Полная версия
Они ехали дальше. Час. Два. Клэр перестала следить за временем. Она просто сидела и смотрела в окно на тёмные поля, которые сменялись лесами, леса — снова полями. Звёзды над головой были бледными, будто выцветшими.
Где-то на полпути Клэр заметила, что Джек начал клевать носом. Она протянула руку и тронула его за плечо.
— Остановись, — сказала она. — Я поведу.
— Всё в порядке, — пробормотал он.
— Ты почти спишь за рулём.
Он не спорил. Они поменялись местами на пустынной обочине — быстро, молча, без слов. Элли даже не пошевелилась, когда хлопнула дверь.
Клэр села за руль. Сиденье Джека было тёплым. Она отрегулировала зеркала и нажала на газ. Джек уснул через три минуты.
Она вела машину в тишине.
Дорога тянулась, петляла, иногда раздваивалась — и тогда Клэр выбирала ту ветку, что казалась более прямой. У неё не было карты. Навигатор не работал — батарея села, или вселенная просто решила, что им не положено знать, куда они едут.
Странное чувство — не знать, где ты находишься. Клэр думала, что это должно пугать. Но вместо страха она почувствовала странное облегчение. Когда нет ни пункта назначения, ни обратного пути, остаётся только одно: ехать. Просто ехать. Через какое-то время Клэр снова выехала на шоссе.
Она поймала себя на том, что напевает — без слов, просто мелодию. Ту самую, из песни про любовь и самолёты. Эту песню крутили по радио в день, когда Джек принёс Элли.
«Мы не можем скрываться вечно», — сказала она сегодня. Это была правда. Но была и другая правда: они не могут остановиться. Потому что, если остановятся — их поймают.
Она взглянула в зеркало заднего вида. Элли спала, свернувшись клубочком. Джек спал, откинувшись на спинку и чуть запрокинув голову. Оба были уязвимы. Оба — всё, что у неё есть. Клэр крепче сжала руль и нажала на педаль газа.
— Я вас не отпущу, — сказала она вслух. — Никто вас у меня не заберёт.
Никто не ответил. Но в салоне вдруг стало чуть теплее.
Через два часа, когда горизонт начал сереть, предвещая рассвет, Клэр заметила огни.
Сначала она подумала, что это очередная заправка — мираж в усталых глазах. Но огни не исчезали, а, наоборот, становились ярче по мере приближения. Она свернула с автострады на короткую асфальтированную подъездную дорожку и через минуту уже стояла на парковке.
Мотель назывался «Золотая подкова».
По крайней мере, так значилось на вывеске, когда-то жёлтой, а теперь выцветшей до бледно-лимонного цвета. Буква «З» не горела. Буква «П» мигала, как аварийный сигнал. Сама вывеска висела криво, будто её прибивали пьяные, но держалась — наверное, из чистого упрямства.
Здание мотеля было одноэтажным, вытянутым в длину, с рядом дверей, выкрашенных в грязно-зелёный цвет. Парковка — гравийная, с парой грузовиков и стареньким пикапом. Окна номеров были тёмными, за исключением одного — приёмной, где горел тусклый жёлтый свет и угадывался силуэт человека за стойкой.
Клэр заглушила двигатель.
— Приехали, — сказала она.
Джек открыл глаза мгновенно — как солдат, который спит вполглаза. Он огляделся, поморгал, потом кивнул.
— Нормально, — сказал он, оценивая обстановку. — Сойдёт.
Он вышел из машины, потянулся — спина хрустнула. Клэр осталась на месте на минуту, просто чтобы перевести дух. Посмотрела на здание мотеля. Оно было уродливым. Захудалым. Воняло от него бензином и жареным луком.
Но в этом было что-то почти уютное. Как старое одеяло, которое уже не греет, но которое жалко выбросить.
Джек пошёл оформлять номер. Клэр вылезла из машины и открыла заднюю дверь. Элли не проснулась — она спала мёртвым сном, сжавшись в комочек, уткнувшись носом в собственную ладонь. Клэр осторожно подняла её на руки. Девочка была лёгкой, как сухой лист, и такой же хрупкой.
— Мама, — прошептала Элли во сне.
