Поместье "Дикая лаванда" Пророчество багрового марева Сага Книга 2

Глава 3

Мифами и легендами окутана Норвегия. Величественная и суровая страна.

Где ветер поет древние саги, шепча их в кронах вековых сосен. Волны, разбиваясь о гранитные скалы, вторят этой песне. Здесь, в каждом вздохе природы, живут истории о богах и героях, о великанах и троллях, о любви и предательстве, о чести и коварстве. Саги о викингах, чьи драккары рассекали моря, о мудрых скальдах, воспевавших их подвиги, о рунах, хранящих в себе сокровенные знания, – все это дышит жизнью в воздухе Норвегии, передаваясь из поколения в поколение.

Норвежцы верили в существование не только богов, но и множества других существ, населявших их мир. Тролли, огромные и злобные, обитали в горах и пещерах, нападая на путников. Эльфы, прекрасные и загадочные, жили в лесах и рощах, даря удачу тем, кто относился к ним с уважением. Гномы были искусными кузнецами и ремесленниками, хранили сокровища в недрах земли. Все они были частью сложного и взаимосвязанного мира, где границы между реальностью и фантазией были размыты.

Мифы рассказывают о великом дереве Иггдрасиль, чьи корни пронзали все девять миров: Асгард, обитель богов, Мидгард, мир людей, Ётунхейм, царство великанов, и другие. На ветвях Иггдрасиля обитали различные существа, в том числе орёл, змея Нидхёгг и белка Рататоск, которая переносила проклятия между ними.

Из уст в уста передавались предания о величественной горе Кригхорн, чей пик теряется в облаках над сердцем Норвегии, там, где фьорды, словно клинки, рассекают гранитные скалы.

Правдивы ли легенды, окутывающие эту гору, и существует ли она на самом деле – остается лишь гадать.

Шепчутся, что в ее темных пещерах обитают гномы, стерегущие несметные сокровища. Другие утверждают, что на вершине горы можно увидеть древних духов, наблюдающих за потомками с высоты небес. И все сходятся в одном: Кригхорн – место силы, где переплетаются миры, где реальность смешивается с мифами, где стираются границы между жизнью и смертью.

Существует легенда, которая гласит: на вершине горы Кригхорн, бьёт из-под земли родник, чьи воды чисты, как слеза девы, и холодны, как дыхание Нифльхейма. Не ручей то, и не озеро, а колодец, глубокий и мрачный, окутанный легендами, древнее самих вершин. Его называют Колодец Тора, и всяк, испивший из него, не снимет ответственность за содеянное, не вернет павших, но даст возможность начать все с чистого листа.

Говорят, колодец был вырыт не людьми и не богами, но таинственным народом Цвергов – гномами, хранителями тайных знаний и мастерами, чье искусство превосходило все, что могли создать смертные.

В тот момент, когда гномы стояли у края колодца, в небе вспыхнул яркий свет. Это был сам Тор, громовержец, сын Одина, прилетевший на своей колеснице, запряжённой козлами Таннгрисниром и Таннгьостром. Он взмахнул своим молотом, и молния ударила в скалу рядом с колодцем, расколов ее надвое. Из расселины вырвался фонтан искр, а в воздухе запахло серой.

Тор в ярости воззвал к гномам: - Вы, народ Цвергов без согласия богов вырыли этот колодец и будете наказаны за это! Будете его хранителями вечность, неспособными испить из него и освободиться!

В глубине колодца спрятана сила, способная исцелить даже самые глубокие раны, оставленные враждой и ненавистью. Вода его дарует исцеление, но требует жертвы. Она не снимет ответственность за содеянное, не вернет павших, но даст возможность начать все с чистого листа тому, кто готов был расстаться с самым дорогим.

С тех пор Колодец Тора, или, как его нарекли после, Колодец Примирения, оказался под неусыпной охраной гномов.

И когда, берсерк – Харальд Могучий, глава рода «Великой Анны», и Венсан Галуа, предводитель династии охотников-медвежатников, устали от бесконечной череды вражды и смертей, они пришли к Мирному Соглашению. Но, чтобы скрепить его нерушимой печатью, требовался ритуал, а для него – вода из Колодца Тора, сокрытого гномами в горе Кригхорн.

