Полная версия
— Расскажите о себе, — сказал Филипс.
Джек рассказал. Коротко, без подробностей. Учился, не закончил аспирантуру, работал в сервисном центре, потом в лаборатории при университете — мыл пробирки, помогал с отчётами. Ничего впечатляющего.
Филипс кивал, не перебивая. Когда Джек закончил, он помолчал несколько секунд, разглядывая его поверх очков.
— Знаете, чем мы занимаемся? — спросил он.
— Анализом частиц в магнитном поле, — процитировал Джек объявление.
Филипс усмехнулся. Криво, безрадостно.
— Примерно, — сказал он. — Но не совсем. Мы занимаемся скучной, рутинной работой, на которую не хватает грантов большим лабораториям. Спектроскопия, хроматография, анализ образцов. Никаких открытий, никаких нобелевских премий. Вы готовы к этому?
— Готов, — ответил Джек.
Филипс посмотрел на него долгим взглядом — таким, будто проверял, не шутит ли он. Потом кивнул.
— Тогда пройдёмте, я покажу ваше рабочее место.
Лаборатория оказалась больше, чем Джек предполагал.
Он шёл за Филипсом по длинному коридору, мимо закрытых дверей с табличками «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», «БИООПАСНОСТЬ», «НЕ ВХОДИТЬ». За одной из дверей кто-то громко разговаривал по телефону. Из-под другой тянуло холодом, как из морозилки.
— Это у нас склад, — пояснил Филипс, заметив его взгляд. — Реактивы храним при низкой температуре.
Они свернули в боковое крыло, и Джек оказался в большом помещении, заставленном столами и стеллажами.
Здесь пахло химией — остро, так что сразу запершило в горле. На столах теснились приборы: спектрофотометры, центрифуги, какие-то блоки с проводами и мигающими лампочками. В углу гудел огромный холодильник, весь облепленный магнитами и стикерами. Над раковиной висела аптечка с выцветшим красным крестом.
— Ваше место, — Филипс указал на узкий стол в конце комнаты, у самого окна. — Компьютер староват, но для отчётов хватит. Мыло, губки, дистиллированная вода — в шкафу под раковиной.
Джек подошёл к столу. Компьютер оказался моноблоком неизвестной марки, с пожелтевшей клавиатурой. На экране светилась заставка — синий фон и логотип «Синерджи Лабс», два переплетённых кольца.
— Если что-то нужно, спрашивайте у Маркуса, — Филипс кивнул в сторону другого конца комнаты, где за соседним столом сидел мужчина в очках. — Маркус у нас старший лаборант. Он введёт вас в курс.
Маркус даже не поднял головы. Только буркнул что-то вроде «привет» и продолжил что-то печатать.
— Не обращайте внимания, — сказал Филипс. — Он не разговорчивый, но толковый.
Он хлопнул Джека по плечу и вышел, оставив его одного.
Первые часы Джек просто сидел, не зная, чем заняться.
Маркус молчал. В лаборатории было тихо — только гудели приборы да иногда хлопала дверь в дальнем конце коридора. Джек рассматривал оборудование. Большая часть была ему незнакома. Рядом с центрифугой стоял прибор с несколькими стеклянными колбами и трубками, по которым переливалась мутная жидкость. Над ним висел плакат с надписью: «МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ» и перечнем кислот, которые нельзя смешивать.
Он заметил, что в дальнем углу комнаты есть ещё одна дверь — металлическая, с кодовым замком и табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННЫХ СОТРУДНИКОВ». Джек смотрел на неё несколько минут, пока Маркус не кашлянул.
— Туда лучше не совать нос, — сказал он, не поворачиваясь.
— А что там?
— Оборудование. Дорогое. Не для младших лаборантов.
Джек кивнул, хотя внутри шевельнулось любопытство.
Около полудня Маркус наконец дал ему задание.
— Вот образцы, — сказал он, ставя на стол поднос с пробирками. — Пронумерованы. Отнести в спектрометр, записать показания. Потом вымыть и поставить на место.
Пробирок было около сорока. В каждой — мутная жидкость желтоватого цвета, похожая на разбавленный бульон. Джек взял поднос, пошёл к спектрометру — здоровенному ящику с круглым окошком, внутри которого тускло светилась лампа.