— Я здесь, — ответила Клэр, прижимая дочь к груди.
Она понесла её к номеру. Джек уже стоял у открытой двери, держа в руке ключ-карту — старомодную, пластиковую, с потёртым логотипом. За его спиной виднелась комната: две кровати, заляпанный ковёр, картина с оленем на стене.
— Не рай, — сказал он.
— Но переночевать можно, — ответила Клэр.
Она внесла Элли внутрь и опустила на кровать, ближе к стене. Девочка даже не проснулась, когда её голова коснулась подушки — только глубже вздохнула и свернулась ещё плотнее.
Клэр накрыла её тонким одеялом — пахло оно пылью и дешёвым стиральным порошком. Она поправила край, провела рукой по волосам дочери.
— Спи, малышка, — прошептала она.
Джек задвинул щеколду. Проверил окно. Клэр смотрела на это и молчала.
Она подошла к окну, отдёрнула занавеску — дешёвый тюль, пожелтевший от времени — и посмотрела на парковку. «Форд» стоял там, где они его оставили, капотом к выезду. Рядом никого. Дорога пуста.
Но ей всё равно казалось, что кто-то смотрит из темноты.
— Всё нормально, — сказал Джек, подходя сзади и кладя руки ей на плечи. — Мы здесь в безопасности.
Клэр не ответила. Она продолжала смотреть в темноту. За окном, на самой границе света от уличного фонаря, что-то мелькнуло — тень. Быстрое, скользящее, почти неуловимое. Клэр моргнула. Тень исчезла.
Она закрыла занавеску, повернулась к мужу и сказала:
— Давай спать. Завтра будет новый день.
Джек кивнул.
Они легли по разные стороны от Элли — как два часовых, охраняющих самое ценное, что у них есть.
За окном догорала ночь.
Глава 4
Клэр просыпалась от крика ровно в шесть утра.
Иногда это был просто всхлип — громкий, требовательный, как звонок будильника, который нельзя отключить. Иногда — полноценный рёв, от которого стены начинали дрожать, а в голове поселялась тупая пульсирующая боль. Но Клэр не жаловалась. Она вставала, натягивала халат, шлёпала босыми ногами по холодному полу и шла в детскую.
Детскую она сделала из гостевой спальни — той самой, где раньше стоял диван, который никто никогда не раскладывал. Стены перекрасила в бледно-жёлтый, купила кроватку с балдахином, комод с ручками в виде зайцев, ковёр с радугой. Всё это стоило дёшево — секонд-хенд, распродажи, барахолки, — но Клэр казалось, что ни у одной принцессы не было лучшей комнаты.
Элли лежала в кроватке, раскинув руки и ноги в стороны, как морская звезда. Подушка вечно оказывалась где-то в районе пупка, одеяло — на полу.
Клэр наклонялась, подхватывала дочь на руки, прижимала к груди. Элли пахла молоком, детским кремом и чем-то ещё — неуловимым, сладковатым. Клэр вдыхала этот запах и чувствовала, как весь мир сжимается до размеров этой маленькой комнаты.
— Доброе утро, моя хорошая, — шептала она.
Элли открывала глаза — серые, ясные, внимательные не по возрасту. Смотрела на мать секунду, другую, потом улыбалась. Улыбка была беззубой, но Клэр казалась, что она видит все звёзды вселенной в этой улыбке.
Джек в это время уже был на ногах. Она слышала, как он гремит посудой на кухне, как заваривает кофе, как открывает холодильник и зачем-то заглядывает в него, хотя что там может быть нового? У них был ритуал: Клэр кормила Элли, Джек готовил завтрак для них двоих. Яичница, тосты, апельсиновый сок из пакета.
— Ты чего так рано? — спрашивала Клэр, входя на кухню с дочкой на руках.
— Работа не ждёт, — отвечал Джек.
Он целовал её в макушку, потом Элли в лоб. Девочка хватала его за нос, и он смеялся — редким, раскатистым смехом, который Клэр слышала всё реже.
Она не придавала этому значения. У всех мужчин бывают тяжёлые периоды на работе.
Дни тянулись медленно, как патока.