И тогда Бастиан, старший сын Венсана Галуа, обуреваемый жаждой положить конец ненавистной ему войне между берсерками и охотниками, вызвался покорить неприступную вершину и добыть священную воду из древнего колодца. Отец, видя твердость его решения, благословил сына в опасный путь.

Бастиан отправился в путь на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись заснеженных вершин Кригхорна. Он был одет в прочную кожаную броню, а на поясе висел меч, унаследованный от деда. В руках он держал посох, надежный спутник в долгих странствиях. Знал Бастиан, что путь к Колодцу Тора будет нелегок. Лишь самые отважные, решаются бросить вызов Кригхорну и подняться на ее склоны. Тропы, ведущие к вершине, узки и опасны. Они петляют между острых скал, пересекают бурные ручьи и скользкие осыпи. Одна неосторожная ошибка может стоить жизни, и ветер, как коварный искуситель, подталкивает к краю пропасти, словно испытывая на прочность.

Поднимаясь по склонам горы, Бастиан чувствовал, как меняется вокруг мир. Деревья становились ниже и корявее, скалы – острее и неприступнее. Холод пронизывал до костей, а ветер выл, словно голодный зверь. Но Бастиан не сдавался. В его сердце горел огонь надежды, и он знал, что должен добраться до Колодца, чтобы положить конец вечной вражде.

Наконец, взойдя на вершину горы, Бастиан оказался у зияющего каменного колодца, чья древность была пропитана в каждом руническом знаке, в каждом мерцающем самоцвете, вмурованном в его края. Собрав волю в кулак, Охотник приблизился и заглянул в кристальную бездну. Ледяной воздух обжег щеки. И тут, словно из самой горы, раздался хриплый, скрипучий голос: – Я знаю, зачем ты пришел, Бастиан, сын рода охотников. Но готов ли ты расстаться с сокровенным, с тем, что дороже жизни?

Бастиан обернулся. Сзади него стоял гном. Невысокого роста, но крепкий, коренастый. Его руки, изборожденные сетью шрамов и загрубевшие от непосильного труда, казались клещами кузнечного молота. Широкие плечи, казалось, выдерживали бремя самой тверди. Кольчуга облегала его тело, а поверх нее – потемневший от времени фартук из кожи горного козла. В руках гном держал молот – не оружие войны, но символ его власти и ремесла. Гном одним своим видом внушал почтение.

В знак уважения Бастиан склонил голову, почти касаясь земли, и, подняв взгляд, произнес: – Величайшая моя ценность – меч, переданный мне от деда. Он – символ нашего рода, переходящий из рук отца к сыну.

В едином плавном движении Бастиан извлек клинок из ножен. Лезвие вспыхнуло, ослепительно сияя. На рукояти, словно живые, пульсировали вырезанные символы, повествующие о величии рода Галуа.

– Неужели ты готов пожертвовать им, ради призрачной надежды на мир между берсерками и охотниками? – пророкотал гном, приближаясь. В его голосе слышалось недоверие.

Бастиан долго смотрел на драгоценный меч, затем перевел взгляд на настороженного гнома, и в глазах его отразилась стальная решимость.

– Да, готов, – глухо ответил он.

С этими словами он подошел к колодцу и, ни на миг не дрогнув, бросил туда меч. Удар металла о камень отозвался в воздухе погребальным звоном. Мгновение спустя вода в колодце забурлила, словно взбешенный зверь, и окрасилась в багряный цвет, запенившись от принятого дара. Затем, смирившись, она успокоилась и вновь стала кристально чистой.

– Колодец принял твою жертву, охотник, – проговорил гном, в его голосе теперь сквозило удивление. – Можешь начерпать воды, сколько унесешь.

Бастиан достал потертый кожаный бурдюк и зачерпнул живительную влагу из священного колодца.

Он хотел поблагодарить гнома, но повернувшись, обнаружил лишь пустую тишину. Гном исчез.

Ритуал Соглашения проходил на закате, в лесу Хёрельдсон. Именно здесь, на усыпанной мхом поляне, обагренной когда-то кровью берсерков и охотников, готовился свершиться обряд, призванный положить конец многолетней вражде.

Посреди поляны высился древний камень, иссеченный рунами, помнивший ярость минувших сражений. Вокруг него собрались представители двух родов: клан «Великой Анны», берсерки, способные оборачиваться медведями, превращаясь в неудержимую силу природы, и клан Галуа, потомки искусных Охотников-медвежатников, веками выслеживавших и уничтожавших берсерков. В глазах одних читалась настороженная надежда, в других – ледяное недоверие, унаследованное от отцов и дедов.

