишься в лазарет, Милославич. В палату для провинившихся. И не смей даже думать о еде до завтрашнего вечера. Только вода и уединение! Надеюсь, голод и одиночество очистят тебя от дурного. — Женщина неприязненно дёрнула крючковатым носом. На секунду задержалась на напряжённом лице Женезин и перевела взгляд на довольные физиономии Элоди и её подруг.

Тоном, не терпящим возражений, приказала:

— Остальные – по своим кельям. Немедленно займитесь уроками. И чтобы до самого ужина я не слышала из вашего корпуса ни звука!

Повернулась и пошла к двери, бросив мне:

— Милославич, за мной!

Сопровождаемая злорадными смешками я поползла за мэтрой. Проходя мимо Женезин, шепнула: «Спасибо», и получила в ответ полный недоумения взгляд. Ясно, «спасибо» – не относится к словарю Аполлинарии.

В лазарете нас встретила уже знакомая заместительница сбежавшего лекаря. Увидев меня, женщина тихонько ойкнула, но под строгим взглядом директрисы замолкла и принялась хлопотать вокруг меня: промыла мне нос и приложила к щеке холодный компресс с пахучей травяной мазью.

Когда с лечением было покончено, директриса, всё это время сидевшая молча, велела целительнице:

— Теперь отведите Милославич в нулевую палату. До завтрашнего вечера ничего, кроме воды, ей не давать.

Целительница вытаращила на директрису глаза и растерянно ответила:

— Но Аполлинария и так очень худая… Она ведь совсем резерва лишится, если не будет есть…

— Молчать и выполнять! — оборвала её мэтра Шнобель. Поднялась со стула, где сидела с прямой, как палка, спиной, и вышла, не попрощавшись.

Когда вдалеке хлопнула входная дверь, целительница тяжело вздохнула:

— Дурная ты, Милославич. Вот зачем уговаривала меня выпустить тебя из лазарета, если тут же в него вернулась?! Да ещё с разбитым носом и наказанием от мэтры директрисы! Надеюсь, дотянешь до завтрашнего вечера без еды: не помрешь и не останешься с минусовым резервом.

— Да я ничего не делала!

— Угу. Другому это расскажи. Ладно, пошли. — Целительница прихватила меня повыше локтя, словно боялась, что сбегу, и вывела из кабинета. Дошла до двери в дальнем конце коридора и распахнула её.

— Заходи.

— Что там? — с тоской спросила я, вглядываясь в полутьму за дверью. Наверняка местный карцер или камера-одиночка для наглых Аполлинарий. Интересно, кровать-то хоть мне положена? Или стоя буду спать, как лошадь?

— Сейчас сама узнаешь. Иди и сиди тихо! — цыкнула на меня целительница и подтолкнула в спину. Пришлось переступить порог, и едва я это сделала, как дверь с грохотом захлопнулась.

Я постояла, давая глазам привыкнуть к скудному освещению и осматриваясь. Помещение было маленьким, ещё меньше кельи в гламурной казарме. Из предметов обстановки здесь были только кровать и ведёрко в углу – очевидно, для справления естественных нужд. Умывальника я не заметила, столов и стульев тоже.

Свет в эту конуру проникал сквозь небольшое окошко, забранное решёткой, и, – вау! – украшенное кокетливой шторкой с рюшами. Да, оборочки – это ценно, такое ощущение уюта с ними появляется, аж рыдать хочется!

Решив, что сон – это лучшее, что имеется в такой ситуации, я упала на кровать. Закрыла глаза и попыталась не обращать внимания на твёрдость комкастого матраса и впивавшиеся в бока пружины. Полежала и поняла, что спать и впрямь лучше стоя. На этом безобразии мне точно не уснуть.

Поэтому я отодвинула занавесочки на окне и взобралась на широкий подоконник. Села возле решётки, подтянула колени к груди, и тут мой живот оглушающе заурчал от голода. Ё-мое, как дожить до завтрашнего вечера?!

На всякий случай я подёргала прутья на окне – вдруг они держатся на соплях, и я смогу сбежать? Но нет, местный сварщик поработал на совесть, решётка даже не шелохнулась. Тогда я закрыла глаза, пытаясь представить себе сочный бургер или хотя бы овсянку с маслицем и сухофруктами. Ничего не представлялось, а живот рычал всё громче и настойчивее. К тому же на меня начала накатывать жуткая слабость, а перед глазами запрыгали серые мушки – предвестники обморока…

Интересно, что там целительница говорила про резерв Аполлинарии? Это магический или жизненный? Мне показалось, она реально забеспокоилась, что я не дотяну до завтра без еды. Вдруг у доставшегося мне тела какие-то особые жизненные настройки, и оно должно всё время питаться, иначе помрёт?

Может, не зря Аполлинария такая тощая? Что, если у неё какая-то особая магия, которая качает из неё силы, и их всё время нужно пополнять едой? И если вовремя не поесть, то крантец наступит быстро и неотвратимо…

Вот ведь мерзавка Трюфель Шнобель! Со свету меня сжить решила в этом изоляторе. Нет, так дело не пойдёт!

Я слезла с подоконника и, преодолевая слабость, принялась глубоко дышать и ходить вдоль окна, меряя шагами крошечное расстояние от стены до стены. Три с половиной шага туда, три с половиной обратно. Весело до ужаса, но ритмичное движение и дыхательные упражнения всегда помогали мне взбодриться.

Привычное действие и в этот раз не подвело: дурнота постепенно отступила. И только мне полегчало, в голове сразу закрутились мысли о пансионе, об отложенных смотринах, о том, как мне выкручиваться из своего попаданства… И почему-то пришли мысли о том блондине, господине драконе…

Я хмыкнула: он ведь обещал, что мы ещё встретимся? Так пусть придёт прямо сейчас с полной корзинкой еды для меня, а? Неужели я попала в этот мир, чтобы просто умереть глупой голодной смертью? Нет-нет, меня должны спасти – надежда умирает последней, а я только после неё!

