Дежурный Бог

— Семён, у вас есть работа.

— Есть. Сидеть.

— У вас есть обязанности.

— Вот эта сейчас главная.

— Вы не можете просто сидеть с каждым пациентом.

— Конечно. С каждым не могу. С этим могу.

— Вы уснёте? — спросил Тимур.

— Нет.

— А если уснёте?

— Тогда доктор будет смотреть на меня с таким лицом, что я проснусь от стыда.

Тимур снова улыбнулся. Потом посмотрел на Павла.

— А вы тоже посидите?

Вопрос был маленький и подлый. Дети умеют задавать такие вопросы без всякого злого намерения. Просто попадают туда, где взрослый не закрыл дверь.

— У меня обход, — сказал Павел автоматически.

Тимур кивнул. Не обиделся. Просто принял взрослую правду: у врачей всегда обход, у мам всегда слёзы в туалете, у детей всегда приходится как-то самим.

И в этот момент Павлу стало стыдно. Не красиво, не высоко, не так, как пишут в книжках, где герой всё понимает под музыку. Стыдно было телесно, неприятно, как будто он вышел из дома в чужом пальто и только сейчас заметил. Он подумал о старике Селиванове. О Лидии Аркадьевне с красными губами. О сообщении Ольге, на которое она пока не ответила. О том, что вся его жизнь за последние годы состояла из фразы «у меня обход». У меня смена. У меня пациенты. У меня нет времени. У меня ответственность. У меня документы. У меня усталость. У меня, у меня, у меня. И нигде в этом «у меня» не оставалось самого человека.

— Десять минут, — сказал Павел.

Семён посмотрел на него.

— Ого.

— Не начинайте.

— Я молчу.

— У вас плохо получается.

Павел сел на стул у стены. Не рядом с Тимуром — рядом уже сидел Семён. А чуть в стороне, так, чтобы мальчик видел: взрослые правда остались. Не один. Не вместо мамы, не вместо страха, не вместо операции, не вместо боли. Просто остались.

Через минуту вернулась Ирина. У неё было влажное лицо, но она успела умыться, и только красные глаза выдавали туалетный шторм. Она остановилась в дверях, увидев картину: санитар сидит у кровати её сына, врач сидит у стены, Тимур лежит тихо и держит в руке синюю машинку.

— Что происходит? — спросила она шёпотом, потому что в детских палатах взрослые автоматически начинают шептать, даже когда ребёнок не спит.

— Мы уменьшаем ночь, — сказал Семён.

Ирина посмотрела на Павла. Тот пожал плечами.

— Медицински не подтверждено, но пока работает.

Она подошла к кровати.

— Тим?

— Мам, — сказал он, — ты можешь плакать. Только не в туалете.

Ирина застыла. Словно ребёнок открыл дверь в комнату, где она прятала весь свой страх, и теперь стоял на пороге с фонариком.

— Я не хотела тебя пугать.

— Я всё равно слышу.

— Прости.

— Ты не виновата.

— И ты не виноват.

Она сказала это слишком быстро, и Павел понял, что эта фраза давно стояла у неё в горле, но не находила выхода. Тимур посмотрел на неё серьёзно.

— А кто виноват?

Вот оно. Детское желание найти ответственного. Если виноват кто-то один, значит, мир ещё устроен. Если никто — тогда страшнее. Взрослые тоже не любят «никто». Поэтому придумывают судьбу, врачей, Бога, государство, бывших, начальников, самих себя. Кто-то должен стоять у рычага беды, иначе она становится слишком большой.

Ирина села на край кровати. Взяла его руку очень осторожно, не задевая катетер.

— Никто, — сказала она.

Тимур нахмурился.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал Павел.

Мальчик посмотрел на него.

— Иногда плохое случается не потому, что кто-то плохой, — продолжил Павел. — И не потому, что ты не уснул. Не потому, что мама плакала. Не потому, что врач где-то ошибся. Иногда случается, и мы потом очень хотим найти кнопку, на которую кто-то нажал. Но кнопки нет.

— Тогда как это остановить?

Павел молчал. Этот вопрос был выше его образования, опыта, бессонных смен и всех конференций, где люди в пиджаках показывали слайды про новые методы.

— Не всегда можно остановить, — сказал он наконец. — Но можно не оставаться одному.

