ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И

Артем Понасенко

ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И

Артем Понасенко

ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ

Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И

Часть I: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (1775-1801)

Глава 1. Тени в волнах

Вода не была для неё стихией. Вода была всем. Она была колыбелью и пищей, путём и преградой, домом и могилой. Она входила в сознание Сянгу с первым вздохом, когда солёные брызги с волн, подхваченные яростным ветром, брызнули на её личико новорождённого, заставив сморщиться и издать тот первый крик, что потонул в ропоте прибоя.

С самого первого крика, подхваченного солёным ветром Южно-Китайского моря, Сянгу дышала не воздухом, а испарениями влаги, смешанными с запахом гниющей рыбы, выброшенными водорослями и едким дымом от печек на соседних лодках. Этот запах был её первым воспоминанием и её вечным спутником. Он пропитывал одежду, кожу, волосы, проникал в сны. Это был запах жизни её народа, танка, «людей в лодках» — запах выживания на самой грани, на стыке двух миров, ни одному из которых они не принадлежали до конца.

Её мир имел жёсткие границы: нос, корма, скрипучий борт, и снова нос. Три циновки из спрессованного тростника, горшок для нужд, очаг из обмазанной глиной железной чаши — вот и вся вселенная семьи Ши на их джонке «Утренняя чайка», которой уже лет пятьдесят, если не больше. Эта лодка была всем: и крепостью, и тюрьмой, и кормилицей. Каждая доска на её палубе, прогнувшаяся от бесчисленных шагов, каждый след от каната на леерах были частью семейной истории. Здесь родился её отец, Ши Лю. Здесь же умерли его родители, завернутые в циновки и спущенные в вечно жадные волны. Здесь родилась она и её братья. Здесь, вероятно, и закончится их род, растворившись в солёной пучине, как и сотни других родов танка.

Пространство было столь тесным, что незнание языка тела друг друга было немыслимо. Сянгу с младенчества училась считывать настроение отца по тому, как он перебирает пальцами высохшую леску; понимала степень усталости матери, Вэй, по звуку, с которым та опускала тяжёлый чугунный котел на очаг; угадывала тайные мысли старшего брата Цзяня по тому, как он слишком старательно чистил весло, избегая встречных взглядов. Их жизнь была сплетена воедино, как волокна пенькового каната — жёстко, прочно, неразрывно. И эта связанность была одновременно и опорой, и бременем. Нельзя было укрыться, нельзя было побыть одному, нельзя было иметь тайну.

Но у Сянгу была тайна. Большая, страшная, чуждая этому миру шумной суеты, рыбьей чешуи и вечного страха перед завтрашним днём.

*

Сянгу было пять лет, когда она впервые поняла, что видит то, чего не видят другие.

Это случилось в сезон тайфунов, когда само море, казалось, сходит с ума от бессильной ярости, пытаясь стряхнуть со своей спины жалких, назойливых букашек — человеческие лодки. Небо потемнело за час, превратившись из лазурного в свинцово-серое, а потом в чёрное, как чернила каракатицы. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Давление падало, отчего в ушах стоял звон, а в висках пульсировала тупая боль. Ветер завывал в снастях, и сотни лодок народа танка, скученных в защищённой бухте у берегов Гуандуна, метались на якорях, словно испуганные животные, бьющиеся о прутья невидимой клетки. Грохот волн, бьющих в борта, крики людей, пытающихся перекричать бурю, скрип растяжек, лязг якорных цепей — всё это слилось в оглушительную какофонию конца света.

Отец, Ши Лю, и старший брат, Ши Цзянь, сражались с парусом, пытаясь укрепить его дополнительными верёвками. Их лица, обычно скучные и усталые, теперь были искажены сосредоточенным усилием и страхом. Каждый знал историю о целом семействе, чью лодку перевернуло и разбило о скалы в такую же ночь десять лет назад. Их призраки, как говорили старики, до сих пор воют в шторм, пытаясь предупредить живых. Мать, Вэй, прижимала к груди младшего, трёхлетнего Ши Тао, который плакал, испуганный грохотом и всеобщей паникой. Лицо Вэй было жёлтым от страха, но руки её держали сына с железной, почти болезненной силой — сила отчаяния, последний оплот перед хаосом.

Сянгу сидела под узким навесом из бамбуковых циновок, прикрывавшим часть палубы от дождя, и смотрела, как волны закидывают на борт пену. Её не столько пугал шторм, сколько завораживал. В этой ярости была какая-то пугающая красота, первобытная мощь, перед которой меркли все человеческие страхи. И тогда она увидела их.