Он работал медленно, стараясь не перепутать порядок. Доставал пробирку, вставлял в держатель, нажимал кнопку. Прибор издавал короткий писк и выдавал на дисплей набор цифр — длина волны, интенсивность, поглощение. Джек записывал всё в блокнот аккуратным почерком.
Через час он закончил. Отнёс блокнот Маркусу.
— Молодец, — сказал тот, мельком глянув на цифры. — Теперь вымой пробирки и можешь идти на обед.
Джек мыл пробирки в большой раковине из нержавейки, смотря в окно. За окном была стена соседнего здания — серая, без окон, с ржавыми трубами. Небо над ней казалось узкой полоской, как щель в потолке тюремной камеры.
«Ничего, — подумал он снова. — Работа есть работа».
После обеда работа пошла быстрее. Джек привык к ритму: пробирки — спектрометр — цифры — отчёт. Мытьё — сортировка — раскладка по ящикам. Монотонно, скучно, но почти медитативно. Он почти перестал замечать запах химии и тусклый свет ламп дневного света.
К концу дня глаза у него слипались, а спина болела от долгого сидения.
— Можешь идти, — сказал Маркус, даже не глядя на часы. — Завтра к девяти.
Джек кивнул, собрал вещи, вышел в коридор. По пути к выходу он снова прошёл мимо железной двери с кодовым замком. На секунду ему показалось, что за ней кто-то есть — тихий, почти неслышный звук, похожий на дыхание. Он ускорил шаг.
На парковке солнце уже садилось, и длинные тени от здания падали на асфальт. Джек сел в машину, завёл двигатель и выехал за шлагбаум.
Только на светофоре он заметил, что его пальцы всё ещё сжаты в кулаки.
— Ничего, — сказал он в пустой салон. — Работа есть работа.
Но впервые за этот день он не поверил своим словам.
Всё изменилось после трёх месяцев работы.
Джек помнил тот день до мелочей: пасмурный, с мелким дождём, который зарядил с утра и не прекращался до вечера. Он пришёл на работу как обычно, поставил кружку с кофе на стол, включил компьютер.
Через час в лабораторию вошёл Филипс с вечным пятном от кофе на галстуке.
— Всем внимание, — сказал он. Голос его дрожал. — Произошло важное событие.
Он рассказал про открытие. Джек не понял и половины слов. Квантовая запутанность на макроуровне. Фиксация временной петли. Доказательство того, что прошлое можно не только наблюдать.
— Это, как если бы мы нашли камеру, которая записывает всё, что когда-либо случилось, — сказал Филипс. — Но это не камера. Это пространство.
Он замолчал, давая сотрудникам время осознать. Джек осознал только одно: его маленькая скучная работа только что перестала быть маленькой и скучной.
Через неделю появился спонсор. Никто не знал, кто это. Филипс сказал: «частный инвестор, заинтересованный в прогрессе». Денег дали столько, что у бухгалтера случился нервный срыв. В лабораторию завезли новое оборудование — ящики, ящики, ещё ящики. Квантовые компьютеры в чёрных корпусах, охлаждаемые до температур, близких к абсолютному нулю. Голографические дисплеи, через которые можно было двигать трёхмерные модели руками. Какой-то цилиндр из материала, похожего на жидкий металл, внутри которого мерцал свет.
— Это темпоральный резонатор, — пояснил техник в синем комбинезоне.
— А что он делает? — спросил Джек.
Техник посмотрел на него, как на ребёнка, который спросил, почему трава зелёная.
— То, для чего его спроектировали, — ответил он и ушёл.
Через три дня пришёл человек в чёрном костюме с папкой бумаг.
— Подпишите, — сказал он каждому сотруднику.
Документ о неразглашении. Двадцать страниц мелким шрифтом, пункт о пожизненном заключении за утечку информации. Джек подписал, не читая.
Охрана появилась на следующее утро.
Джек тогда только зашёл в коридор, потянулся к шкафчику за халатом — и замер. У входа в лабораторию стояли двое. Высокие, под два метра, с плечами, которые едва влезали в форменные куртки чёрного цвета. Ни нашивок, ни имён, ни знаков различия — только глухая чернота и кобуры на поясе.
