ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И

Сянгу сидела у самого борта, на холодной, влажной скамье, глядя, как за пределами брезента туман медленно редел, уступая место сероватой, свинцовой воде обширного залива. Они выплыли из зоны рыбацких лодок. Теперь мимо проплывали другие миры: целые плавучие посёлки на плотах, грузовые джонки под потрёпанными цинскими флагами, снующие туда-сюда лодчонки торговцев. А потом — странное, неуклюжее, но грозное европейское судно с высокими, голыми мачтами и рядом пушечных портов на борту. «Варварский корабль», — как с ненавистью и страхом говорили рыбаки. От него исходил запах чуждости, железа и смолы.

И повсюду, как всегда, были тени. Над водой, под водой, цепляясь за борта проплывающих судов, бредущие по илистому дну на мелководье. Но сегодня они казались ей ближе, роднее, понятнее, чем живые, дышащие люди в этой лодке. Призраки были честны в своём страдании. Они не притворялись, не торговались, не продавали своих дочерей. Их боль была чистой, незамутнённой расчётом.

Наконец, они достигли места. И это было не просто место. Это был целый плавучий город порока, пришвартованный на глубокой воде в защищённой, уединённой бухте, вдали от глаз ревнивых конфуцианских чиновников и назойливой береговой стражи. Несколько десятков судов разного размера и вида были сбиты в хаотичное, но явно кем-то управляемое месиво: от небольших шаланд, служивших, видимо, кухнями или складами, до огромных, двухпалубных house-лодок, некогда бывших богатыми грузовыми судами, а теперь превращённых в плавучие дворцы. Их борта были украшены вычурной, уже облупившейся резьбой — драконами, фениксами, цветами. Краска — яркая, кричащая красная, зелёная, золотая — облезала клочьями, обнажая гнилое дерево, но в полумгле и при свете фонарей это создавало иллюзию роскоши.

Иллюзию. Это было ключевое слово. На некоторых лодках, хотя был ещё день, уже горели разноцветные бумажные фонарики, слышалась разноголосая, дисгармоничная музыка — дребезжащий звук цитр, визгливые напевы флейт, монотонный, наводящий тоску стук барабанов. Музыка не радости, а отчаяния, заглушаемого шумом.

Но главным был запах. Тяжёлый, густой, пьянящий и тошнотворный коктейль, накрывавший всю эту слободу, как одеяло: запах жареного в дешёвом масле мяса и тофу, сладковатый дым благовоний, едкий запах дешёвого табака и опиума, кислый запах пота, прогорклой спермы и рвоты, и поверх всего — этот сладковато-приторный, химический аромат дешёвых духов и пудры, от которого слегка мутило и кружилась голова. Это был запах порока. Запах отчаяния, тщательно обёрнутого в мишуру, подкрашенного и напудренного для продажи.

Их лодка, ничтожная в этом скопище греха, причалила к одной из самых больших и помпезных плавучих конструкций — трёхмачтовой джонке, которая в прошлой жизни, видимо, гордо рассекала волны под грузом чая или шёлка. Теперь она навсегда встала на прикол, превращённая в некое подобие дворца или, скорее, тюрьмы-казармы. Её борта были выкрашены в густой, кровяной красный цвет, по которому золотом были выведены витиеватые узоры — иероглифы «счастья», «долголетия» и «богатства», выглядевшие теперь как злая насмешка. На высокой корме гордо красовалось название, выведенное крупными иероглифами: «Лотосовый рай». Рай. Ещё одна насмешка. Лотос, рождающийся из грязи. Слишком точная метафора.

Ма Цуй грубо подтолкнула девушек к зыбкому, скрипучему трапу, перекинутому с их лодки на палубу «Рая». — Шевелись, не задерживайся!

Сянгу, цепляясь за скользкие верёвочные перила, чувствуя, как под ногами шатаются доски, поднялась наверх. Первое, что её поразило — не шум, не женщины, а чистота. После их убогой, пропахшей рыбой, заваленной сетями и утварью лодки, здесь пахло иначе. Пахло сандаловым деревом, лаком, мылом. Палуба была выскоблена до белизны, на ней не валялось ни соринки. Перила были отполированы до блеска. Это была не естественная чистота, а нарочитая, демонстративная, как маска на гниющем лице. Чистота для клиентов.