Сначала это были просто сгустки тумана, поднимающиеся из кипящей воды, странные завихрения в брызгах пены. Но затем туман начал обретать форму. Человеческую. Процесс был жутким: бесформенная масса вдруг вытягивалась, уплотнялась, проявляя контуры головы, плеч, рук. Вот мужчина с длинной косой, обмотанной вокруг шеи, его рот был открыт в беззвучном крике, глаза выпучены от ужаса последнего вдоха. Вот женщина, прижимающая к пустой, прозрачной груди свёрток, из которого тянулись такие же прозрачные, крошечные ручонки. Вот старик, чьё тело было переломано в неестественных местах — нога вывернута назад, спина согнута под немыслимым углом. Он качался на волнах, как обломок мачты, и его беззубый рот что-то беззвучно шептал.

Они не приближались к лодкам, но и не отдалялись. Они просто были там, в самой гуще разбушевавшейся стихии, часть её ярости и её скорби. Они не пытались спастись, не звали на помощь. Они просто… присутствовали. И от этого присутствия становилось не по себе. Сянгу почувствовала не страх, а острую, режущую жалость. Им было холодно. Не холодом воды, а каким-то иным, внутренним холодом пустоты. Им было одиноко так, как не может быть одиноко ни одному живому существу. Они хотели, чтобы их кто-то увидел. Услышал. Вспомнил.

— Мама, — тихо сказала Сянгу, не отрывая взгляда от женщины со свёртком. Ей хотелось утешить эту тётю, сказать, что с её малышом всё будет хорошо, хотя она и понимала, что это неправда. — Кто эта тётя с ребёнком? Почему она плачет?

Вэй, вся в борьбе за то, чтобы удержать ползущего из рук Ши Тао, резко обернулась. Её глаза, обычно потухшие от усталости, метнули искру раздражения и тревоги.

— Какая тётя? Никакой тёти нет. Сиди тихо и не выдумывай! В такую погоду и своих мыслей достаточно!

— Но она там, — настаивала девочка, её детский ум ещё не понимал, что некоторые вещи лучше не замечать. Она указала пальцем в самую сердцевину шторма, туда, где волны с рёвом бились о скалы невидимого с лодки рифа. — Вон там. Она зовёт кого-то… Минь… Минь…

Имя, сорвавшееся с её губ, было чужим. Но оно пришло к ней, как приходит запах грозы — внезапно и явственно, вложенное в её сознание самой этой бледной, плачущей фигурой. Это было имя то ли мужа, то ли сына, то ли того самого ребёнка в свёртке — последний крик души, отпечатавшийся в морской пене.

Мать замерла. Вся кровь, казалось, отхлынула от её лица, оставив его землисто-серым. Её глаза, обычно уставшие и потухшие, расширились от чистого, животного, нерассуждающего ужаса. Она бросила взгляд в указанном дочерью направлении, увидела лишь стену дождя, чёрную воду и белую пену, и резко, со всей силы, шлёпнула Сянгу по губам.

— Молчи! — прошипела она так громко, что даже заглушила на мгновение вой ветра. — Никогда не произноси имён, которые приходят из воды! Никогда! Это не твоё дело! Это морские черти, лу тин! Они слышат, и тогда они придут за тобой! За тобой и за нами всеми! Заткнись и не смотри туда!

Боль от удара была острой и жгучей, губа тут же распухла, на языке появился вкус крови. Но страшнее была не боль, а тот первобытный ужас, что исказил лицо матери. Сянгу притихла, закусив распухшую губу, и слёзы, подступившие к глазам, были больше от обиды и непонимания, чем от физической боли. Она больше не сказала ни слова, но и не могла отвести взгляд от теней. Они продолжали свой немой танец в такт ветру, их беззвучные крики сливались с воем бури, с рёвом волн и человеческими воплями в одну жуткую, всепоглощающую симфонию гибели. И странное дело — видя ужас матери, сама Сянгу не чувствовала страха перед этими существами. Только ту огромную, всепоглощающую печаль и то щемящее одиночество, которое от них исходило.