Клэр стерилизовала бутылочки, кипятила воду, взбивала порошок до полного растворения — никаких комочков. Джек говорил, что она сходит с ума. Клэр отвечала, что просто любит своего ребёнка.
Элли росла. Сначала просто лежала на животике и пыталась поднять голову — смешной утёнок, который никак не мог сообразить, куда девается пол. Потом начала переворачиваться — сначала на бок, потом на спину, потом снова на живот, и этот процесс повторялся бесконечно, как заевшая пластинка.
Клэр сидела рядом на полу, поджав ноги, и смотрела. Ей никогда не было скучно. Каждое новое движение дочери казалось чудом — таким же чудом, как первый снег или первый цветок на яблоне.
В полдень — прогулка. Клэр одевала Элли в комбинезон с мишками, укладывала в коляску и катила по тротуару мимо таких же аккуратных домиков с такими же газонами. Соседка Маргарет махала из окна. Иногда выходила — щипала Элли за щёку, цокала языком.
— Красавица растёт, — говорила она. — Вся в маму.
Клэр улыбалась, хотя знала, что это неправда. Элли не была похожа ни на неё, ни на Джека. Но Клэр это не волновало. Она бы полюбила даже инопланетянина, если бы он назвал её мамой.
Ближе к году Элли начала говорить.
Не «мама» и «папа» — это было потом. Первым словом стало «там». Она сидела в высоком стульчике, перемазанная кашей, и вдруг вытянула руку в сторону окна.
— Там, — сказала она.
Клэр обернулась. За окном был сад, яблоня, забор. Ничего необычного.
— Что там, солнышко?
— Там, — повторила Элли и заплакала.
Клэр списала это на колики.
Но странности повторялись. Элли могла смотреть в угол комнаты по десять минут — не шевелясь, не моргая, как будто что-то видела там, чего не видели взрослые. Клэр подходила, садилась рядом, пыталась поймать её взгляд. Не получалось.
— Элли, что ты там видишь?
Девочка молчала. Потом отворачивалась и принималась играть с погремушкой, как ни в чём не бывало.
Джек говорил: «У всех детей богатое воображение». Клэр кивала, но внутри у неё что-то сжималось.
Она не рассказывала мужу о ночах, когда Элли просыпалась с криком — не от голода, не от мокрых пелёнок, а от чего-то другого. Глаза её были открыты, но смотрели не на Клэр, а сквозь неё.
Она говорила себе: это усталость. Это недосып. Это воображение — у неё самой, у взрослой женщины, которой положено быть рациональной. Она заставляла себя не думать.
Элли было два года и три месяца, когда Клэр впервые услышала, как дочь разговаривает во сне.
Это было ночью. Джек задерживался на работе — в последнее время он часто задерживался. Клэр лежала в постели одна, прислушиваясь к шорохам. Дом оседал, трубы гудели, за окном шелестели листья. Обычные звуки.
Потом из комнаты Элли донёсся голос.
Не плач. Не лепет. Разговор.
— Я не хочу, — сказала Элли. — Они не мои.
Пауза. Словно она слушала ответ.
— Они плохие. Они хотят меня забрать.
Ещё пауза. Потом — тихий, почти неслышный плач.
Клэр вскочила, босиком бросилась в детскую. Элли лежала в кроватке, свернувшись клубочком, одеяло сползло на пол. Глаза её были закрыты. Она спала. Крепко, глубоко, с ровным дыханием. Клэр постояла минуту, прислушиваясь. Тишина.
Она подняла одеяло, укрыла дочь, поцеловала в лоб. Вернулась в спальню, но спать уже не могла.
Когда Джек пришёл — около часа ночи, — она сидела на кухне с чашкой остывшего чая.
— Ты чего не спишь? — спросил он, снимая куртку.
— Элли разговаривала во сне.
— Дети часто разговаривают.
— Она говорила о ком-то, кто хочет её забрать.
Джек замер. На секунду — всего на секунду — его лицо стало чужим, замкнутым. Потом он моргнул, улыбнулся и сел напротив.
— Это просто сон, Клэр. Детям снятся страшные сны. Мы тоже были детьми.
Он взял её руки в свои.
— Ты боишься?
— Нет, — солгала она. — Просто устала.
Он не поверил. Но промолчал.