Они не смотрели на Джека. Они смотрели сквозь него, в какую-то точку на противоположной стене. Но когда он сделал шаг к двери, один из них чуть повернул голову — так, что стало ясно: они видят всё, даже то, на что не смотрят.
— Пропуск, — сказал тот, что слева. Голос низкий, без интонаций, как у синтезатора речи.
— Какой пропуск? — переспросил Джек.
Второй охранник молча протянул ему пластиковую карточку на бейдже. Белая, с логотипом «Синерджи Лабс», фотографией Джека (когда они её сделали? Он не помнил, чтобы фотографировался) и чёрной полосой на обратной стороне.
— Носите на виду, — сказал первый. — Не снимайте.
Джек повесил бейдж на шею.
— А что будет, если сниму?
Охранники не ответили. Они уже смотрели в свою невидимую точку.
К вечеру электронные замки стояли на каждой двери.
Не только на входе в лабораторию, но и на туалетах, на столовой, на подсобках, даже на шкафчиках в раздевалке. Маленькие серебристые панели с мигающими красными глазками. Чтобы открыть дверь, нужно было приложить бейдж — раздавался короткий писк, глазок загорался зелёным, и замок щёлкал.
Джек попробовал открыть дверь в туалет без бейджа. Ручка не поддалась. Он приложил карточку — зелёный свет, щелчок.
— Теперь и по-маленькому с пропуском, — пробормотал он.
Рядом кто-то хмыкнул. Тони, парень из столовой, протирал очки подолом рубашки.
— Ты ещё главное не видел, — сказал он. — Уровни доступа.
— Какие уровни?
Тони кивнул на бейдж Джека:
— Видишь полоску? Чёрная — первый уровень. Только общие помещения. Лаборатория, столовая, туалет. В хранилище и в архив тебя не пустит. А у Маркуса, например, полоска синяя. У Филипса — красная.
— А у охранников?
Тони оглянулся. В коридоре никого не было, только гулко гудели лампы дневного света.
— У них своя, — сказал он тихо. — Чёрная, как у тебя, но с блеском. Я такую только раз видел. Он ею дверь открыл, куда даже Филипс не заходит.
— Откуда ты знаешь?
— Стоял рядом. Думал, за мной пришли. А они его пропускали, как своего.
Тони замолчал. Джек хотел спросить ещё, но в конце коридора послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Охранник. Тони быстро натянул очки и ушёл в столовую, не попрощавшись.
Камеры появились через два дня.
Сначала Джек не замечал их — маленькие чёрные полусферы под потолком, похожие на мух, которые уселись отдохнуть. Но потом он понял, что они везде. В коридорах, в лаборатории, даже в комнате отдыха — одна камера смотрела прямо на автомат с кофе, как будто боялась, что кто-то украдёт растворимый «Максвелл».
В уборной камер не было — Джек специально проверил, задрав голову к потолку.
— Теперь за нами следят, — сказал он Маркусу за обедом.
Маркус жевал сэндвич и смотрел в стол.
— За нами всегда следили, — ответил он.
— Раньше не было камер.
— Раньше не было того, что мы делаем сейчас.
— А что мы делаем сейчас?
Маркус поднял голову. В его глазах Джек увидел что-то, чего не замечал раньше — не усталость, нет. Страх. Тихую, хорошо спрятанную панику человека, который уже всё понял, но не может ничего изменить.
— Работаем, — сказал Маркус. — И не задаём лишних вопросов.
Он встал, выбросил остатки сэндвича в мусорное ведро и вышел, даже не допив кофе.
Джек остался один.
Он сидел за столиком в комнате отдыха, пил остывший кофе и смотрел на камеру под потолком. Красный глазок мигал мерно, как сердцебиение.
«Они видят всё», — подумал Джек.
Где-то через месяц его обязанности изменились. Вместо мытья пробирок он теперь часами сидел за компьютером, обрабатывая данные. Только данные были странными. Не числа и графики, а нечто иное — временные ряды, которые вели себя так, будто время шло то вперёд, то назад. Спектрограммы, похожие на отпечатки пальцев неизвестной расы.