Шторм отступил к утру, как уставший зверь, оставив после себя картину опустошения: разбитые лодки, дрейфующие обломки, оборванные сети, выброшенных на палубу медуз и мелкую рыбу. Воздух был свеж и чист, будто вымыт. И появились два новых призрака в серых, промокших насквозь одеждах кантонских рыбаков, которые теперь медленно, бесцельно кружили над местом, где их джонка разбилась о подводные камни. Сянгу видела, как они пытались дотронуться до плавающих обломков, но их прозрачные руки проходили сквозь дерево, не оставляя следа. Она сидела, прижавшись спиной к каюте, и смотрела на них, пока мать не позвала завтракать — жидкую похлёбку из остатков вчерашней рыбы и горсть недоваренного риса. Вкус крови на губах смешался со вкусом соли и тоски.

С того дня она научилась молчать. Но не видеть — не могла.

*

Народ танка, «люди в лодках», даниацзя, как их презрительно называли ханьцы с берега, жили на обочине мира империи Цин, на самой грани между водой и сушей, между жизнью и небытием. Им запрещалось селиться на суше, получать образование, сдавать экзамены на чиновничью службу и вступать в браки с «настоящими» китайцами. Их предками, согласно ханьским легендам, считали то ли диких зверей, скрещённых с людьми, то ли морских змеев, то ли тех самых полурыб-полулюдей лу тин, о которых с такой ненавистью говорила её мать. Они были недолюдьми, отверженными, чьё существование терпели лишь потому, что они делали ту грязную, опасную и необходимую работу, которую не хотели делать другие: ловили рыбу, перевозили грузы, чистили сточные канавы в портах, хоронили неопознанных утопленников. Их мир был миром постоянного унижения. Взрослые учили детей не встречаться глазами с ханьцами на берегу, отступать с дороги, кланяться низко, но не слишком, чтобы не выглядеть насмешкой. Они были тенью на ярком солнце процветающей империи.

Сянгу росла, впитывая эту реальность, как губка впитывает солёную воду — незаметно, но неотвратимо, так, что соль эта проникала в самую сердцевину костей. Она видела, как отец возвращается после дней изнурительного труда с пустыми сетями, его спина сгорблена не от улова, а от безысходности. Видела, как сборщик налогов с берега, толстый мужчина в поношенной, но всё ещё отличающей его от них одежде чиновника низшего ранга, с брезгливой миной ступал на их палубу (нарушая свой же закон, но кому какое дело?) и забирал последнюю медную монету и лучшую из пойманных рыб — если она была. Она видела, как мать часами, при тусклом свете масляной лампы, штопала продырявленные штормами паруса, а её пальцы, покрытые язвами от солёной воды и грубого пенькового каната, ловко сновали иглой, вплетая в ткань не только нить, но и тихое, бесконечное отчаяние. Отчаяние, которое никогда не выплёскивалось наружу, а копилось, как вода в трюме, которую нужно было постоянно вычерпывать, чтобы не утонуть.

И на фоне этого серого, тяжёлого мира живых существовал другой мир — мир теней. Для Сянгу он был не менее, а может, и более реален.

Они были частью пейзажа, как чайки или облака, но обитали в ином измерении. Одни — бледные, едва заметные, словно стёртые временем и водой, почти сливающиеся с туманом над водой. Другие — яркие, пугающе подробные, с лицами, искажёнными последним ужасом, с ранами, из которых всё ещё сочилась призрачная, фосфоресцирующая кровь. Они цеплялись за места своей гибели: за коварные подводные рифы, за мысы, где течения сталкивались, создавая смертельные водовороты, за остовы затонувших кораблей, которые Сянгу видела как туманные, колеблющиеся очертания на дне, похожие на скелеты гигантских рыб. Некоторые просто плыли по течению, уносимые невидимыми реками в океане вечности, без цели, без памяти, лишь с глухим остаточным чувством потерянности.

С годами Сянгу научилась не просто видеть, а чувствовать их. От «старых» теней веяло холодным покоем забвения. От «новых» — исходила волна невысказанной тоски, незавершённых дел, невыплаканных слёз, которая заставляла её собственное сердце сжиматься в комок. Она инстинктивно избегала мест скопления таких призраков — от них становилось физически плохо, начинала болеть голова, подступала тошнота.