Харальд Могучий, великий берсерк с седой бородой, заплетенной в толстые косы, ступил вперед. В его руках покоился рог, наполненный священной водой из колодца Тора. Навстречу ему вышел Венсан Галуа, глава рода охотников, худощавый, но жилистый мужчина с пронзительным взглядом. В его руках была чаша, наполненная той же священной водой.

Свидетели этого обряда подошли ближе.

Первым выступил Харальд Могучий. Он прочел клятву, говоря о признании силы и стойкости рода Галуа, об уважении к их охотничьим навыкам и мудрости. Он поклялся, что отныне берсерки прекратят набеги на владения охотников, если те, в свою очередь, перестанут преследовать их.

Венсан Галуа в ответ произнес свою клятву, обещая уважать древние обычаи и земли берсерков, признавая их право на существование. Он поклялся, что охотники будут преследовать их, лишь в случае реальной угрозы, а не из жажды наживы. Его слова, как острые зазубрины, врезались в тишину леса, подтверждая серьезность намерения.

Настал момент истины. Харальд Могучий надрезал ладонь своим боевым ножом и позволил капле крови упасть в чашу с водой. Венсан Галуа, в свою очередь, нанес себе такой же порез и добавил свою кровь в рог с водой. Обе емкости были поднесены к древнему камню. И наконец, священная вода, смешенная с их кровью была вылита на камень, где она смешалась, пропитывая каждую руну.

Главы родов, скрепив клятву кровью, пожали друг другу руки, словно высекая Соглашение о мире на самой ткани времени. Каждый свидетель, будь то закаленный в битвах берсерк или молчаливый охотник, подходил к камню и касался его, принимая на себя бремя ответственности, становясь живым гарантом соблюдения священной клятвы. Отныне мир зависел от их чести и памяти предков.

В лесу воцарилась тишина, прерываемая лишь шепотом ветра. Казалось, даже деревья замерли в ожидании. На лицах берсерков и охотников читалось напряжение, смешанное с тревогой и робкой надеждой. Багряные письмена древних рун, вырезанных на священном камне и окропленных их кровью и священной водой, проступили ярче, возвещая о том, что Соглашение принято духами предков. На пороге забрезжил рассвет новой эпохи – эпохи примирения и взаимопонимания между двумя родами, чья вражда долгие века багрила землю кровью.

Эта легенда передавалась из уст в уста у берсерков и охотников, напоминая о том, что даже самая жестокая вражда может быть преодолена, если есть воля к миру и готовность к жертве во имя будущего.

На Сверре лежала священная миссия – добыть священную воду из колодца Тора. Проводив Михаила и Пьера, он вернулся домой. Собрав в дорогу все необходимое, он сел в машину, и взревев мотором, направился к горе Кригхорн.

Оказавшись у подножия великой горы, Сверре посмотрел вверх. Кригхорн возвышалась над ним, будто древний страж, чья вершина терялась в туманной дымке. Величественный и суровый, он ощутил трепет перед этой природной твердыней. Холодный ветер пронизывал его до костей, напоминая о суровости норвежской земли и серьезности его задачи.

Он выдохнул, собираясь с духом, и начал подъем. Каменистая тропа вилась серпантином, уводя его все выше и выше. Под ногами хрустел щебень, а в ушах звенела тишина, нарушаемая лишь редкими криками птиц. С каждым шагом гора испытывала его на прочность, требуя выносливости и решимости.

Час за часом Сверре упорно продвигался вперед. Тени сгущались, делая путь еще более трудным. Но мысль о священной воде и о великой цели придавала ему сил. Он знал, что не имеет права сдаться, ведь на нем лежала надежда берсерков и охотников.

Наконец, когда силы были на исходе, Сверре достиг цели. Он оказался у зияющего каменного колодца, не тронутого временем. По краям его мерцали самоцветы, а по окружности высились, застывшие во времени, начертанные руны. Собрав остатки воли в кулак, старый берсерк приблизился и заглянул в кристальную бездну, уходящую вглубь колодца.

– Здравствуй, Сверре! – раздался позади него хриплый голос.

– Неужели боги выбрали тебя для этой миссии? Рад, весьма рад встречи, берсерк из рода «Диких медведей»! Давненько не пересекались наши пути, старый друг.