В ту ночь они долго лежали в темноте, глядя в потолок и думая каждый о своём. Клэр — о том, правильно ли она поступает, что не ведёт дочь к врачу. Джек — о том, что время уходит.
Несмотря на странности, это были счастливые годы.
Клэр вставала рано, кормила Элли кашей — овсяной, с яблоком, которую та ненавидела, но ела под мультики про свинку Пеппу. Потом они играли в кубики: Клэр строила башню, Элли её разрушала, и это повторялось раз двадцать, пока у Клэр не начинала кружиться голова.
После обеда — сон. Два часа тишины, которые Клэр посвящала себе: читала, смотрела сериалы, иногда просто сидела на веранде с чашкой чая и смотрела на яблоню. Ей казалось, что эти моменты самые драгоценные.
Вечером возвращался Джек. Он был уставшим — всё сильнее с каждым месяцем, — но для Элли всегда находил улыбку и полчаса игр. Они возились на ковре, строили рожицы, читали книжки про животных. Элли визжала от восторга.
— Ты хороший отец, — однажды сказала Клэр.
Джек посмотрел на неё долгим, странным взглядом.
— Я стараюсь, — ответил он.
Она не поняла, почему эти простые слова прозвучали так горько.
Однажды Клэр готовила ужин — запеканку с курицей, рецепт из интернета, который ей расхваливала Маргарет. Элли сидела на кухне за своим маленьким столиком и раскрашивала раскраску — единорога, у которого грива получалась фиолетовой, а хвост зелёным. За окном смеркалось. Сентябрьские сумерки пахли яблоками и дымом.
Джек должен был прийти к восьми. В семь тридцать Клэр накрыла на стол — две тарелки, плюс детская, с любимым мишкой Элли. Поставила свечи — просто так, для настроения. В семь сорок она услышала, как хлопнула калитка.
«Раньше, чем обычно», — подумала она и улыбнулась. Но когда открылась дверь, улыбка сползла с её лица.
Джек стоял на пороге. Волосы его были взъерошены, рубашка расстёгнута на две пуговицы, галстук съехал набок. Он тяжело дышал — не так, как после быстрой ходьбы, а так, как будто бежал несколько километров со всех ног. Лицо его было бледным, почти серым, под глазами залегли тени.
На вороте белой рубашки — Клэр стирала её вчера, она помнила, как гладила, — было тёмное пятно. Кровь.
— Джек? — произнесла она, и голос её сел.
Он вошёл, толкнул дверь ногой, так что та захлопнулась с глухим стуком. В одной руке он держал портфель — тот самый, с которым ходил на работу.
Элли сидела за своим столиком, выронив фиолетовый карандаш, и смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Не плакала. Не боялась. Смотрела — как тогда, в уголу комнаты, когда видела что-то невидимое для взрослых.
— Клэр, — сказал Джек. Голос его звучал хрипло, будто он кричал или пил что-то, обжигающее горло. — Ни о чём не спрашивай.
Она хотела спросить. Как он мог так говорить? Как он мог ворваться в дом окровавленный, с перекошенным лицом, и требовать, чтобы она молчала?
Но она посмотрела в его глаза.
В них не было вины. Не было стыда. Там был страх — такой чистый, такой первобытный, что Клэр почувствовала, как её собственное сердце пропустило удар. Она не задала ни одного вопроса.
— Собирайся, — продолжил Джек. Он перевёл дух. Голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Быстро. Мы уезжаем.
Клэр замерла.
— Навсегда.
Это слово повисло между ними, как гильотина.
Клэр перевела взгляд на дочь. Элли по-прежнему смотрела на отца, и в её серых глазах не было страха. Было понимание. Такое странное, недетское понимание человека, который знал то, что не должен знать.
— Собираемся, — повторил Джек.
Клэр кивнула.
Она не спорила. Не плакала. Не задавала вопросов. Что-то в ней — материнский инстинкт, женское чутьё, простая способность читать мужа, с которым прожила семь лет, — подсказывало: сейчас не время. Сейчас нужно просто делать.
Она подошла к Элли, взяла её на руки. Девочка была тёплой и лёгкой, пахла яблоками и мелками. Клэр прижала её к груди.