А были… «другие». Не люди. Нечто большее, тёмное и древнее, поселившееся в глубине. Они редко показывались, предпочитая тёмные, бездонные впадины или заросшие тиной обломки старых судов. Но когда их силуэт мелькал в толще воды — огромный, неясный, сотканный из чёрного тумана и чего-то ещё, более плотного, — рыба уходила с этого места, вода чернела, словно вбирая в себя весь свет, и даже волны начинали струиться как-то иначе, неохотно, с ленцой. При их появлении Сянгу охватывал леденящий холод, не имеющий отношения к температуре воздуха, — холод абсолютной, бесчеловечной пустоты и голода. Эти существа не были печальны. Они были… пусты. И в этой пустоте таилась бесконечная, ненасытная жадность.

Однажды, когда их джонка, спасаясь от преследования патрульной лодки (отца заподозрили в уклонении от налогов), проходила недалеко от скалистого, негостеприимного островка, известного как «Мельница душ», Сянгу увидела целое скопление теней. Их было десятки, если не сотни. Они толпились на узкой полоске берега, поднимались по скалам, простирая полупрозрачные руки к проходящим мимо лодкам. Их беззвучный хор был почти осязаем — тихий, назойливый гул отчаяния, похожий на жужжание мух над падалью. Это были души тех, чьи корабли разбились о коварные рифы, окружавшие остров. Они ждали спасения, которое никогда не придёт, ждали, чтобы их тела нашли и предали земле, но тела их давно стали пищей для рыб и крабов.

Сянгу, стоя на носу и помогая отцу следить за течением, невольно сделала шаг назад, наткнувшись на твёрдую спину Ши Лю, который в это время чинил порванную сеть.

— Что ты уставилась, словно привидение увидела? — буркнул он, не поднимая глаз от сложного узла. Голос его был хриплым от усталости и постоянного курения дешёвого табака.

— Там… на берегу. Их много, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от этой жуткой толпы. — Они машут нам. Зовут.

Отец резко поднял голову, посмотрел на пустой, залитый беспощадным полуденным солнцем берег, где не было ничего, кроме чёрных скал и белой пены прибоя. Затем он медленно, пристально, пронзительно взглянул на дочь. Его лицо, обветренное и жёсткое, как дублёная в морской соли кожа, стало совершенно непроницаемым, маской из камня.

— Ничего там нет, — отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь, не оставляющая места для возражений. — Это место с дурной славой. Течения коварные, скалы близко. Рыбы здесь мало, только дурак станет здесь ловить. Вот и всё, что нужно знать.

Но в его глазах, на миг, промелькнуло нечто, заставившее Сянгу замолчать и похолодеть внутри. Не страх, как у матери, а скорее… тяжёлое, выстраданное знание. И горечь. И предостережение. Она внезапно с абсолютной ясностью поняла, что отец не просто успокаивает её. Он знает. Знает или догадывается о её даре. И это знание — тяжкий груз, который он несёт молча, как несёт ответственность за семью. Говорить об этом было нельзя. Никогда. Потому что такие вещи, будучи произнесёнными вслух, приобретают силу и привлекают внимание — и живых, и мёртвых. А внимание в их мире было всегда опасным.

Её единственным утешением, островком понимания в море молчания, был брат Цзянь, старше её на четыре года. Он был практичным, сильным, с руками, уже привыкшими к тяжёлой работе, и умом, который рвался за горизонт. Он мечтал не просто о собственной лодке, а о большом, крепком судне, способном выходить в открытое море, где рыба была крупнее и где не было назойливых сборщиков налогов. Он мечтал о том дне, когда сможет купить матери настоящие шёлковые туфли — абсурдная, сладкая, невозможная мечта, ведь женщинам танка на берегу появляться запрещалось, а уж тем более щеголять в шёлке. Он не видел теней, но, в отличие от родителей, он верил Сянгу. Не потому что понимал, а потому что доверял ей. Для него её рассказы были странными, но очаровательными сказками, тайной, которой они делились.

Иногда по ночам, когда родители спали тяжёлым сном измождённых людей, а сквозь щели в палубе пробивался лунный свет, превращая трюм в таинственную пещеру, они шептались под одним рваным, пропахшим дымом и рыбой одеялом.

— И что он делает сегодня, этот твой призрак-рыбак? — спрашивал Цзянь, указывая подбородком в сторону кормы, где Сянгу уже несколько дней видела высокого худого мужчину в остроконечной плетёной шляпе, который вечно стоял, опершись на борт, и смотрел на свою сеть, расстилавшуюся призрачным покрывалом по воде.

— Стоит и смотрит, — так же шёпотом отвечала Сянгу. — Сеть порвана в трёх местах. Он пытается её починить, берёт призрачную иглу, но у него не получается, пальцы проходят сквозь всё. Он очень расстроен. Кажется, он даже плачет, но слёз нет.