Сверре обернулся и увидел Фьёльсивара, расплывающегося в широкой, чуть кривоватой улыбке. Время словно не коснулось его – все такой же кряжистый, словно вырубленный из цельного куска гранита. Руки, испещренные шрамами и мозолями, выдавали в нем неутомимого труженика. Кольчуга сияла, облегая его крепкое тело, а поверх нее красовался потемневший от времени фартук из кожи горного козла. В руках гном небрежно перекидывал свой молот, словно тот был не тяжелым оружием, а легким камнем.

– Фьёльсивар, старый черт! Вот уж не думал, что ты жив! – радостно пробасил Сверре, заключая гнома в медвежьи объятия.

– А куда я денусь? Я прикован, к этому проклятому колодцу навечно, вместе со своими братьями. Чтоб ему пусто было, – проворчал старый друг, не скрывая, впрочем, тени улыбки.

И они крепко обнялись, два воина, чьи судьбы вновь сплелись на вершине древней горы.

– Сверре, ты же понимаешь, что я так просто не смогу тебе позволить набрать священной воды? Готов ли ты отдать самое сокровенное, то, что дороже самой жизни? – спросил он, вперив взгляд в берсерка.

Сверре поднял глаза, полные тоски:

– Самым ценным для меня была моя семья, но ее давно нет. Единственное, что у меня осталось – это старый берсерк, обреченный скитаться в одиночестве, – он тяжело вздохнул и встретился взглядом с Фьёльсиваром.

Гном изумленно взглянул на друга:

– Неужели ты готов отдать бессмертие этому колодцу?

– Фьёльсивар, друг мой, я уже не тот берсерк, которого ты помнишь, – ответил Сверре. – Я лишь хочу быть рядом с женой и детьми. Я устал от вечной битвы. Я не доверял охотникам и не рад их мнимому миру. И мои опасения подтвердились. Нарушили Соглашение именно они. Но я знаю точно, что войне не место на нашей земле.

– Что ж, да будет так, – произнес гном и протянул ему ладонь.

Сверре ответил на рукопожатие и, приблизившись к колодцу, опустил руки в священную воду.

Вода в колодце забурлила и окрасилась в багряный цвет, запенившись от принятого дара. Затем, смирившись, она успокоилась и вновь стала кристально чистой.

Сверре выдохнул, будто с плеч его свалилась непосильная ноша.

– Колодец принял твой дар, Сверре, – прозвучал голос гнома, в котором слышалась скорбь. – Бери воды, сколько унесешь.

Сверре бережно наполнил принесенный сосуд, ощущая, как сила воды проникает в него. Закончив, он обернулся, чтобы попрощаться с другом, но гнома уже и след простыл

Он спустился с Кригхорн, чувствуя небывалую легкость. Не только физическую, но и душевную. Тяжесть прожитых веков, бремя решений и ответственность за будущее – все это словно соскользнуло с его плеч, оставив после себя лишь умиротворение.

Глава 4

Такси бесшумно подкатило к темному дому Сверре, будто призрак. Глубокая ночь окутала город сонной пеленой. Михаил выбрался из машины, выпуская Оливера на прохладный воздух. Пьер последовал за ним. Отсчитав купюры, мужчина протянул их таксисту в окно, одарил его усталой улыбкой, Таксист поблагодарил его и растворился в ночной мгле, словно и не было его вовсе.

– Машины Сверре нет. Наверное, уехал в лес, – пробормотал Михаил, ступая по тропинке, ведущей к дому друга.

Пальцы нырнули в цветочный горшок, нашаривая заветные ключи. Щелчок замка, и дом поглотил их: Пьера, Михаила и настороженного Оливера.

Оливер обвел взглядом роскошное убранство и присвистнул от восхищения.

– Неплохо живет твой друг. Богач, видать.

– Даже не смей ничего трогать, – прорычал Михаил, испепеляя взглядом воришку.

Оливер моментально осознал серьезность угрозы и поспешно водрузил серебряную статуэтку коня на прежнее место.

Пьер прошел на кухню, отыскал в полумраке три стакана и извлек из глубин барного шкафа бутылку джина. Вернувшись в гостиную, он молча расставил стаканы на столе.