И надо же, стоило подумать об этом, как за окном раздался тихий шорох и прозвучало моё имя.

— Аполлинария, ты здесь?

20

Здесь, конечно, здесь! Куда мне деваться из камеры-одиночки с решетками?!

Я метнулась к окну, встала на цыпочки и отодвинула штору. За окном, в котором даже стекол не было, разглядела два знакомых силуэта. Камилла и… Женезин, если зрение меня не подводит? Но это и правда были они. Камилла что-то показывала жестами, а Женезин, нервно озираясь по сторонам, держала в руках небольшой свёрток.

Я подтянулась на руках и залезла на подоконник. Схватилась за решетки, прижалась к ним лицом и завопила:

— Девочки! Надеюсь, вы ко мне и с хорошими новостями?

— Аполлинария, тихо ты! — прошипела Камилла, испуганно подпрыгнув. — Мы к тебе, только не привлекай внимание, прошу тебя!

— Это тебе. Ешь быстрее. — Женезин протянула свой сверток между прутьев решетки.

Дрожащими руками я развернула ткань: внутри лежала тёплая булка с котлетой внутри и два яблока.

— Спасибо, девочки, — прошептала дрогнувшим голосом. — Большое спасибо. Я… Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — покачала головой Камилла. — Просто ешь – тебе нельзя голодать, ты же знаешь.

— И мэтра директриса это прекрасно знает, — мрачно добавила Женезин. — Она тебя терпеть не может, а из-за отложенных смотрин вообще возненавидела. Вот и решила… угробить. Но она не имеет права так поступать. Даже с тобой!

— Даже со мной? Спасибо, дорогая, на добром слове, — промычала я с иронией и впилась зубами в булку. Начала жевать, чуть не постанывая от удовольствия.

М-м-м! Это восторг! Почему в нашем мире не делают такие обалденные гамбургеры?! Ведь ничего, кроме булки и котлеты в моей еде нет, а вкус – язык проглотишь.

— У меня нет к тебе добрых чувств, Аполлинария. Но позволить тебя гарантированно убить и не попробовать помешать я тоже не могу, — между тем еще более мрачно ответила Женезин.

Я внимательно глянула на нее – ну надо же! С виду тихонькая, послушная, а вон как за справедливость впрягается. В нашем мире гарантированно стала бы известной правозащитницей.

— Спасибо, Женезин. Я не забуду твоей поступок и обязательно отплачу тебе добром, — пообещала я.

— Не надо обещать того, что вряд ли сделаешь, Аполлинария, — ответила девушка строго и недовольно покачала головой. — Просто, когда выйдешь отсюда, старайся не попадаться на глаза ни мэтре Трюфлешнабель, ни Элоди.

— Особенно Элоди – она сегодня просто в ярости. Ты же знаешь, с тех пор как стало известно, что младший принц будет искать себе жену в «Ласточке», Элоди словно с ума сошла. С чего-то решила, что принц выберет именно ее! — проказливо хихикнула Камилла.

— Для нее смотрины – это шанс вернуть положение, которое когда-то занимала ее семья, и которого после смерти родителей у Элоди не стало. Поэтому она так серьезно готовилась к этим смотринам. Надеялась, волновалась. А теперь всё может пойти насмарку: девочки слышали, как королева сказала, что хочет отменить смотрины для сына. Если это случится, Элоди тебя в клочья порвёт, Аполлинария, — пояснила Женезин совсем уж погребальным тоном.

— Я постараюсь выжить: выйдя отсюда, буду паинькой, — пообещала я. Получила два скептических взгляда и недоверчивые ухмылки.

— Ладно, нам пора, — прошептала Камилла, тревожно оглядываясь. — Если сможем, то завтра еще что-нибудь из еды принесем. Но если не получится, то извини, Аполлинария. Может, попробуешь разжалобить целительницу, и она даст тебе хотя бы сока или молока?

— Посмотрим, может, и попробую. Но, если вам не удастся ничего принести, то не страшно. На всякий случай, яблоки я не буду сейчас есть. Да, лучше приберегу на завтра. Спасибо, девочки, вы чудесные, — еще раз от души поблагодарила я. Отдала платок, в котором мне принесли волшебный гамбургер, и две девичьих фигурки скрылись за кустами.

Я проводила их сожалеющим взглядом – эх, еще бы поболтать! Потом села на подоконнике поудобнее, вытянула ноги. Прикрыла глаза и приготовилась наслаждаться сытостью, свежим воздухом и долетающим откуда-то ароматом свежескошенной травы.

Жаль, долгого релакса не получилось. Рядом с решеткой прозвучал голос, заставивший меня вздрогнуть и мигом убивший все благодушие момента.

— Значит, снова нарушаешь правила, Аполлинария Милославич? Похоже, тебя мало наказали?

21

— Боже, какая неожиданность, — процедила я, сделав самое кислое лицо, на которое была способна. — Давно не виделись, господин дракон. Что вы здесь делаете, в наших краях? Неужели грибы собираете? Или по ягоды на ночь глядя отправились?

Послышался смешок, и из собравшихся под деревьями сумерек выступила высокая широкоплечая фигура.

Мужчина сделал несколько неспешных шагов и остановился возле моего окна. В этот раз он был одет в простую тёмную рубашку и заправленные в сапоги брюки. Руки сложил на широкой груди и уставился на меня со строгим, почти начальственным видом. Но… Возможно, мне показалось, только в глубине его тёмно-голубых глаз резвились насмешливые бесенята.