Семён чуть заметно кивнул. Павел заметил и раздражённо подумал: не надо мне ваших молчаливых пятёрок, старый вы коридорный пророк. Но где-то глубже, под раздражением, ему стало чуть спокойнее. Как будто он сам впервые сформулировал то, что давно знал, но не умел применять.

Ирина заплакала. Не громко. Просто слёзы пошли по лицу, а она больше не отвернулась. Тимур смотрел на неё внимательно, испуганно, но уже не так, как сторож. Он не пытался приказать её слезам остановиться. Он просто держал её за руку. Маленькая рука, большая усталость.

— Мам, — сказал он. — Я посплю чуть-чуть. Но ты не уходи.

— Не уйду.

— И он? — Тимур кивнул на Семёна.

— Он тоже посидит, — сказал Семён.

— И доктор?

Павел посмотрел на часы. Потом на дверь. Потом на Ирину. Потом на мальчика.

— Десять минут, — повторил он.

— Вы уже говорили.

— Значит, теперь пять.

— Нет, — сказал Тимур. — Десять.

Павел вздохнул.

— Ладно. Десять.

Тимур закрыл глаза. Сначала не по-настоящему — так дети проверяют, не исчезнет ли мир. Веки дрожали. Он открывал один глаз, смотрел: мать здесь, санитар здесь, доктор здесь. Закрывал снова. Ирина гладила его пальцы. Семён сидел неподвижно, словно старый деревянный святой, которого забыли поставить в церковь и отправили мыть больничные полы. Павел сидел у стены и слушал дыхание мальчика. Неровное сначала. Потом тише. Потом глубже. В детском отделении сон ребёнка иногда звучит как перемирие, подписанное на салфетке: ненадолго, но хоть так.

Минут через семь Тимур уснул.

Никто не двигался. Взрослые всегда боятся спугнуть детский сон, как птицу, которая и так села на подоконник из последних сил. Ирина прикрыла рот рукой. Не чтобы спрятать слёзы — теперь уже чтобы не всхлипнуть громко. Павел встал медленно. Семён тоже поднялся, но остался у кровати.

— Я посижу, — сказал он тихо.

— Вам правда нельзя, — так же тихо сказал Павел, но уже без злости.

— Мне многое нельзя. Я выбираю.

— Хорошо, — сказала Ирина вдруг. — Пожалуйста. Если можно. Я только схожу умоюсь. И вернусь. Я правда вернусь.

Семён кивнул.

— Идите. Только плачьте уже не в туалете, а где-нибудь с окном. Человеку полезно видеть небо, когда из него течёт лишняя боль.

Ирина посмотрела на него странно. Не как на санитара. Не как на сумасшедшего. Как на человека, который вдруг разрешил ей то, чего она сама себе не позволяла: быть живой рядом с сыном, а не железной мамой с пакетом документов. Она вышла.

Павел и Семён остались у кровати. Тимур спал. Синяя машинка лежала у него в ладони. Робот без ноги стоял на тумбочке, накренившись, как раненый солдат. За окном дождь почти закончился. Только редкие капли ползли по стеклу, отражая городские огни.

— Вы хорошо сказали, — произнёс Семён.

— Что именно?

— Про то, что не всегда можно остановить, но можно не оставаться одному.

— Не записывайте меня в мудрецы.

— Рано. Вам ещё работать и работать.

— Над собой?

— Над людьми. Над собой вы и так без передышки работаете, только всё время не в ту сторону.

Павел посмотрел на спящего Тимура.

— Его надо было успокоить.

— Нет, доктор. Его надо было не обманывать.

— У вас всё просто.

— Простое не значит лёгкое.

В коридоре прошла медсестра, увидела спящего мальчика, показала Павлу большой палец. Он чуть заметно кивнул. В другое время это показалось бы смешным: врач получает одобрение за то, что ребёнок уснул. Не операция, не диагноз, не точное назначение, не спасение. Просто ребёнок уснул. Но сейчас именно это и было работой. Может, не всей, но той частью, которую медицина постоянно забывала включить в расписание.

— Семён, — сказал Павел.

— Да?

— Вы сказали ему, что Бог боялся темноты.

— И что?

— Это не совсем богословски точно.

Семён посмотрел на него с искренним интересом.

— А вы специалист?

— Нет.