— Мы собираем кукол, — сказала она спокойным, ровным голосом, как будто они собирались на пикник. — Только самых важных. Хорошо?
Элли кивнула. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Клэр вышла из кухни. За её спиной Джек спустился в подвал.
Подвал дома на Линкольн-стрит был местом, куда Клэр почти не спускалась. Там хранились старые вещи, коробки с рождественскими украшениями, инструменты, которые Джек никогда не использовал. Там пахло бетоном и мышами, и свет там был тусклым — одна лампочка на проводе, которую нужно было дёргать за шнурок.
Джек спускался туда раз в месяц — иногда чаще. Сначала Клэр не придавала этому значения. Потом начала замечать, что он возвращается оттуда молчаливым, сосредоточенным. Она никогда не спрашивала, что он там делает.
Но сегодня она услышала, как открывается дверь подвала, как Джек шаркает ногами по бетонным ступеням, как гремит чем-то внизу. Потом тишина.
Из подвала он поднялся с сумкой.
Она была чёрной, спортивной, набитой под завязку. Не новой — потёртой, с заржавевшей молнией. Джек поставил её у входной двери, рядом с порогом. Потом сел на корточки, проверяя замки. Клэр собирала вещи.
Она действовала механически, отсекая лишние мысли. Джинсы, футболки, носки — себе и Джеку. Элли: платья, пижамы, колготки — три пары, хотя все знают, что дети пачкают колготки каждый день. Паспорта — она вынула их из ящика комода, где они лежали в конверте. Свидетельство о рождении Элли, поддельное, но хорошее. Деньги — две пачки в шкафу, под простынями. Джек когда-то сказал: держи наличные там, где никто не догадается искать. Она не спрашивала зачем. Просто делала.
Элли сидела на кровати, прижимая к себе плюшевого зайца — единственную игрушку, которую взяла. Она не плакала. Не капризничала. Только смотрела на мать широко раскрытыми глазами.
— Мы уезжаем, малышка, — сказала Клэр, застёгивая молнию на сумке. — Мы поедем путешествовать. На машине.
— Далеко? — спросила Элли.
— Очень далеко.
— Там будет страшно?
Клэр замерла. Посмотрела на дочь.
— Нет, — ответила она. — Там буду я и папа. А с нами тебе не страшно.
Элли подумала секунду. Потом кивнула.
— Хорошо, — сказала она и уткнулась носом в зайца.
Они грузились в машину в полной темноте.
Джек выносил сумки — три больших, одну маленькую, с вещами Элли. Клэр держала дочь на руках, укрыв её своим пальто. Ночь была холодной, с запахом прелых листьев и далёкого дыма. Где-то лаяла собака. Где-то — в трёх домах отсюда — работал телевизор, и сквозь стены пробивался смех закадровой публики.
«Форд» стоял на подъездной дорожке, присыпанный опавшими листьями. Джек открыл багажник, закинул сумки, захлопнул. Проверил фары. Двигатель завёлся со второго раза.
Клэр усадила Элли на заднее сиденье, пристегнула ремнём — слишком свободно, но это не важно, они не собирались попадать в аварию. Она погладила дочь по голове.
— Всё будет хорошо, — сказала она.
Элли не ответила. Она смотрела в окно — на дом, который покидала.
Джек сел за руль. Клэр — на пассажирское сиденье. Он взял её за руку, сжал — сильно, почти до боли. Она не отдёрнула.
— Прости, — сказал он.
— Не извиняйся, — ответила она. — Поехали.
Они выехали с подъездной дорожки, свернули на Линкольн-стрит. Огни домов проплывали мимо — жёлтые квадраты окон, в которых кто-то ужинал, смотрел телевизор, жил обычной жизнью. Клэр проводила их взглядом.
На светофоре они повернули на север. Потом ещё раз. Потом выехали на шоссе.
Она смотрела в зеркало заднего вида, пока дом — их дом, с верандой, яблоней и жёлтой детской комнатой — не исчез за поворотом. Фары «Форда» скрылись за деревьями, и улица снова погрузилась в тишину.