Второе — женщины. Их было много. Они заполняли палубу, сидели группами на циновках, стояли, прислонившись к мачтам, перешёптывались у борта. Молодые и не очень, от совсем девочек до зрелых женщин. Красивые и с обычными лицами. Одеты они были по-разному: некоторые щеголяли в ярких, даже кричащих шёлковых халатах с вышивкой, другие — в более простых, но чистых хлопковых одеждах. Некоторые смеялись слишком громко и неестественно, другие с пустыми, остекленевшими глазами смотрели в воду, как будто надеясь найти там ответ или избавление. Третьи, с густо набелёнными, как маски, лицами и алыми, как кровь, губами, уже готовились к вечеру, примеряя дешёвые блестящие украшения, поправляя причёски. Ни одна из них не выглядела по-настоящему счастливой. Но многие выглядели… привыкшими. Смирившимися. Как рыба в садке, которая уже забыла, что такое океан.

— Не глазей, как деревенщина! — резко шикнула Ма Цуй, хлопнув Сянгу по затылку. — Иди за мной. И запомни — здесь ты ничего не видишь и ни о чём не спрашиваешь. Поняла?

Их провели внутрь, в самое нутро этого «рая». Спустились по крутой лестнице в тёмный, сырой, пропахший плесенью, ладаном и человеческим потом трюм. Он служил чем-то вроде приёмной, карантина и казармы для новеньких. Воздух здесь был спёртый, тяжёлый. Освещало помещение одна-единственная масляная лампа, чадившая чёрным дымом. Вдоль стен стояли голые деревянные нары в два яруса, в углу — сундук с замком и тлеющая в медной курильнице ароматическая палочка, которая не могла перебить основную вонь. И на одной из нижних нар, завёрнутая в грязное, влажное одеяло, лежала и стонала какая-то женщина. От неё пахло болезнью, гноем и мочой. Запах смерти, ещё тёплой.

— Вы здесь пока, — бесстрастно сказала Ма Цуй. — Не шуметь, не задавать вопросов. Вечером придёт мадам Лань, осмотрит и решит, что с вами делать. А сейчас… — она хлопнула в ладоши, и в дверь, скрипнув, вошла худая, угрюмая, немолодая служанка с оловянным тазом и огромным деревянным гребнем с длинной ручкой. — Помыться. Вшей и грязь вывести. Платье, в чём пришли, — в печь. Тут своё носят.

Процедура «очищения» была быстрой, грубой и унизительной до слёз. Их заставили раздеться догола прямо в этом холодном, сыром помещении, при свете одной лампы и в присутствии стонущей женщины. Стыд, привитый с детства, вспыхнул в Сянгу жарким огнём, но она подавила его, стиснув зубы. Плакса с перевязанной щекой снова залилась слезами, прикрываясь руками. Старшая девушка раздевалась с привычной, циничной покорностью, будто это было обычное дело.

Их облили ледяной забортной водой, в которую был подмешан какой-то едкий, вонючий щёлок, от которого щипало кожу, глаза и оставляло на теле красные пятна. Потом служанка, не церемонясь, принялась грубо вычёсывать их гребнем, выдёргивая колтуны, сдирая вшей и гнид. Больно было, но Сянгу молча терпела, глядя в одну точку на стене, где в потолочной балке, в тени, сидела тень — маленькая, сгорбленная старушка в лохмотьях. Она качала головой из стороны в сторону и плакала беззвучными, прозрачными, как стекло, слезами, которые исчезали, не долетев до пола. Эта тень, казалось, видела всё это уже тысячу раз и всё равно плакала.

Потом им выдали одежду: простые, грубые, но чистые хлопковые штаны и длинную куртку без единого украшения, серого, унылого, мышиного цвета. Одежда пахла щёлоком и было на несколько размеров велика, болталась на Сянгу, как на вешалке. И вместе с одеждой — по миске жидкой рисовой каши с одним-единственным кусочком солёной, жёсткой редьки на дне. Есть хотелось дико, желудок сводило спазмами после долгого перерыва, но каша, пресная и безвкусная, стояла в горле комом. Она заставила себя проглотить каждую ложку. Силы понадобятся.

*

Вечером, как и обещали, пришла мадам Лань. Шагов за дверью не было слышно, но дверь открылась, и в помещение вошла она. И Сянгу, которая готовилась увидеть что-то вроде Ма Цуй, только жирнее и злее, испытала лёгкий шок.