— Что мы ищем? — спросил он у Маркуса.
— Не твоего ума дело, — ответил Маркус, не поворачиваясь.
Джек хотел обидеться, но понял, что Маркус прав. Он был младшим. Он не должен знать. Но он хотел знать.
Однажды он задержался допоздна.
Началось с того, что он забыл флешку — старую, потрёпанную, на которой были личные файлы и несколько рабочих копий. Он вернулся в лабораторию около одиннадцати вечера. Охрана пропустила, не задав вопросов.
Лаборатория была пуста. Свет горел только на его рабочем месте — остальные мониторы чернели, приборы молчали, темпоральный резонатор тускло мерцал в своей капсуле, как глаз спящего зверя.
Джек сел за стол, нашёл флешку — она лежала там же, где он её оставил, под клавиатурой. Мог бы сразу уйти. Но взгляд упал на монитор Маркуса — тот забыл выключить компьютер. На экране светилась папка: «Субъекты». Ни номера, ни даты, ни пометки «секретно».
Джек оглянулся. В коридоре было тихо. Он сел за стол Маркуса, шевельнул мышью. Папка открылась без пароля.
Сердце заколотилось где-то в горле. Он начал читать.
Файлов было много. С фотографиями.
«...Эксперимент 47-В. Испытуемая — девочка, возраст 4 месяца. Обладает аномальной чувствительностью к хроно-полю. Рекомендуется продолжить наблюдение в режиме усиленного контроля».
«...Эксперимент 48-В. Наблюдается устойчивая связь испытуемой с внепространственным источником сигнала. Источник определён как "коллективное бессознательное" или "Пустота". Требуется изоляция от внешних стимулов».
«...Эксперимент 49-В. Испытуемая демонстрирует способность привлекать Хронофагов. Это первый задокументированный случай. Опасность для персонала оценивается как критическая. Рекомендовано: продолжить наблюдение дистанционно».
Джек остановился.
— Этого не может быть, — прошептал он, и голос его сорвался.
Глава 6
Клэр проснулась первой.
Это было странно — обычно её будил или крик Элли, или гул мотора, или собственное сердце, которое колотилось где-то в горле после очередного кошмара. Но сейчас было тихо. Так тихо, что она слышала, как в соседнем номере скрипнула кровать — кто-то повернулся на другой бок. Она открыла глаза.
Потолок был низким, с желтоватым пятном от протечки. Занавески на окне — дешёвые, цвета выцветшей охры — пропускали сероватый свет, ещё не утренний, но уже и не ночной. Небо только начинало светлеть, как старая фотография, которую достают из альбома.
Клэр повернула голову. Элли спала, свернувшись калачиком. Одеяло сползло, открывая пижаму с единорогами. Девочка дышала ровно, глубоко, без всхлипов и криков. Её лицо во сне было спокойным, почти безмятежным — таким, каким бывает у обычных детей, у которых нет ни чёрных глаз, ни ночных кошмаров.
Джек ворочался. Он лежал на спине, подложив руку под голову, и его веки подрагивали — ему снилось что-то тревожное. За последние годы Клэр научилась различать его сны по дыханию. Ровное, глубокое — всё нормально. Прерывистое, со всхлипами — кошмар. Сейчас оно было неровным, но без паники. Что-то среднее.
Она осторожно села, стараясь не скрипеть пружинами. Босые ноги коснулись линолеума — холодного, липкого, будто его мыли неделю назад и забыли вытереть. Клэр поёжилась, нашарила тапки — дешёвые, из синтетики, которые она купила в «Волмарте» за три доллара. За окном светало.
Она подошла к окну, раздвинула занавеску ровно настолько, чтобы выглянуть.
Парковка была пуста. Только их «Форд» стоял у тротуара, покрытый каплями ночной росы, да пара грузовиков в дальнем углу. Асфальт блестел, как чёрная река после дождя. Небо на востоке розовело, но тучи ещё висели низко, тяжёлые, обещающие новый дождь.