На улице стало тихо. Ни машин, ни голосов, ни лая собак. Только ветер шелестел листьями на яблоне, которую Клэр посадила пять лет назад. Только где-то далеко, на другой стороне города, сигналила скорая. Но здесь, на Линкольн-стрит, было тихо.
А потом запахло озоном. Сначала едва уловимо — как после грозы, когда воздух становится чистым и металлическим. Потом сильнее, плотнее, так что хотелось кашлять. Запах заполнил улицу, просочился под двери, залез в щели закрытых окон.
Дверь дома номер семнадцать была дубовой, тяжёлой, с латунным молотком в виде львиной головы. Клэр выбрала её в строительном магазине, потому что «эта похожа на дверь из английского замка». Джек тогда посмеялся, но повесил.
Теперь по этой двери стекали две тени.
У них не было тел, только очертания — высокие, неестественно вытянутые, с руками, которые заканчивались не пальцами, а чем-то продолговатым, похожим на щупальца. Они стояли на пороге, не касаясь земли, и смотрели. Смотрели сквозь дерево, сквозь замки, сквозь стены, в пустоту.
Тени замерли на секунду — будто прислушиваясь. Потом начали сползать вниз, как грязь по стеклу. Медленно, неохотно, растворяясь в воздухе, оставляя после себя только запах озона и странное ощущение, что за тобой кто-то наблюдает.
Через минуту улица снова стала обычной. Дом номер семнадцать стоял тёмным и молчаливым. Яблоня роняла листья. Ветер стих.
Глава 5
Джек Харрис не мечтал стать учёным. Он просто хотел работу, на которой неплохо платят и не требуется разговаривать с людьми.
В колледже он учился кое-как — физика, математика, что-то про материалы. Ничего блестящего, но диплом он получил. После этого два года рассылал резюме, пока не позвонили из «Синерджи Лабс» — маленькой конторы в промышленной зоне Лексингтона, где пахло пластиком и растворителями.
Джек никогда не любил промышленные зоны.
Они пахли неудачей. Ржавые ангары, бетонные заборы с колючей проволокой, вывески, которые никто не менял со времён восьмидесятых. В Лексингтоне такая зона расположилась на северо-восточной окраине, между железнодорожными путями и сточными канавами. Сюда редко заезжали случайные люди. Сюда приезжали только те, кому некуда больше деваться.
«Синерджи Лабс» располагалась в конце тупика, за двумя рядами колючей проволоки и шлагбаумом, который, впрочем, был постоянно поднят. Здание оказалось одноэтажным, вытянутым, из серого бетона, с узкими окнами под самым потолком — такие делают на складах, чтобы не воровали, и чтобы солнечный свет не мешал работать. Кое-где штукатурка облупилась, открывая кирпич цвета запёкшейся крови.
Джек остановил свой «Форд» на пустой парковке, где асфальт был в трещинах, сквозь которые росла трава. Посидел минуту, глядя на здание.
— Ничего, — сказал он вслух. — Работа есть работа.
Внутри оказалось чище, чем снаружи.
Длинный коридор, выкрашенный в бледно-зелёный — тот самый казённый цвет, которым красят школы и полицейские участки. Полы линолеумные, потёртые, но мытые. Пахло дезинфекцией, старым деревом и чем-то сладковатым — может, растворителем, может, просто пылью.
Джек подошёл к стойке ресепшена. За ней сидела женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и очками в толстой оправе. Она не подняла головы, когда он вошёл.
— Джек Харрис, — сказал он. — У меня собеседование.
— Третий коридор направо, комната двенадцать, — ответила женщина, не отрываясь от бумаг. Джек хотел спросить, куда идти дальше, но передумал.
Комната двенадцать оказалась маленьким кабинетом с одним окном, выходящим в стену соседнего здания. За столом сидел мужчина в белом халате поверх рубашки с коротким рукавом. На вид — около сорока, лысеющий, с оспинами на щеках и вечной усталостью в глазах.
— Мистер Харрис, — сказал он, вставая и протягивая руку. — Доктор Филипс. Присаживайтесь.
Джек сел на скрипучий стул. Огляделся. На стенах — дипломы в рамках, фотографии групп сотрудников, какие-то графики на миллиметровке. Ничего лишнего. Ничего личного.