— Тогда не мешайте Богу быть ребёнку понятным.

Павел усмехнулся.

— Вы невозможный.

— Я дежурный.

— Это, по-вашему, объясняет всё?

— Нет. Но экономит время.

Павел вышел из палаты. В коридоре его догнала Ирина. Лицо у неё было умытое, мокрое, беззащитное, но уже не такое каменное. Она держала в руках бумажный стаканчик с водой и никак не могла вспомнить, зачем он ей.

— Доктор.

— Да?

— Спасибо.

— Он просто уснул.

— Нет, — сказала она. — Вы понимаете.

Павел не был уверен, что понимает. Но кивнул. Иногда людям не нужно, чтобы ты понимал. Им нужно, чтобы ты не спорил с их благодарностью.

— Вам тоже надо поспать, — сказал он.

— Я попробую.

— Не «держаться». Именно поспать.

Она посмотрела в сторону палаты.

— Я боялась, если расслаблюсь, всё рухнет.

— Рухнувшее от вашего сна не зависит.

— А от чего зависит?

Павел хотел сказать: от состояния, от послеоперационного периода, от организма, от наблюдения, от показателей. Но всё это было не тем.

— От многого, — сказал он. — Но не только от вас.

Ирина кивнула. Ей, кажется, было трудно принять эту мысль. Матери вообще плохо принимают мысль, что мир не держится на их напряжённых плечах. Они могут падать от усталости, ненавидеть всех, забывать поесть, плакать в туалете, но внутри всё равно верить: если я ослабну, ребёнок исчезнет. Павел вдруг подумал о своей матери. Надо бы позвонить. Мысль была короткая, неприятная. Он сразу попытался отложить её в привычное место — на потом. Но там уже было тесно.

У поста медсестры лежал его телефон. Он взял его. Сообщение от Ольги всё ещё висело без ответа. Ни «да», ни «нет». Просто прочитано. Раньше его бы это задело. Сейчас он почему-то не разозлился. Может, у человека есть право не отвечать сразу, если ему годами отвечали отсутствием. Павел открыл контакты. Нашёл «Мама». Палец завис. Было поздно. Точнее, рано. Часы показывали 02:38. В такие часы звонят только с плохими новостями. Он убрал телефон. Потом достал снова. Написал: «Мам, как ты? Завтра позвоню. Просто хотел написать».

Отправил.

Сразу стало глупо. Взрослый мужчина, врач, посреди больницы пишет матери «как ты». Как подросток после двойки. Как человек, который вдруг обнаружил, что мать — не вечный предмет интерьера где-то на краю жизни, а тоже человек, который может ночью не спать, держать телефон рядом и ждать хотя бы звука.

Ответ пришёл через минуту.

«Не сплю. Всё нормально. Ты живой?»

Павел смотрел на экран и почему-то улыбнулся. «Ты живой?» — вот и вся материнская философия. Не счастливый, не успешный, не правый, не оправдавший ожидания, не забравший вещи у бывшей жены, не спасший всех пациентов, не разобравшийся с Богом в халате санитара. Живой.

Он написал: «Живой. Устал».

Мать ответила: «Поешь».

Павел тихо рассмеялся. Без веселья, но с облегчением. В трёх буквах «поешь» было больше любви, чем в половине речей, которые люди произносили у больничных кроватей.

Семён вышел из палаты через час. Павел как раз стоял у автомата с кофе и смотрел на стаканчик так, будто тот мог объяснить ему устройство вселенной. Автомат снова мигал красной лампочкой и предлагал «двойной эспрессо», хотя внутри, скорее всего, жил старый обиженный чайник.

— Спит, — сказал Семён.

— Кто?

— Все. Мальчик, мать на стуле, робот без ноги. Даже машинка, кажется, задремала.

— А вы?

— Я пока нет.

— Вы вообще спите?

— Иногда. Когда люди делают вид, что справятся без меня.

Павел взял стаканчик, обжёг пальцы, поставил на подоконник. Кофе пах так, будто его приготовили из усталости предыдущей смены.

— Тимур спросил, боится ли Бог.

— Хороший вопрос.

— И хороший ответ?

Семён посмотрел на него.

— Вы хотите официальную рецензию?

— Нет. Я хочу понять, кто вы.

— Неправда.

— Что неправда?