Мадам Лань была не такой. Она была высокой, стройной, держалась с невозмутимым, ледяным достоинством. Ей было лет сорок пять, но выглядела она моложе — лицо аристократической белизны и правильности, без морщин, кроме лёгких следов у рта и глаз. Ни намёка на румянец, ни капли косметики. Её черные волосы были убраны в сложную, идеальную, гладкую как шёлк причёску, украшенную единственной, но безупречной нефритовой шпилькой в виде стебля бамбука. Она была одета в дорогой, но не кричащий шёлковый халат тёмно-синего, почти чёрного цвета, без вышивки, подпоясанный простым, но качественным шёлковым шнуром. Она несла с собой ауру неоспоримой, спокойной власти, власти, которая не нуждается в крике или угрозах. В её тонких, ухоженных, белых руках с длинными пальцами была длинная бамбуковая трубка с серебряным мундштуком, из которой она иногда, не спеша, затягивалась, выпуская струйку ароматного дыма. Запах был дорогим, тонким, не похожим на ту вонь, что царила вокруг.

Ма Цуй, увидев её, сразу преобразилась — выпрямилась, сложила руки, лицо её стало подобострастно-внимательным. Она быстро выстроила трёх девушек в ряд, как солдат на смотру. Мадам Лань медленно обошла их, не говоря ни слова. Её взгляд был подобен лучу холодного, безжалостного света, выхватывающему всё из полумрака. Он не был похож на оценивающий взгляд Ма Цуй. Он был глубже. Он выискивал не только изъяны тела, но и изъяны духа, оценивал не только стоимость плоти, но и потенциал ума, взвешивал не только цену сейчас, но и возможную прибыль в будущем.

Она остановилась сначала перед плаксой. Посмотрела на перевязанную щёку, на опухшие глаза.

— Эту, — сказала она тихо, голос у неё был низким, бархатным, без эмоций. — В общую залу. Простые матросы, портовые грузчики, те, у кого мало денег и много грубости. Цена минимальная. Научишь самым основам. Как не кусаться и не плакать. Если не научится — выбросить.

Потом её взгляд перешёл на старшую девушку. Она пристально посмотрела ей в лицо, заметила следы оспины на лбу и щеке.

— Эта уже не свежа. Использована. Следы болезни. Никакой ценности как товар. В подсобные работы. Мыть полы, стирать, помогать на кухне. Если будет пытаться улизнуть или воровать — высечь публично, для примера, и продать на органы контрабандистам.

Наконец, её глаза, тёмные и непостижимые, как ночное море, остановились на Сянгу. Она подошла ближе, чем к другим. Заставила её поднять голову, посмотреть на себя. Их взгляды встретились. И тут произошло нечто странное, что заметила даже отупевшая от страха Сянгу. Ледяная, совершенная маска мадам Лань дрогнула. Совсем чуть-чуть. В её глазах, на миг, мелькнуло не удивление, не презрение, а скорее… острая, мгновенная оценка. Узнавание чего-то знакомого? Или понимание иного порядка, не связанного с торговлей телом.

— Сколько лет? — спросила она. Голос стал чуть тише.

— Десять, госпожа, — тихо, но чётко ответила Сянгу, не опуская глаз.

— Откуда?

— Семья Ши. Рыбаки. Даньцзя.

— Умеешь читать? Петь? Играть на чём-нибудь? Танцевать?

— Нет.

— Что же ты умеешь? — Вопрос прозвучал не как насмешка, а с искренним, холодным любопытством.

И тут Сянгу, ещё не успев подумать, сдержаться, сказала то, чего, возможно, не следовало. Но что-то в этой женщине, в её безжалостной, отточенной ясности, подсказывало, что ложь будет немедленно распознана и наказана. А правда… правда может быть интересна.

— Видеть, — сорвалось с её губ.

Мадам Лань приподняла тонкую, идеально очерченную бровь. Дым из трубки повис в воздухе неподвижным колечком.

— Видеть? Что именно видеть, девочка?

Сянгу замерла. Перейти эту грань? Сказать всё? Но отступать было поздно. Она выдохнула, собирая все остатки смелости.

— То, что другие не видят. То, что скрыто.

Наступила пауза. В трюме было слышно, как стонет больная женщина и как чадит лампа. Ма Цуй с нескрываемым недоумением смотрела то на хозяйку, то на эту странную девочку, которая несла какую-то чушь. Мадам Лань медленно, задумчиво выпустила струйку дыма.

— Интересно, — произнесла она наконец. Слово повисло в воздухе, как приговор, но какой — хороший или плохой, было непонятно. — Оставь её здесь, Ма. Не в общую залу. Я подумаю. Завтра начнётся обучение. Основам. И… гигиене. Особое внимание гигиене.

Она развернулась и вышла так же бесшумно, как и вошла, оставив за собой шлейф дорогого дыма и лёгкого, неуловимого аромата, который казался здесь, в этой вони, чудом. И ощущение, что в комнате стало немного просторнее, когда она её покинула.