Клэр посмотрела на дорогу. Пустая. Ни огней, ни теней, ни тех силуэтов, которые ей иногда мерещились. Только ветер гонял прошлогодние листья по гравию.
«Может, сегодня нас не найдут», — подумала она. Она почти поверила в это.
Клэр оглянулась на спящих — Джек всё ещё ворочался, Элли даже не пошевелилась — и решила выйти.
Она надела куртку — старую, джинсовую, с потёртыми локтями — и сунула ноги в кроссовки. Шнурки завязала на два узла, как учил отец: если бежать, не развяжутся.
Дверь открылась бесшумно — кто-то смазал петли, возможно, тот самый портье, который брал с них наличные и не задавал вопросов. Клэр выскользнула наружу и тихо прикрыла дверь за собой.
Воздух ударил в лицо — свежий, холодный, с запахом мокрой травы и бензина. Пахло ещё чем-то — дымом, наверное, кто-то топил печь в соседнем доме, или, может, просто ночной ветер принёс запах из леса. Клэр вдохнула глубоко, так, что заломило в груди. После душного номера этот воздух казался живой водой.
Она прошла вдоль мотеля, считая двери. Номер 101, 102, 103 — все с закрытыми шторами, за которыми спали люди. У которых были обычные проблемы — счета, ссоры, недопонимание. Клэр вдруг остро, до боли, позавидовала им.
Кофейный автомат стоял у входа в контору — ржавая железяка с мигающей лампочкой и надписью «FRESH BREW». Клэр порылась в кармане куртки, нашла несколько монет — мелочь, оставшаяся с прошлой заправки — и опустила в щель.
Автомат загудел, закашлялся, выплюнул два пластиковых стаканчика с мутной коричневой жидкостью. Кофе пах химией и жжёным сахаром. Но он был горячим.
Клэр взяла стаканчики — по одному в каждую руку — и пошла обратно.
У двери их номера стоял пластиковый столик, привинченный к полу. Рядом — два таких же пластиковых стула, грязных, с трещинами на сиденьях. Клэр поставила кофе на стол и села, вытянув ноги.
Из-за горизонта показался краешек солнца — тусклый, красноватый, похожий на больной глаз. Небо над ним загорелось оранжевым, потом жёлтым, потом снова посерело, когда набежала туча.
Клэр смотрела на парковку, на их «Форд», на дорогу, уходящую в никуда. Она думала о том, сколько ещё таких дней у них впереди. Сколько кофе из автоматов, сколько мотелей, сколько раз она будет просыпаться в номере, которого нет на карте, и смотреть на спящую дочь, проверяя, дышит ли она. Дверь за её спиной тихо открылась.
Клэр не обернулась — она узнала шаги. Джек вышел на крыльцо, щурясь от ещё неяркого света. На нём были джинсы и футболка, волосы взлохмачены, глаза красные — не то не выспался, не то плакал во сне. Он подошёл, наклонился, поцеловал её в щёку — сухими губами, быстро, как делал всегда по утрам.
— Спасибо, — сказал он, беря второй стаканчик. — Ты вовремя.
— Кофе всё равно паршивый, — ответила Клэр.
— Лучший в моей жизни.
Он сел рядом, и они замолчали.
Где-то вдалеке просигналила машина — один короткий гудок, словно кто-то кого-то звал. Потом снова тишина. Ветер стих, листья улеглись на гравии, и только облака плыли по небу, медленно, как стадо медуз.
Клэр заговорила первой, потому что молчать было тяжелее.
— Что будем делать дальше?
Клэр смотрела на стаканчик в своих руках, на коричневые разводы внутри, на пар, который уже почти не шёл. Кофе остыл, но она всё равно сделала глоток — горький, с кислинкой.
Джек помолчал. Потом тоже отпил — не торопясь, будто пробовал что-то новое.
— Можно пока остаться здесь, — сказал он. Голос его звучал устало. — Думаю, пара дней у нас есть. Мы отдохнём, и Элли придёт в себя.
Он произнёс «придёт в себя» так, будто речь шла о простуде или ушибе. Будто чёрные глаза и ночные крики — это просто грипп, который пройдёт, если вовремя принять таблетку.
Клэр не стала спорить.