— Вы хотите понять, кто вы. Просто пока спрашиваете про меня, потому что так безопаснее.

Павел молчал. В коридоре было пусто. Далеко, в конце, горела лампа. Больница ночью вообще состояла из дальних ламп, к которым всё время кто-то шёл и никак не доходил.

— Семён, — сказал Павел после паузы. — Вы верите, что человек может измениться?

— Нет.

Павел удивился.

— Нет?

— Человек не меняется так, как любит рассказывать о себе после праздников и больничных диагнозов. Он не становится внезапно другим. Он просто иногда перестаёт сбегать из той комнаты, где давно должен был остаться.

— И это не изменение?

— Это возвращение.

— Мальчик завтра опять может не спать, — сказал Павел.

— Может.

— И мать опять может плакать.

— Может.

— Мы ничего не решили.

— А вы хотели за одну ночь вылечить страх? Не жадничайте, доктор.

Павел взял кофе и сделал глоток. Кофе был плохой. Как всегда. Но почему-то сейчас это казалось не доказательством мерзости мира, а просто фактом: кофе плохой, мальчик спит, мать дышит рядом, старик умер, актриса ждёт сына с камнем, Ольга молчит, мама написала «поешь», а Бог, если он где-то есть, возможно, действительно иногда сидит в темноте, пока ребёнок не уснёт.

— Вы останетесь в детском? — спросил Павел.

— На сегодня — да.

— Почему?

Семён взял стаканчик из автомата, понюхал и поморщился.

— Потому что ночь ещё не закончилась.

Павел допил кофе. Потом всё-таки пошёл в ординаторскую, достал из шкафчика сухое печенье, которое кто-то оставил неделю назад, и съел два куска. Печенье было твёрдым, почти строительным, но он ел и думал: мама права, надо поесть.

Утром Тимур проснулся сам. Не от боли, не от страха, не от того, что мать шевельнулась на стуле. Просто открыл глаза. Увидел Павла на обходе и спросил:

— А дежурный ночи ещё придёт?

Павел посмотрел на Семёна, который стоял в коридоре с чистым ведром и делал вид, что очень занят стеной.

— Думаю, да.

— Он странный.

— Очень.

— Но хороший?

Павел хотел сказать что-то осторожное. Что нельзя доверять странным взрослым только потому, что они говорят красивые вещи. Что хороший — слишком простое слово. Что санитар должен быть санитаром, а врач врачом, и вообще мир держится на границах, инструкциях и здравом смысле. Но Тимур смотрел на него свежими после сна глазами. И в этих глазах было чуть меньше ночи.

— Да, — сказал Павел. — Похоже, хороший.

Семён в коридоре не обернулся, но Павлу показалось, что он усмехнулся. Конечно, показалось. Старые санитары не слышат через стены. И уж точно не умеют улыбаться спиной.

Тимур зевнул.

— Я ещё посплю.

— Правильное решение, — сказал Павел.

— А вы?

— Мне нельзя.

— Почему?

Павел посмотрел на мальчика, на Ирину, которая спала на стуле с открытым ртом и выглядела наконец не героиней, а просто очень уставшей матерью, на робота без ноги, на синюю машинку, на светлое утро в окне.

— Потому что я пока дежурю.

— Ночь?

Павел помолчал.

— Наверное, да.

Тимур кивнул так, будто это была вполне нормальная профессия, закрыл глаза и снова уснул. А Павел вышел в коридор, где пахло кашей, мокрым бельём и новым днём, который ещё не успел ничего испортить.

Глава 4. Дочь старика

Вера Григорьевна пришла за вещами отца в половине одиннадцатого утра, когда больница уже успела проснуться, поругаться, позавтракать, выпить плохой кофе, потерять две истории болезни, найти одну чужую вставную челюсть в стакане для анализов и три раза вызвать Павла Сомова туда, где без него вполне могли подождать, но ждать в больнице никто не умел. Утро вообще было самым лживым временем в больнице. Ночью люди хотя бы честно боялись. Ночь снимала с лиц краску, с голосов уверенность, с родственников воспитание, с врачей броню. Ночью старики просили позвонить дочерям, дети признавались, что охраняют матерей, женщины спорили с Богом из-за мандаринов, мужчины опускали руки в тазик с солёной водой и называли это морем. Утром всё снова становилось учреждением. Таблички, бахилы, журналы, «ожидайте», «не положено», «приём с двенадцати», «кто последний?». Даже смерть утром выглядела административнее. Умерший человек превращался в пакет с вещами, справку, подпись, очередь в морг и вопрос: «А где получать?»