Михаил с наслаждением откинулся в кресле, разминая затекшую шею. Хруст позвонков отозвался облегчением. Он выпрямился и устроился поудобнее. Пьер протянул другу стакан, наполненный терпким джином. Оливер, примостившись у камина, жадно протягивал руки к пляшущим языкам пламени.

– Присоединяйся, – предложил Пьер, указав на свободное кресло. – День был адским. Мы все заслужили передышку.

Оливер опустился в кресло, одним глотком осушил стакан и устало улыбнулся.

– Надо немного отдохнуть, – пробормотал Пьер, допивая джин. – Я еле на ногах стою. Скоро рассвет.

– Хорошо, Пьер. Иди, отдыхай. А я еще посижу, – ответил Михаил, глядя на мирно посапывающего Оливера.

Он перевел взгляд на огонь в камине. Погрузился в его пляшущую суть, искал в нём ответы на вопросы, которые грызли его душу. Пламя было живым, дышащим, изменчивым, как и сама жизнь. Каждый язычок – отдельная история, мгновение, танец света и тени.

Внизу, у самых дров, оно лениво лизало поленья, как огромный рыжий кот, нехотя пробуждающийся после долгого сна. Угли, потрескивая, роняли искры, похожие на маленьких светлячков, ненадолго вылетающих в тёмное пространство камина и тут же исчезающих, угасающих в небытие. Выше, где борьба огня с воздухом становилась более ожесточённой, пламя преображалось. Языки становились тоньше, острее, стремительнее. Они вытягивались вверх, словно жаждущие неба, подёргивались, дрожали, демонстрируя всю свою непокорность и дикую красоту. Казалось, будто в самом сердце огня заключена маленькая, но невероятно мощная звезда, излучающая свет и тепло во все стороны. А на самой вершине, у устья дымохода, пламя становилось прозрачным, почти бесцветным. Едва различимым трепетом оно прощалось с теплом дома и устремлялось ввысь, вместе с серым дымом, унося с собой пепел воспоминаний. В этом завораживающем танце огня Михаил находил утешение и ответы. Он видел в нём отражение собственной души – с её тёмными, угрюмыми глубинами, яркими, страстными порывами и тихой, умиротворённой вершиной, стремящейся к свету. И чем дольше он смотрел, тем яснее видел себя как в зеркале, отражающем саму его суть.

Звук отворяющейся входной двери вырвал его из лабиринта задумчивости. Это был Сверре. Мужчина вошел в дом, будто лесной дух, влекомый запахом жилья и огонька. От него веяло прохладой ночного леса и едва уловимым ароматом диких трав. Взгляд его, глубокий и пронзительный, скользнул по Михаилу, задержался на спящем Оливере и остановился на пустых стаканах на столе.

– Рад видеть тебя, Михаил. Я понимаю, поездка удалась. Это охотник? – и он перевел взгляд на спящего в кресле молодого человека.

Михаил поднялся с кресла, протянул руку старому другу.

– Сверре, и я рад видеть тебя. Прости, что так поздно, пришлось поспешно вытаскивать парня из тюрьмы. Паренек даже не знал своего происхождения. Пришлось ему все объяснять.

– И как он воспринял вашу историю? – улыбнулся Сверре. – Сразу упал в обморок? Или ты ему помог?

– Пришлось пойти на компромисс: – он нам помогает, а мы помогаем ему скрыться в теплых странах. Пьер уже позвонил кому надо. Парню сделают новый паспорт и отправится он в теплую Испанию загорать. Знаешь, паренек хитрый, но, что-то в нем есть не могу объяснитьно думаю, что ему можно доверять, – сказал Михаил, смотря на спящего Оливера.

Сверре прищурился, внимательно рассматривая спящего. Морщины, прорезавшие его лоб, стали глубже, в глазах читалась усталость и тревога.

– Посмотрим

Он опустился в кресло напротив и жестом предложил Михаилу сделать то же самое. В камине потрескивал огонь, отбрасывая тени на лица мужчин. Тишину нарушал лишь мерный храп Оливера, погруженного в глубокий сон.

– Я сделал все, что ты просил. Завтра можно отправляться на то место, - тихо прохрипел Сверре и задумавшись продолжил. – ДаТот день, я не забуду никогда

Михаил тихо вздохнул, взгляд его утонул в пляшущем пламени камина.