— Ну, тебе повезло, щенок, — проворчала Ма Цуй, но в её голосе, сквозь привычную брюзгливость, прозвучала нотка неподдельного уважения, смешанного с завистью. — Мадам обратила на тебя внимание. С первого взгляда. Такое бывает редко. Не опозорь её доверие. А теперь — спать. Завтра вставать рано, солнце ещё не взойдёт. И не шуметь.

Ночь в трюме «Лотосового рая» стала самой долгой и страшной ночью в жизни Сянгу. Не из-за неудобств — спать на голых досках она была привычна. И не из-за темноты. Из-за звуков. Они просачивались сверху, сквозь толстые доски палубы, наполняя трюм гулом, похожим на отдалённое землетрясение. Это был звук «Рая» во всей его «красе»: пьяный, истеричный смех, визгливое, фальшивое пение под аккомпанемент цитр, громкая, нестройная музыка, топот множества ног, ссоры, звон разбиваемой посуды, чьи-то громкие, хвастливые речи. А иногда, в редкие моменты затишья, прорывались другие звуки — приглушённые, давящие стоны, короткие, отрывистые крики, которые тут же глушились, словно рот кому-то зажимали рукой, или звук удара, глухой, как удар по мешку с песком. Воздух в трюме был густым, спёртым, смердящим потом, болезнью и отчаянием той самой женщины на нарах, которая то и дело бредила во сне, зовя кого-то по имени: «Фэн… милая… прости… прости меня…»

И тени. Боги, тени! Их здесь было невероятно много. Больше, чем она видела где-либо, даже на «Мельнице душ». Плотность призраков в этом месте зашкаливала, они буквально висели в воздухе, как густой туман. Они вились в углах, сидели на пустых нарах, стояли у запертой двери, качались под потолком, будто повешенные. Молодые девушки с переломанными шеями и синяками на лицах. Женщины постарше с пустыми глазами и разрезанными запястьями, из которых сочилась вечная, призрачная кровь. Даже мужчины — клиенты, умершие здесь от апоплексического удара, отравления плохим алкоголем или зарезанные в драке. Это был настоящий, многослойный подводный ад, только без воды. Они, казалось, не обращали на живых особого внимания, живя в своём замкнутом, бесконечно повторяющемся круге страданий, воспроизводя моменты своей гибели снова и снова. Но одна тень, та самая старушка с балки, иногда спускалась вниз и садилась на пол рядом с нарой Сянгу, просто глядя на неё своими печальными, бездонными, всё понимающими глазами. В этом взгляде не было угрозы. Было… сочувствие. И ожидание.

Сянгу не могла уснуть. Она лежала на жёстких досках, уставившись в потолок, где копошились тени, и слушала. Слушала стон больной женщины. Фэн. Так её звали. Это имя она узнала из бреда. «Фэн… милая… я не хотела… прости…» — шептала та в жару. Этот шёпот, полный боли и раскаяния, вплетался в общий гул страдания, становился его частью.

Под утро, когда шум сверху наконец стих, сменившись тяжёлой, пьяной тишиной, стоны Фэн стали тише, прерывистее, хриплее. Дыхание её стало булькающим, захлёбывающимся, как у рыбы на берегу. Сянгу тихо поднялась с нар и босиком подошла к ней. В слабом, сизом свете зари, пробивающейся сквозь щели в обшивке, она увидела, что лицо Фэн стало землисто-серым, почти зелёным. На её синих, потрескавшихся губах выступила розовая пена. Женщина умирала. И она была одна. Совсем одна. В этом месте, полном людей, в этом «раю», не нашлось ни одной души, которая бы села с ней в последний миг, подержала бы за руку, сказала бы доброе слово.

И тут в Сянгу, сквозь её ледяную пустоту, прорвалось не просто сочувствие или печаль. Прорвалась невыносимая, кричащая, яростная несправедливость. Эта женщина, чьё имя она даже не знала полностью, чью историю не ведала, прожила здесь, в этом аду, всю свою жизнь, отдавая своё тело на поругание, и теперь умирала на грязных, вонючих нарах, как падшее животное, и никому до этого не было дела! Никто не придёт. Никто не зажжёт для неё свечу, не прочтёт молитву. Её тело, вероятно, просто завернут в ту самую грязную циновку и под покровом ночи сбросят в воду у дальнего рифа, чтобы не портить репутацию заведения и не навлекать лишних вопросов. Её жизнь ничего не стоила. Её смерть — тоже.