— Скажи ему, что сеть уже сгнила и её съели черви, — практично, по-хозяйски советовал Цзянь. — Зачем ему она? Пусть идёт дальше, ищет свою семью или что там ещё.

— Он не слышит меня. Они почти никогда не слышат. Они только… есть. Иногда они смотрят, иногда повторяют свои последние действия. А этот… он, кажется, даже не понимает, что мёртв. Он просто хочет починить сеть, чтобы завтра выйти в море и прокормить детей.

— Странно, — вздыхал Цзянь, и в его голосе звучало не детское любопытство, а почти взрослая усталость. — Ладно, хватит о грустном. Спи. Завтра на рассвете отец хочет проверить ловушки для крабов у мыса Чёрного камня. Говорят, там в этом году их много.

Мыс Чёрного камня. Сянгу невольно сжалась под одеялом. Это место знали все рыбаки в округе. Там были отличные, защищённые от сильных течения бухточки, где любили селиться крупные крабы. Но ходили туда с опаской. Место имело дурную славу. Слишком много лодок там потеряли якоря, слишком много сетей оказалось порвано о невидимые подводные камни, а два рыбака, отправившиеся туда в одиночку, так и не вернулись. Старики шептались, что мыс стережёт злой дух, морской демон, обиженный на людей. Сянгу знала, что это не просто дух. Там жила одна из «других». Большая, тёмная, похожая на спутанный клубок чёрных водорослей с множеством щупалец, но в то же время имевшая в своих очертаниях что-то уродливо-человеческое — подобие головы, нечто вроде плеч. Она ненавидела, когда лодки приближались слишком близко к её владениям, к подводной пещере у основания мыса, где, как чувствовала Сянгу, лежало что-то важное для этого существа — может, его собственное тело, а может, сокровище с какого-то затонувшего корабля.

На следующее утро, когда их джонка, ведомая опытной рукой Ши Лю, скользила к мысу в предрассветном тумане, Сянгу почувствовала знакомый, леденящий душу холод, исходящий не от воздуха, а из самой воды. Вода вокруг, обычно зелёно-голубая, потемнела, стала цвета мокрого свинца, хотя глубина здесь была небольшой. Она стояла рядом с отцом, помогая ему сбрасывать за борт бамбуковые ловушки-корзины, и её руки дрожали.

— Папа, не здесь, — тихо, но настойчиво сказала она, глядя на воду, где уже начинала видеться смутная, колеблющаяся тень на дне. — Она злится. Она не хочет, чтобы мы здесь рыскали.

Ши Лю нахмурился, его брови, густые и седые, сдвинулись в одну сплошную линию.

— Кто злится? Опять твои выдумки? — Но в его голосе не было прежней раздражённой уверенности. Он бросил взгляд на воду, и его опытный морской глаз, возможно, отметил странную рябь, неестественную тишину вокруг лодки.

— Та, что живёт здесь. Большая и тёмная. Она считает крабов здесь своими. Она не хочет, чтобы мы их брали.

— Чушь собачья, — отмахнулся отец, но в его движениях появилась та самая неуверенность, которую Сянгу заметила у матери в тот штормовой вечер. Он стал чаще бросать взгляды на воду, словно пытался разглядеть то, что видела его дочь, но видел лишь собственное отражение и тёмную глубину.

Цзянь, работавший на корме, встретился взглядом с Сянгу и едва заметно кивнул. Он понял. Без лишних слов он начал отчаянно болтать о чём-то постороннем, о большом косяке сардин, которого видел накануне к югу отсюда, о новой лодке, которую строят на верфи в бухте, о слухах про пиратов — о чём угодно, лишь бы отвлечь отца, сбить его с намеченного курса. Им почти удалось. Ши Лю, поколебавшись, всё же направил джонку чуть в сторону, подальше от самого зловещего места у скал. Ловушки были выставлены на более открытом, «чистом» месте, где и крабов, вероятно, было меньше.

Сянгу вздохнула с облегчением. Но её облегчение было недолгим. Когда они уже заканчивали и начинали разворачиваться, чтобы проверить другие ловушки, ветер, до того слабый, внезапно стих полностью, как по команде. Наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды о борт. И тогда течение, коварное и невидимое, подхватило их лодку и потащило прямо к подводным камням у самого основания Чёрного мыса. Ши Лю и Цзянь схватились за вёсла, их лица исказились от напряжения, но было поздно. Раздался скрежет, от которого сжалось сердце, дно джонки задрожало от удара о что-то твёрдое и острое. Лодку развернуло бортом к скалам.

