ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И

— Что ты наделала? Что ты сказала? Кому ты говорила? — шипела она, и её дыхание пахло рыбой, страхом и безумием. — Ты хочешь нас всех погубить? Ты хочешь, чтобы они пришли за нами? Лу тин слышат такие голоса! Они цепляются за таких, как ты! Они втянут тебя в свою пучину и нас за тобой! Молчи! Молчи, молчи, молчи!

— Вэй, хватит, — хрипло, но твёрдо сказал Ши Лю. Он отвёл жену в сторону, в самую дальнюю часть каюты. Они прошептались несколько минут, и Сянгу уловила лишь обрывки: «…видела что-то…», «…как её бабка…», «…проклятие это…», «…нужно быть осторожнее…». Мать то и дело вскидывала голову, смотря на дочь полными немого ужаса глазами, словно видя в ней не ребёнка, а носителя чумы.

С того вечера атмосфера в семье изменилась окончательно и бесповоротно. Страх перед тем, что видели и чувствовали все, но о чём молчали, теперь обрёл имя и лицо. Лицо их младшей дочери. К ней стали относиться с опасливой, отстранённой осторожностью, как к хрупкому сосуду с ядом, который нельзя разбить, но и держать близко к сердцу нельзя. Её дар, её проклятие, стало негласным секретом семьи Ши, тяжким грехом, лежащим на всех. Его старались не замечать, как не замечают прокажённого на краю деревни, но его присутствие витало в воздухе, отравляя каждую трапезу, каждый тихий вечер, каждое слово. Даже Цзянь, её верный союзник, теперь смотрел на неё с некоторой опаской, хотя и пытался это скрыть.

Прошло ещё три года. Три года молчания, наблюдений и растущего одиночества среди своих же. Сянгу исполнилось десять. Она была худой, но крепкой девочкой, закалённой трудом и лишениями, с чёрными, как смоль, густыми волосами, заплетёнными в тугие, практичные косы, и большими тёмными глазами, в которых затаилась глубокая, недетская серьёзность и печаль. Она научилась жить со своими тенями, выработала свои правила. Научилась отличать безобидных, погружённых в себя призраков от опасных, заряженных болью или злобой. Научилась иногда, очень тихо, в безлюдных местах, мысленно отвечать на их беззвучные вопросы, посылать им крохи утешения — образ спокойного моря, тёплого солнца. Она узнала, что некоторые ищут покоя, а некоторые — мести, но сами уже ничего не могут сделать, лишь навевать дурные сны и чувство тревоги на живых. Она не могла дать ни того, ни другого по-настоящему, но сам факт, что их кто-то видит и слышит, казалось, приносил некоторым облегчение. Они становились бледнее, тише, и однажды просто исчезали, растворяясь в воздухе, словно их и не было. Эти редкие моменты давали Сянгу странное, горькое удовлетворение.

Но мир живых, как оказалось, был куда суровее, безжалостнее и непредсказуемее мира теней. Призраки были постоянны, их эмоции — просты и предсказуемы. Живые же были полны противоречий, их поступки диктовались не только страхом и тоской, но и жадностью, гордостью, глупостью.

И беда, когда пришла, пришла не в образе шторма или болезни — с этим они умели бороться, это было частью жизни. Она пришла в образе чего-то более обыденного и оттого более страшного и неотвратимого. Налоги. И долги.

Ши Лю, отчаявшись получить хоть какой-то улов за два подряд неурожайных года, взял в долг у ростовщика с берега, человека по имени Го. Нужны были деньги, чтобы починить джонку после очередного тайфуна, сломавшего мачту, и купить новые, крепкие сети. Он надеялся, что удача повернётся лицом. Но удача отвернулась окончательно. Рыба, как будто сговорившись, ушла из привычных мест. Говорили, её спугнули пушки португальских и британских кораблей, всё чаще появлявшихся у побережья и проводивших свои странные манёвры. Говорили, изменились течения. Говорили, это кара богов за грехи. Долг рос, как ядовитая плесень на влажном дереве, пожирая все крохи надежды.

Го, толстый, потный мужчина в дорогом шёлковом халате, от которого несло дорогими благовониями (едкий контраст с запахом лодки), стал частым и нежеланным гостем. Он даже не садился на их утлую посудину, брезгуя, а разговаривал с берега через своего слугу, тощего, молчаливого человека с пустыми глазами.

— Ши Лю, друг мой, — говорил Го сладким, сиропным голосом, в котором не было ни капли дружбы, лишь холодная усмешка. — Император требует своё. И я, как верный слуга императора и твой благодетель, требую своё. Моё терпение, хоть и безгранично, как океан, но всё же имеет берега. У тебя есть рыба? Нет. Есть деньги? Тоже нет. Что же у тебя есть такого, что могло бы заинтересовать твоего старого друга Го?

Его взгляд, маленькие, заплывшие жиром, но невероятно проницательные глазки, скользил по лодке, по жене Ши Лю, сжавшейся в комок страха, по сыну Цзяню, который смотрел на него с немой ненавистью, и наконец останавливался на Сянгу. Он задерживался на ней дольше, чем на других. В его взгляде вспыхивал холодный, оценивающий, меркантильный интерес, как у торговца, рассматривающего недокормленного, но породистого жеребёнка.

— Девочка подрастает, — протянул он однажды, облизывая губы. — Крепкая. Чернобровая. Глаза большие, умные. У неё… необычный взгляд. В нём есть глубина. Некоторым ценителям это нравится.

Сянгу опускала глаза, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Она не только видела самого Го. Она видела тени, окружавшие его. Их было несколько — бледные, исхудалые, измождённые фигуры мужчин и женщин. Они шептали что-то, тянулись к нему своими прозрачными руками, но не могли приблизиться, будто его окружала невидимая стена, выстроенная из жадности, жестокости и полного отсутствия совести. Он был окружён смертями, которые принёс — теми, кто не смог вернуть долг, кого он разорил, с кем жестоко расправился. Но эти тени не имели над ним никакой власти. Они были для него лишь фоном, пылью, не стоящей внимания. Это зрелище было для Сянгу почти страшнее, чем любое морское чудовище. Абсолютная, безнаказанная порочность.

Однажды вечером, после очередного унизительного визита не сборщика налогов, а его помощника, забравшего последнюю серебряную монету и единственный целый глиняный кувшин для пресной воды, Ши Лю собрал семью в каюте. Его лицо в свете коптящей масляной лампы было серым, как пепел, а в глазах — пустота опустошённого колодца.

— Так больше продолжаться не может, — сказал он глухо, не глядя ни на кого, уставившись в потолок, где висели паутина и сушёная рыба. — Долг Го… он не станет ждать вечно. На следующей неделе он продаст долг судебным приставам. Они придут, конфискуют лодку. А без лодки мы — ничто. Мы — мусор. Мы умрём голодной смертью на берегу, и даже похоронить нас по-человечески будет некому. Наши тела выбросят в канаву, как падаль.

Вэй тихо, безнадёжно заплакала, прижимая к себе Ши Тао, которому уже было шесть и который плохо понимал слова отца, но чувствовал всеобщее отчаяние. Цзянь сжал кулаки так, что пальцы побелели, его юношеское, ещё не огрубевшее лицо исказила ярость бессилия, ярость загнанного в угол зверя.

— Что же нам делать, отец? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я могу наняться на чужую лодку… могу…

— Молчи, — перебил его Ши Лю, но уже без прежней силы, а с бесконечной усталостью. — Ты — единственный мужчина после меня. Ты должен сохранить лодку. Это наше всё. Если потеряем лодку — потеряем всё. Имя, род, память. Мы станем бродягами, а бродяг на берегу бьют и гонят, как собак. Сохранить семью можно только одним путём. Жертвой.

Он долго, мучительно молчал, собираясь с духом. Потом его взгляд, тяжёлый, как якорь, медленно, с нечеловеческим усилием поднялся и остановился на Сянгу. В его глазах не было ни злобы, ни ненависти к ней. Только та самая бесконечная усталость, стыд и та страшная тяжесть, которую она видела в них много лет назад у мыса Чёрного камня. Тяжесть выбора, который не выбор вовсе.

— У Го есть предложение, — прошептал он, и слова, казалось, рвали ему горло, выходя окровавленными клочьями. — Он знает людей. В городе… в порту… есть места. Для девочек. Молодых, красивых девочек. Там они могут… заработать. Хорошо заработать. Он готов списать часть долга и дать нам ещё немного вперед, если… если Сянгу пойдёт туда работать. Это даст нам время. Даст шанс. Иначе… иначе конец.

В каюте повисла мёртвая, звенящая тишина, которую не нарушал даже плач Вэй — она замерла, открыв рот, словно рыба на воздухе. Все, даже маленький Ши Тао, понимали, о чём речь. Плавучие бордели. «Цветочные лодки». «Сады земных утех». Пристанище для женщин танка и самых отчаянных ханьских женщин, которым больше негде было искать пропитание, кроме как продавая единственное, что у них осталось. Позор. Конец всему. Смерть при жизни.

— Нет! — взревел Цзянь, вскакивая так, что голова его ударилась о низкий потолок. Он не обратил на это внимания. — Ни за что! Никогда! Я лучше сам продам себя в батраки на каторгу! Я украду у этого жирного свиньи Го! Я…

— МОЛЧИ! — рявкнул отец, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала былая, железная сила, сила командира, принимающего страшное, но необходимое решение. — Ты — надежда семьи! Ты должен выжить и сохранить лодку! Это твой долг! Это… это единственный путь. Жертва одного ради спасения всех. Так было всегда.

Все смотрели на Сянгу. Она сидела неподвижно, скрестив ноги по-турецки, чувствуя, как пол, казалось, уходит у неё из-под ног, а мир сужается до размеры точки. Она не смотрела на отца, не смотрела на рыдающую, раздавленную мать. Она смотрела в небольшое круглое окошко-иллюминатор, за которым в сумеречном свете медленно кружили знакомые, вечные тени. Женщина со свёртком. Старый рыбак с сетью. Они были здесь, всегда здесь. Часть этого моря, часть этой жизни, часть её собственной сущности. Они были реальнее, честнее, чем эта агония живых.

И тогда, в этот момент абсолютной безысходности, к ней пришло странное, леденящее спокойствие. Озарение. Её дар, её проклятие — видеть тех, кого поглотила пучина, — было не случайностью. Не болезнью. Это была подготовка. Школа. Океан мёртвых был её истинной стихией, её тайной родиной. А мир живых, с его долгами, голодом, жадностью и жестокостью, теперь предъявлял ей счёт за существование. Он предлагал сделку, какую предлагают демоны: её тело, её невинность, её будущее — за выживание её семьи. За отсрочку. И она, десятилетняя девочка, уже познавшая глубины отчаяния, недоступные большинству взрослых, понимала, что выбора у неё нет. Но в этом не-выборе была и своя, горькая свобода. Свобода принять неизбежное и превратить его в оружие.

Холодное, безэмоциональное спокойствие разлилось по её телу, остановив дрожь. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с отцом. В её взгляде не было упрёка, не было страха. Была лишь та самая глубокая, недетская серьёзность.

— Хорошо, — тихо, но очень чётко сказала она. Её голос прозвучал чужим, ровным, без тени колебаний или надрыва. — Я пойду.

Крик матери разорвал тишину, как нож ткань. Вэй бросилась к ней, обнимая, прижимая к своей тощей груди, заливая лицо дочери слезами и причитаниями о том, что нет, никогда, она лучше умрёт сама, лучше продаст себя, только не дочь… Но в её объятиях не было силы убеждения, лишь сила отчаяния. Это были объятия прощания, а не защиты.

Цзянь смотрел на сестру, и в его глазах, полных ярости и стыда, стояли слёзы. Слёзы мужчины, который не смог защитить. Он не сказал больше ни слова, лишь сжал кулаки так, что из-под ногтей выступила кровь.

Ши Лю кивнул, раз и второй, быстрыми, отрывистыми движениями, будто голова его была марионеткой на тугой нитке. Он не мог больше ничего сказать. Слова закончились. Остался только стыд, который будет грызть его до конца дней.

А Сянгу снова отвела глаза за борт. На тени. Они будто притихли, замерли, наблюдая за этой маленькой человеческой драмой. Одна из них, та самая молодая женщина в изодранном, но когда-то нарядном платье, с лицом, ещё сохранившим следы былой красоты, медленно, очень медленно подняла прозрачную руку. Не в мольбе. Не в предостережении. Словно в прощании. Или… в приветствии. В знаке признания своей.

«Добро пожаловать, — словно говорил её беззвучный, печальный взгляд. — Добро пожаловать в наш мир. Мир тех, кого продали и забыли».

Сянгу отвернулась от окна. Она больше не смотрела на море. Она смотрела на свою семью — сломленную, отчаявшуюся, обречённую. И в её детском сердце, уже познавшем глубины горя и наделённом странной силой, начало расти новое чувство. Не страх. Не покорность судьбе. Нечто твёрдое, острое и холодное, как отточенная галька на дне, как лезвие ножа. Решимость. И гнев. Тихий, холодный гнев на этот мир, на его несправедливость, на его жадных Го и беспомощных отцов. Этот гнев был топливом. Он согревал изнутри, когда всё остальное было холодным.

Она не знала, что её ждёт впереди, на этих «цветочных лодках». Какие унижения, какая боль. Но она знала одно: океан мёртвых, её тени, будет с ней всегда. Они — её народ, её родня по несчастью. И возможно, однажды, они станут не просто зрителями её жизни, а её оружием. Её силой. Её единственным настоящим, верным домом, где не будет долгов, унижений и торговли детьми.

Ветер с моря принёс в открытый иллюминатор знакомый запах гниющей рыбы, соли, водорослей и далёких, неведомых берегов. Начинала спадать ночь — последняя ночь девочки Ши Сянгу, которая видела тени в волнах. Последняя ночь в мире, где она была хоть и проклятой, но дочерью, сестрой. Завтра начнётся новая жизнь. Или новая смерть. В её десятилетнем, повидавшем многое сознании, разницы между этими понятиями, казалось, уже практически не было. Одно плавно перетекало в другое, как вода в море перетекает в небо на горизонте.

Глава 2. Цена за вход

Утро пришло не с рассветом, а с ползучим, влажным забвением. Серое и влажное, с моря наползал густой, молочный туман, который скрывал соседние лодки, съедал горизонт, превращая весь мир в белесое, беззвучное, липкое молоко. Казалось, сама природа, устав от вчерашней ясности и боли, пыталась укутать и скрыть то, что должно было произойти, стереть грань между водой и небом, между прошлым и будущим, между жизнью в семье и жизнью в неволе. В этом тумане не было птиц, не было ветра, только тихое, мерзкое поглаживание холодной влаги по коже.

Сянгу проснулась не от крика чаек или привычного стука вёсел отца. Она проснулась от тихого, прерывистого, безнадёжного плача матери. Звук этот был знаком с детства — так мать плакала, когда умирала её сестра, так она всхлипывала, когда отец возвращался с пустыми сетями. Но сегодня в этом плаче была новая нота — окончательности. Вэй сидела, скорчившись, у очага, где тлели последние угольки от вчерашнего ужина, и её плечи мелко, неконтролируемо дрожали, будто её била лихорадка. Она не готовила завтрак. Она просто сидела и плакала в пустоту, в пепел.

Отец уже был на ногах. Он стоял на корме, неподвижный, как каменное изваяние, глядя в белую пелену тумана. Его лицо было пустым, лишённым всякой мысли или чувства. Он не смотрел на лодки, не проверял якорь. Он молча, с этим каменным лицом, механически, почти ритуально перебирал и проверял старые снасти — лески, крючки, грузила — которые сегодня, она это знала, не понадобятся. Это был жест прощания с прежней жизнью, бессмысленное действие, чтобы не сойти с ума.

Цзянь исчез. Он растворился с первыми, бесплотными лучами солнца, которые не могли пробить туман, — ушёл, не сказав ни слова, не посмотрев ни на кого. Сянгу знала, куда. Он ушёл драться. Искать того самого Го или его людей, чтобы врезать им в оскаленную рожу, чтобы затеять драку, в которой его, скорее всего, убьют. Это была его форма протеста, его мужской, бесполезный и отчаянный способ выразить ярость. Но она была ему благодарна даже за это. За то, что он не остался смотреть.

Ши Тао ещё спал, прижимаясь к теплу, оставшемуся от тела сестры, к вмятине на циновке. Его детское, невинное лицо было спокойно. Он ещё не понимал. И Сянгу молилась про себя всем морским духам, которых знала, чтобы он никогда до конца не понял, какую цену заплатили за его завтрак и его будущее.

Она встала. Движения её были медленными, точными, как у человека, идущего на эшафот. Она надела свою единственную, поношенную, но чистую одежду из грубой синей ткани — ту самую, что мать штопала прошлой зимой. Ткань была жёсткой, колючей, но своей. Вэй, заметив это, подскочила, словно её укололи. Всхлипывая, она принялась заплетать ей косы с особой, болезненной тщательностью, расчёсывая каждый волосок, разделяя пряди тонкой палочкой, вплетая в них красную шёлковую нитку — единственный намёк на украшение, который у них был, реликвию, оставшуюся от её собственной матери. Её пальцы дрожали, срывались, она проклинала их тихим шёпотом.

— Будешь слушаться старших, — шептала она, и слова путались, набегали друг на друга, тонули в слезах. — Никогда не перечь клиентам, какой бы он ни был. Глаза вниз, голос тихий. Старайся понравиться хозяйке… мадам Лань. Говорят, она… справедливая. Для таких, как мы. Не как те, ханьские сводни, что бьют за малейшую провинность. Ешь всё, что дают, даже если невкусно. Силы понадобятся. Не капризничай, не показывай, что тебе больно или противно… — Голос её сорвался, превратившись в стон. — О, дитя моё, дитя моё…

Сянгу молчала, позволяя матери совершать этот последний, бессмысленный ритуал красоты перед падением. Она смотрела сквозь щель в циновке, прикрывавшей вход в каюту, на неподвижный, белый туман. В нём тоже шевелились тени. Бледные, размытые, потерянные в этой всепоглощающей белизне. Но сегодня они не привлекали её внимания. Они были частью фона, как и всё остальное. Внутри неё была пустота. Та же ледяная, бездонная пустота, что и накануне вечером, только теперь она заполнила всё, от кончиков пальцев до макушки, вытеснив страх, горечь, обиду. Оставив лишь холодное, ясное, отстранённое наблюдение, как будто всё происходящее случалось не с ней, а с кем-то другим, за кем она следит со стороны.

*

Пришёл Го. Не сам, конечно. Для такого мелкого, хотя и трагичного дела, как передача товара, ему не нужно было пачкать свои шёлковые туфли о скользкие доски рыбацкой лодки. Он прислал двух своих людей — грубоватых, коренастых мужчин в простой, но крепкой одежде, с лицами, на которых привычка к насилию и презрение ко всему живому отпечаталась, как клеймо, как шрамы от оспы. Их глаза были пусты и внимательны одновременно. Они не разговаривали, лишь стояли, оглядывая лодку, словно оценивая, можно ли содрать с неё ещё что-то.

С ними была пожилая женщина. Сухонькая, жилистая, с лицом, напоминающим сморщенное, забытое на солнце яблоко, и пронзительными чёрными глазками-бусинками, которые ничего не упускали. Это была Ма Цуй, сводница и смотрящая от мадам Лань. От неё исходил запах камфоры и чего-то кислого. Её взгляд, быстрый, сканирующий и оценивающий, скользнул по Сянгу с ног до головы, как нож мясника скользит по туше, намечая линии разделки.

— Подойди, девочка. Не робей. Повернись.

Сянгу повиновалась, сделав шаг вперёд на зыбкой палубе. Она чувствовала, как на неё смотрят все: мать, замершая в своём углу, отец, отвернувшийся, но всем существом прислушивающийся, даже тени в тумане. Женщина обошла её кругом с практичной медлительностью. Холодные, костлявые пальцы взяли её за подбородок, повернули голову влево, вправо, заставили открыть рот, проверили зубы — белые, ровные, хорошие. Потом эти же руки с неожиданной силой сжали её тонкие бёдра, рёбра, потрогали только начинающую формироваться, плоскую как дощечка грудь. Осмотр был безразличным, клиническим, без тени смущения или жалости.

— Худовата. От недоедания. Но кость хорошая, широкая. Не сломается. Лицо… — она прищурилась. — Да, со временем будет что посмотреть. Черты правильные. Особенно глаза. В них есть… глубина. Не детская пустота. Некоторым клиентам это нравится. Создаёт иллюзию тайны. — Она отчеканивала слова, обращаясь больше к себе, делая мысленные пометки, чем к родителям. — Десять лет, говорили?

— Да, почтенная матушка, — глухо, как из трубы, отозвался Ши Лю, стоя по стойке смирно, руки по швам, глаза опущены вниз. В его позе была покорность пса, которого бьют и который уже не надеется на милость.

— Возраст подходящий. Не испорчена, научить можно. Пятнадцать лян серебром. С учётом долга Го-лаоше, который мы забираем на себя. Чистыми.

— Пятнадцать? — Голос Ши Лю сорвался, в нём прозвучала хриплая нотка протеста. — Но долг двадцать пять! И… и девочка здорова, крепка, лицом…

— Двадцать пять — твой долг, — перебила его Ма Цуй, холодно улыбнувшись и обнажив ряд жёлтых, неровных зубов. — А у нас свои расходы. Обучение, одежда, еда, крыша над головой, защита от всяких… неприятностей. Всё это стоит денег. Пятнадцать, с учётом долга, — это я щедрость проявляю, старый дурак. Или хочешь, чтобы судебные приставы пришли завтра утром? Тогда не получишь ничего, кроме побоев за неуплату и конфискации этого корыта. Выбор за тобой.

Вэй зашлась в беззвучном рыдании, зажав кулак в рот, чтобы не закричать. Ши Лю стоял, опустив голову, его могучие, когда-то гордые плечи ссутулились, съёжились, будто под невидимым грузом. Он был похож на сломленное дерево. Он кивнул. Один раз. Медленно. Согласие, вырванное капля за каплей.

Ма Цуй, не проявляя больше интереса, вытащила из складок своего серого халата небольшую лакированную деревянную шкатулку, щёлкнула замочком. Внутри, на бархатной подкладке, лежали аккуратные стопки потёртых серебряных лян. Она отсчитала пятнадцать штук, не торопясь, звонко кладя каждую на ладонь, а затем протянула их Ши Лю. Тот взял деньги, не глядя, сжал в своём огромном, мозолистом кулаке так, что костяшки побелели, а серебро, казалось, впилось в кожу. Пятнадцать лян. Цена за вход в ад. Цена за её детство.

— Вещи есть? Собирай, — буркнула Ма Цуй, уже поворачиваясь к выходу.

— Нет, — прошептала Сянгу впервые за это утро. Её голос прозвучал тихо, но чётко.

Сводница обернулась, её бровь поползла вверх. — Ничего? Ни платья запасного, ни игрушки, ни амулета?

— Ничего, — повторила Сянгу. Что ей было брать? Старую тряпичную куклу, сшитую матерью из обрезков? Она и так была частью её. Всё остальное было общим — миски, одеяло, запах.

— И не надо. Там своё дадут. Всё своё, — равнодушно бросила Ма Цуй, и в этих словах был заключён весь ужас предстоящего: своя одежда, свои правила, своя судьба. Чужая.

Один из людей Го, угрюмый детина с шрамом через бровь, похожим на след от тупого тесака, сделал шаг вперёд, его тень упала на Сянгу. Всё, пора.

Момент прощания наступил сам собой, тягучий, невыносимый, разрывающий душу на части. Вэй бросилась к дочери, обняла её с такой силой, что у той хрустнули рёбра, заливая её лицо и волосы горячими, солёными слезами, причитаниями, мольбами, словами любви и отчаяния, которые уже ничего не могли изменить. Ши Лю подошёл медленно, тяжело, как по болоту. Он положил свою тяжёлую, натруженную руку на её голову, погладил раз, другой, движения были неуклюжими, полными стыда и немой боли. Его губы шевельнулись, он что-то пытался сказать, но слова, видимо, застряли где-то в горле, превратившись в хриплый, сиплый выдох, больше похожий на стон умирающего. Он так и не смог посмотреть ей в глаза.

— Будь осторожна, сестра.

Хриплый, сдавленный голос раздался сзади. Это вернулся Цзянь. Он стоял у борта, мокрый от тумана и, видимо, от воды — его одежда липла к телу, волосы были всклокочены. На его лице, обычно открытом и дерзком, была ссадина под глазом, губа распухла. Но не это было страшно. Страшно было выражение его глаз — в них бушевала такая смесь боли, ярости, унижения и бессилия, что Сянгу едва узнала брата. Он смотрел не на сводницу, не на людей Го, а прямо на неё.

— Я… я выкуплю тебя. Клянусь духом деда. Как только смогу. Как только заработаю, украду, найду. Я выкуплю. Запомни.

Она посмотрела на него и медленно, очень медленно кивнула. Не потому что верила в эту несбыточную, сладкую сказку. А чтобы ему, её яростному, сломленному брату, стало хоть на йоту, хоть на миг легче. Чтобы у него была хоть какая-то соломинка, за которую можно было бы цепляться в этом море горя.

— Идём. Не тяни резину, — буркнул человек со шрамом, и в его голосе прозвучало раздражение. Слёзы, прощания — всё это было для него досадной помехой в работе.

Сянгу сделала шаг. Шаг от скорчившейся матери, от отца, отвернувшегося к борту, от брата, сжимающего кулаки до крови. Шаг от запаха рыбы и дыма, от скрипа знакомых досок, от всего, что было её миром десять лет. Она ступила на узкий, шаткий, скользкий от влаги мостик, перекинутый на соседнее, более крупное и грязное судно — лодку Го. Под ногами скрипели доски, прогибаясь, туман обволакивал её, скрывая обратный путь. Она не обернулась. Не позволила себе. Она знала, что увидит: мать, падающую на колени, отца, уставившегося в пустоту, брата, смотрящего ей вслед с лицом, искажённым ненавистью ко всему миру. Она не хотела сохранять этот последний, разбивающий сердце образ в памяти. Ей для выживания нужна была пустота. Холодная, чистая, безэмоциональная пустота.

*

Путешествие до «цветочных лодок» заняло несколько часов томительного, убаюкивающего скольжения по воде. Их везла на вёслах большая, неуклюжая лодка, крытая потрёпанным тёмным брезентом, превращавшим внутреннее пространство в подобие движущейся могилы. Внутри, кроме Сянгу, Ма Цуй и двух безликих гребцов, молчаливо работавших вёслами, находились ещё две девушки. Одна, лет четырнадцати, с опухшими, заплаканными глазами и перевязанной грязной тряпицей щекой (видимо, след родительского «уговора»), всё время тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в колени. Другая, постарше, может, шестнадцати, с потухшим, невидящим взглядом, сидела, сгорбившись, и смотрела в щель между досками на пол, где скапливалась мутная вода. От неё пахло дешёвыми, приторными духами, перебивающими запах немытого тела, и таким густым, почти осязаемым отчаянием, что его можно было резать ножом. Она была уже не новичком. Она уже знала цену.