— А что потом? — спросила она. — Опять бежать?
Джек поставил стаканчик на стол. Провёл ладонью по лицу — снизу-вверх, разминая щёки, словно хотел согнать усталость.
— Это единственное, что мы можем сделать, — ответил он. — Пока.
Он сказал «пока» так, будто это слово что-то значило. Будто существовал план, существовало «потом» и «когда-нибудь», когда бежать будет не нужно. Клэр хотела спросить — что это за «пока»? Когда оно наступит? Через месяц? Через год? Когда Элли научится контролировать свои сны? Когда они найдут того, кто может им помочь?
Она посмотрела на мужа. На его осунувшееся лицо, на седину у висков, на руки, которые держали стаканчик так, будто он боялся его уронить. Она ничего не сказала.
Внутри неё что-то щёлкнуло — не то обида, не то усталость, не то горькое понимание. Спорить было бесполезно. Джек говорил правду — единственную правду, которой они оба могли придерживаться. Бежать. Только бежать. Остальное — иллюзия, которую они не могли себе позволить.
Из номера донёсся звук. Лёгкое кряхтение, шорох простыней. Элли зашевелилась. Она просыпалась.
Клэр встала. Стул скрипнул по гравию — противно, как железо по стеклу. Она оставила на столе недопитый стаканчик — тонкая струйка кофе вытекла на пластик и потекла к краю.
— Я проверю её, — сказала Клэр.
Джек кивнул. Он не смотрел на неё. Он смотрел на дорогу — туда, где шоссе исчезало в утренней дымке, и думал о чём-то своём. Клэр открыла дверь и вошла в номер. Джек допил кофе один.
Глава 7
Клэр Беннет выросла в доме, где не было принято разговаривать по душам.
Отец — молчаливый механик с вечно чёрными от масла руками — уходил на работу в шесть утра и возвращался в восемь вечера, падал в кресло и включал телевизор. Мать — женщина с обветренным лицом — работала в прачечной, а по вечерам курила на крыльце, глядя на звёзды. Они не ссорились. Они просто не разговаривали.
Клэр научилась жить в этой тишине. Она не была одинокой — у неё были подруги, школа, книжки, которые она глотала по три штуки в неделю. Но внутри, где-то в самых потаённых уголках души, всегда зияла пустота.
После школы она поступила в колледж, где изучала литературу, психологию, историю. Не потому, что хотела стать профессором. Просто не знала, куда ещё податься. Она работала официанткой в кафе при заправке — круглосуточном, грязном, где пахло беконом и жжёным кофе. Там она научилась улыбаться тем, кто не заслуживал улыбки. И не пускать в голову мысли о том, что эта жизнь — всё, что её ждёт.
Джек Харрис зашёл в кафе в два часа ночи.
Шёл дождь — не ливень, а та морось, которая пробирает до костей. Клэр мыла стойку, когда звякнул колокольчик над дверью. Она подняла голову и увидела парня — высокого, худого, в мятой рубашке, с рюкзаком за спиной.
Он сел у окна, заказал кофе и яблочный пирог.
— С тобой всё в порядке? — спросила Клэр, когда принесла заказ.
— Да, — ответил он. — Просто еду в другой город. Долгая дорога.
У него был голос человека, который не привык врать. Слишком ровный, слишком спокойный. Клэр почему-то не поверила, но спорить не стала.
Она вернулась за стойку и украдкой наблюдала за ним. Он не смотрел в телефон. Не читал. Просто сидел, смотрел в окно на мокрую парковку и пил кофе. Пирог так и остался лежать нетронутым.
— Пирог невкусный? — спросила Клэр, когда он подошёл расплачиваться.
— Вкусный. — Он улыбнулся — устало, но тепло. — Просто не голоден.
Он оставил чаевые — больше, чем стоил заказ — и вышел под дождь. Клэр смотрела, как его фигура растворяется в темноте, и чувствовала что-то странное. Как будто этот парень забрал с собой кусочек её души. Она думала о нём три дня.
Он вернулся через неделю.
Снова ночь, снова дождь, снова яблочный пирог, который он не съел. На этот раз Клэр не выдержала.
— Почему ты не ешь пирог?