И тогда Сянгу увидела ЕЁ. Тень поднялась из глубины прямо под ними. Она была огромной, бесформенной, но в то же время цельной, сотканной из чёрного, вязкого тумана и чистой, немой ярости. Длинные щупальца-руки, похожие на спутанные водоросли, потянулись из этой массы к борту, к вёслам, к ногам отца и брата. Воздух вокруг стал ледяным, в нём застыли капли тумана, превратившись в колючую изморось. Отец и брат, конечно, ничего не видели, но они почувствовали. Цзянь вскрикнул от внезапного, необъяснимого ужаса, швырнув весло. Ши Лю побледнел, как полотно паруса, но его руки с безумной силой вцепились в весло, как в последнюю соломинку. На его лице был написан ужас человека, столкнувшегося с непостижимым, с той самой морской бесовщиной, о которой он слышал в страшных сказках у костра.

Сянгу не думала. Инстинкт и та самая странная сила, которая жила у неё внутри и только ждала выхода, сомкнулись в единый порыв. Она отшатнулась от борта, на котором уже лежала тёмная, липкая тень, словно масляное пятно, и закричала. Не крик страха. Это был крик отчаяния, протеста, смешанный с властью, о которой она и не подозревала. В этом крике было что-то от рёва самой бури, что-то от древнего, первобытного языка моря.

— УЙДИ! — закричала она, и её детский голос, тонкий и пронзительный, прозвучал неестественно громко и властно в звенящей тишине, заглушив всё. — ОНИ НЕ ТВОИ! ЭТА ЛОДКА НЕ ТВОЯ! ОТПУСТИ НАС!

Она смотрела прямо в центр тени, туда, где в клубке черноты должны были быть глаза. И произнесла слова, которые пришли ей в голову сами, слова, смысла которых она не понимала, но которые звучали как приказ, как древнее заклятие: — Твоё время прошло. Море взяло своё. Иди вслед за своим кораблём в глубину. Твоё царство — ил и тина. Не тронь живых.

Тень замерла. Казалось, сама вода, само время перестали двигаться. Даже лодка перестала дрейфовать. Потом раздался звук, которого на самом деле не было — его услышала только Сянгу. Долгий, тоскливый, нечеловеческий стон, полный такой бесконечной скорби, обиды и пустоты, что у Сянгу по щекам сами собой потекли слёзы. Это был стон существа, на миг вспомнившего, что оно когда-то было… кем-то. Или чем-то. Чёрная, пульсирующая масса дрогнула, поплыла назад, к тёмной пещере в скалах, и начала медленно растворяться в них, словно её и не было. С последним её движением ветер с новой силой ударил в парус, отталкивая лодку от камней. Течение ослабло.

Ши Лю и Цзянь, не понимая, что произошло, но чувствуя, что леденящая хватка страха ослабла, а лодка снова послушна, налегли на вёсла с яростью обречённых, рвущихся к жизни. Через несколько минут они были на безопасном расстоянии, на открытой воде, залитой уже поднявшимся солнцем.

На обратном пути никто не говорил ни слова. Ши Лю молчал, уставившись куда-то за горизонт, его челюсти были сжаты так, что выступили желваки. Он не смотрел на дочь. Цзянь, тяжело дыша, украдкой бросал на сестру взгляды, полные не прежнего любопытства, а благоговейного, почти суеверного страха и изумления. Он видел, как она кричала в пустоту, и видел, как лодка вдруг освободилась. Сянгу сидела, обхватив колени, и дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке. Она чувствовала себя опустошённой, выжатой, как выжатый лимон. В ушах стоял звон, в глазах темнело. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха, шевелилось странное, новое, пугающее чувство. Сила. Она смогла на них повлиять. Не просто видеть, а оттолкнуть. У неё был дар. Или оружие.

Дома, если их убогую, покачнувшуюся от удара лодку можно было так назвать, её ждала мать. Вэй прочла всё по лицам мужа и детей — по мертвенной бледности одного, по расширенным зрачкам другого, по трясущимся рукам дочери. Она не стала расспрашивать. Она лишь подошла к Сянгу, схватила её за плечи и принялась трясти, не сильно, но с отчаянной, почти истеричной яростью.