Тот кровавый день выжег себя каленым железом в его памяти. Он преследовал его в кошмарах, просачивался сквозь сонную дымку в реальность. Звуки набата, воющие в предрассветной тишине, огненный язык, лизнувший небо над священной горой, оповещая о вторжении врага. Вместе с братом они неслись домой, чтобы предупредить мать. Отец был на охоте, далеко в лесу. И то, что они увидели эта картина навеки застыла в его глазах. Мать лежала на полу, волосы ее разметались в багряном озере крови. Над ней, скалясь в жуткой ухмылке, возвышался мужчина. Его лицо, изрезанное глубокими шрамами, Михаил узнал бы где угодно. Это был охотник – медвежатник. Они, словно тени, миновали охрану, проникли в деревню с тыла, обрушились на мирные дома. Если бы не безумная выходка Магнуса, его брата, затащившего его на ярмарку, мать могла быть жива. Магнус вечно безрассудный, импульсивный, живущий одним днем, не задумываясь о последствиях. Именно тогда, впервые, юный Бьорн обратился в медведя. Ярость, безумная, всепоглощающая ярость, взметнулась в нем, затопила разум, вырвалась наружу звериным рыком, полным боли и отчаяния. Он бросился на убийцу, сметая все на своем пути, не зная жалости, растерзал его в клочья. А потом пустота. Страх, ледяной и парализующий, сковал его. Как в кошмарном сне, он рухнул на пол, обессиленный, вновь став человеком. Огляделся в ужасе, но брата нигде не было. Магнус сбежал. Все было словно в тумане. Бьорн поднялся и выбежал из дома. Крики, вопли, предсмертные стоны, треск горящих домов – ад вырвался на землю. Он не помнил, как добрался до леса. Ему нужно было найти отца. Бежал, не разбирая дороги, пока не вырвался на поляну. От усталости и отчаяния прислонился к дереву, смотрел сквозь листву. Поле было усеяно телами. Охотники и берсерки, сплелись в смертельной схватке, горели, задыхались в дыму. Люди и медведи, в едином порыве ярости, бились за свои семьи, за свою землю. Этот хаос, этот звериный рев, навсегда въелись в его память. Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд, обернулся и увидел охотника. Тот стоял перед ним, занеся над головой меч, готовясь к смертельному удару. Бьорн заслонился рукой, но в следующее мгновение кто-то сзади поразил Охотника мечом, пронзив его насквозь. Он рухнул замертво. Это был его отец. Бьорн смутно помнил, что кричал ему отец. Тот схватил сына, и они долго еще бежали через лес. Магнуса больше они не видели. Отец искал его, но тщетно. Ходили слухи, что Магнуса видели убегающим из деревни, но охотники настигли его. Трус он просто сбежал, спасая свою шкуру. После той бойни в живых осталось немного. Те, кто выжил, не желая оставаться на этой окровавленной земле, ушли в другие страны. Только Сверре остался жить в соседней деревне, не в силах покинуть могилы жены и детей, отнятых у него в тот страшный день. Время от времени он переезжал в другие города Норвегии, чтобы не вызвать подозрений, ведь он был бессмертным, но всегда возвращался в родные земли Харстада. Бьорн с отцом долго скитались по стране, переезжая из города в город, воевали и сражались как истинные берсерки, каждая война наносила свои шрамы, свои следы в их памяти, и только после подписания Соглашения между Харальдом Могучим, его дядькой из рода «Великой Анны», и прадедом Пьера, Венсаном Галуа – охотником-Медвежатником, наступило перемирие. Бьорн помнил тот день, когда все оставшиеся в живых берсерки и охотники собрались на том самом страшном месте, где произошла битва. Все понимали, что так больше продолжаться не может, и Соглашение было подписано. Могучего Харальда давно уже нет в живых. Он погиб на войне, будучи генералом. Спасая раненого солдата с поля боя, он подорвался на мине.

О Магнусе, его брате, больше ничего не было слышно. Бьорн пришел к выводу, что слухи о его гибели от рук охотников были правдой. Кроме отца, у Бьорна никого не осталось. Вскоре они переехали во Францию, поселились в небольшом доме в лесу. Со временем Бьорн подружился с Пьером из династии Галуа, охотником по крови, но верным и хорошим другом. Однажды Бьорн, услышав о красоте и величии России, решил отправиться туда. И так и остался там жить, став Михаилом. Отец остался во Франции. Уставший от скитаний, он предпочел уединение французских лесов. И был бы жив до сих пор, если бы не Натали и Валентин.