Павел увидел Веру ещё из конца коридора и сразу понял, кто она. Не по лицу даже. По тому, как она держалась. Дочери умерших отцов входят в больницу особым образом: будто они уже не дети, но в теле ещё остаётся маленькая девочка, которой хочется спросить, почему папа не выходит навстречу. Вера была лет пятидесяти, невысокая, крепкая, в зелёной куртке, той самой, что была на заставке старого телефона Селиванова. На фотографии она щурилась от солнца и смеялась, а сейчас не щурилась и не смеялась. Лицо у неё было широкое, усталое, без косметики, волосы собраны кое-как, словно она начала собираться, потом забыла зачем, потом вспомнила и просто пришла как есть. В руках она держала пакет из супермаркета. Не пустой. Павел заметил форму банки внутри, свёрток, что-то в фольге. Люди нередко приносили еду тем, кто уже умер, потому что тело не успевает сообщить быту, что забота опоздала.

Она остановилась у поста медсестры. Надя подняла глаза, и её лицо сразу стало тем самым: мягким, собранным, профессионально-человеческим. У Нади это получалось лучше, чем у врачей. Может, потому что медсёстры чаще трогают людей руками, а врачи словами.

— Вы к кому? — спросила Надя.

— Я за вещами. Селиванов Григорий Матвеевич. Он… — Вера не договорила, будто слово «умер» было дверью, к которой она ещё не решалась прикоснуться.

— Да, — сказала Надя тихо. — Одну минуту.

— Доктор, — сказал он. — Вы вроде сюда.

— Куда?

— Туда, где страшно.

— У меня нет времени на ваши театральные указатели.

— Время у вас есть. Просто оно опять пытается уйти утром.

Павел сжал карту. Ему хотелось сказать Семёну, чтобы тот занялся бахилами, шваброй, тазиками, чем угодно, только не его совестью. Но Вера уже повернулась. Узнала его. Наверное, по голосу из ночного звонка. Голоса в такие минуты въедаются в человека крепче лиц. Она посмотрела прямо на Павла, и от этого взгляда невозможно было вернуться в ординаторскую.

— Вы врач Сомов? — спросила она.

— Да.

— Это вы мне звонили.

— Да.

— Можно с вами поговорить?

Вопрос был вежливый, почти спокойный. Спокойствие у людей после смерти близких бывает разным. Бывает пустое, когда человек ещё не понял. Бывает опасное, когда понял слишком хорошо. У Веры было второе.

— Конечно, — сказал Павел.

Вера вошла, поставила пакет на стол. Села не сразу. Сначала огляделась, будто искала, где здесь положено быть дочери умершего. Потом села. Павел сел напротив. Между ними оказался стол — узкий, дешевый, с царапиной посередине. Хорошо, что стол был. Людям иногда нужен предмет между ними, чтобы не упасть друг в друга.

— Это его вещи? — спросила она.

— Сейчас принесут.

— Там телефон?

— Да.

— Он пытался звонить?

Павел почувствовал, как всё внутри стало холодным и предельно ясным. Вот он. Не общий разговор. Не «как это случилось». Не «что было с сердцем». А тот самый гвоздь, на который вся ночь повесила его халат.

— Да, — сказал он.

Вера кивнула, будто уже знала.

— Когда?

Павел посмотрел на свои руки. На стол. На царапину. На пакет, в котором что-то тёплое уже, наверное, давно остыло.

— Ночью. Около половины третьего. Может, чуть раньше. Он просил позвонить вам.

— И?

Павел поднял глаза.

— Я сказал, что утром.

Вера не изменилась в лице. Вот это было страшнее всего. Она не вскрикнула, не ударила ладонью по столу, не начала обвинять его. Просто сидела. Словно фраза вошла в неё и там искала место, куда встать.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я устал, — сказал он. — Потому что решил, что это может подождать. Потому что таких просьб много. Потому что мне показалось, что я выбираю разумно. Потому что я ошибся.

Вера смотрела на него долго. Потом сказала: