Комбинация любви. Шёлковая нить

Мы поднялись по бесконечной лестнице мимо застывших, словно изваяния, гвардейцев. Огромные залы с позолотой и лепниной казались пустыми и подавляющими. Наконец Клинге остановился перед двустворчатыми дверями из тёмного дерева, возле которых дежурил адъютант.

— Прибыла вдова генерала Раевского, Софья Алексеевна, — негромко доложил ротмистр.

Адъютант кивнул и скрылся за дверью. Вернулся он буквально через минуту.

— Его Императорское Величество просит вас войти. Одну, — выделил он последнее слово, глядя на меня со смесью любопытства и сочувствия.

Я сделала глубокий вдох, мысленно досчитала до трёх и шагнула в кабинет императора.

Глава 17

Двери за моей спиной бесшумно закрылись, отсекая от огромного дворца.

Посреди комнаты на узорчатом персидском ковре стоял Мусаил. Без оружия, в своей черкеске, лишённой серебряных газырей и фамильного кинжала — их, конечно же, изъяли при аресте дежурные гвардейцы. Перед аудиенцией у государя князя явно заставили привести себя в должный вид: одежда была тщательно вычищена, ворот застёгнут до последней пуговицы, борода аккуратно подравнена, волосы приглажены. Но три дня на гауптвахте не прошли бесследно. Мужчина заметно осунулся, скулы заострились, а под глазами залегли тени от бессонницы и тяжёлых дум. И всё же он держался прямо, как натянутая тетива, а в тёмных глазах горел упрямый дикий огонь.

За огромным письменным столом из карельской берёзы восседал Николай Павлович. Подтянутый, в строгом военном мундире, без малейшей вычурности. Его знаменитый «взгляд василиска» — холодный, пронизывающий насквозь — мгновенно зафиксировал моё появление.

Я почувствовала, как под платьем мгновенно взмокла спина. Но мысленно напомнила себе, что я взрослая женщина, а не трепетная кисейная барышня, и заставила себя держать осанку. Сделав шаг вперёд, плавно опустилась в глубокий безупречный реверанс, демонстрируя смирение и покорность судьбе.

— Встаньте, Софья Алексеевна, — раздался глубокий бас императора, от которого по кабинету прошла ощутимая вибрация.

Я выпрямилась. Государь поднялся из-за стола. Его высокая могучая фигура подавляла одним своим присутствием. Царь заложил руки за спину и сделал несколько неторопливых шагов в нашу сторону. Не тратя времени на долгие предисловия, он перешёл прямо к делу.

— Я читал донесение Третьего отделения. И рапорт, который мне доставил ваш командир с просьбой о переводе на Кавказ, тоже читал, князь. Дуэль в столице на рассвете из-за глупой ссоры. О поединках я высказался предельно ясно ещё во время февральских событий, — негромко, но веско произнёс Николай I, глядя куда-то поверх наших голов. — Похоже, кавказские офицеры и петербургские чиновники полагают, что мои указы пишутся для их развлечения. Вы, князь, проявили непростительное легкомыслие. Смерть генерала Раевского — тяжёлая утрата для отечества. Но его вдова, вместо благочестивого поведения, даёт пищу для грязных салонных сплетен.

Горец молчал. Но я заметила, как на его шее напряглась и забилась жилка.

— Честь вдовы героя империи должна быть спасена, — жёстко отчеканил государь, остановившись в двух шагах от нас. — И единственный способ сделать это без лишнего шума — немедленный брак.

Я похолодела, хотя внутренне и была готова к худшему. Мусаил резко вскинул голову, его ноздри хищно затрепетали.

— Ваше Величество... — глухо начал было он, но император властным жестом оборвал его на полуслове.

— Молчать! Обряд в Петербурге невозможен — Святейший Синод не допустит брака православной дворянки с мусульманином без вашего крещения. А новые скандалы мне здесь не нужны. Посему указ мой таков: с глаз моих долой. Оба. Вы, Софья Алексеевна, отправляетесь на Кавказ, в земли князя Дахшакова.

— Там вы, князь, заключите с графиней брак по вашему обряду — никаху. При этом графиня останется при своей вере. Документы о браке представите моему кавказскому наместнику. Вопросы же с наследством покойного Раевского я улажу лично.

— Ваше Величество! — голос мужчины прозвучал резко. Он шагнул вперёд, нарушая придворный этикет. — При всём уважении к вашей воле... это невозможно. Мой покойный отец перед смертью договорился с соседним родом. Меня ждёт невеста в ауле. Этот брак необходим, чтобы я мог объединить кланы и держать мир на границе. Если я привезу русскую вдову, старейшины не призна́ют моей власти. Род погрузится в междоусобицу!

Император медленно повернул голову к князю.

— Ваша невеста? — голос Николая вдруг упал до угрожающего шёпота, в котором лязгнул холодный металл. — Вы уже объявили о помолвке, князь? Или как там у вас говорят... Соглашение между родами уже заключено?

Мусаил запнулся. Храбрости ему было не занимать, но лгать в лицо самодержцу он не смел.

— Нет, Ваше Величество. Но такова была воля моего отца...

— Так что же это выходит, сударь?! — Николай сорвался на громовой рык. — Не дав обещания другой, не будучи связанным клятвой, вы смеете торговаться со мной? Вы думали об этом, когда решились на дуэль и опорочили славное имя благородной женщины?! Устроили пальбу в моей столице, а теперь изволите отказываться брать графиню в жёны?!

Дахшаков заметно побледнел. Вся его горская непреклонность разбилась о железную волю и гнев императора. Он вдруг ясно осознал, что от навязанного брака ему не отвертеться — это приказ. А за неподчинение его ждёт разжалование и Сибирь, что для гордого князя было хуже петли.

Я же стояла ни жива ни мертва. Ноги вдруг стали совершенно ватными, в ушах тонко зазвенело. Мне стало так страшно, что я впервые всерьёз испугалась: сейчас я откровенно хлопнусь в обморок прямо на эти драгоценные ковры! Раньше, в прошлой жизни, я за собой такой тургеневской хрупкости не замечала. Видать, дворянское нежное тело требовало своего. Я вцепилась онемевшими пальцами в бархатный ридикюль, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах и не осесть на пол.

Государь, заметив моё мертвенно-бледное лицо, сделал глубокий вдох. Его гнев медленно утихал. Царь вернулся за стол и опустился в кресло.

— А вы, сударыня? — он вперил в меня свой пронизывающий взгляд. — Как же вы, едва успев выйти в свет после траура, стали эпицентром такого скандала?

Я поспешно опустила глаза, изображая идеальную покорность, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Ваше Императорское Величество... — голос предательски дрогнул, но я заставила себя говорить спокойно. — Я глубоко чту память моего покойного супруга, Сергея Александровича. И никогда бы не смогла нарушить данное ему ещё при жизни слово блюсти себя и беречь его имя. Князь Дахшаков лишь проявил благородство и помог мне, когда я случайно оступилась. До этой минуты мы не были знакомы совершенно!

Сделав крошечную паузу, я собралась с духом и продолжила, стараясь звучать убедительно и твёрдо:

— Титулярный советник Александр Раевский, родственник моего мужа, увидев эту невинную сцену, позволил себе вести себя неподобающе и бросать оскорбления. Ваше Величество, вы, несомненно, знаете все обстоятельства. Александр по завещанию получит свою часть наследства лишь по достижении тридцатилетия. А пока имение находится под моим управлением. Он подал в суд, желая отменить этот пункт воли покойного генерала. Из-за этого у нас с племянниками мужа сложились крайне неприязненные отношения. Эта дуэль — лишь грязный способ избавиться от меня и завладеть состоянием!

Император слушал меня, не перебивая, лишь его цепкий взгляд медленно скользил по моему лицу, словно взвешивая каждое слово. Николай Павлович ценил порядок превыше всего, а корыстных бездельников, готовых устроить пальбу ради чужих денег, откровенно презирал.

— Логично, — наконец глухо произнёс государь. — Весьма логично, сударыня. И объясняет ту прыть, с которой советник побежал к барьеру.

Он снова поднялся и прошёлся вдоль стола.

— Тяжба решена, — отчеканил император. — И решена в вашу пользу. Александр Раевский не просто нарушил мой строжайший указ о запрете поединков, а устроил мерзкий фарс. За это его ждёт увольнение со службы. Без права восстановления.

Я затаила дыхание.

— И это лишь малая часть, — голос государя лязгнул металлом. — Раевский отправится в Петропавловскую крепость на полгода, дабы остудить свой пыл. А поскольку он совершил преступление, я учреждаю над ним бессрочную дворянскую опеку. Даже в тридцать лет он не получит свои земли и деньги в личное пользование. Опекунский совет будет выделять ему лишь самое скромное ежемесячное содержание на жизнь, чтобы с голоду не помер. И вы, Софья Алексеевна, останетесь в этом совете.

У меня слегка закружилась голова. Бессрочная опека! Все мечты Александра отсудить наследство и зажить на широкую ногу только что превратились в прах.

— Что касается его брата Николая, — продолжил император, помрачнев. — Офицер. Гвардеец. Знал о готовящейся дуэли и не доложил начальству. Присутствовал как секундант. По законам империи это соучастие. Завтра же будет разжалован в рядовые и переведён из блестящей гвардии в линейный пехотный полк на Кавказ.

Я не смела даже кивнуть, лишь слушала, как вершится суд. Какая ирония... Попытавшись подмять под себя вдову генерала, братья затянули петлю на собственных шеях. Один за решёткой и без гроша, второй лишён блестящего будущего и отправлен простым солдатом под пули горцев.

Государь остановился напротив кабардинца, который всё это время стоял неподвижно.

— Но скандал уже разразился, — сухо констатировал Николай I. — Ваша выходка, князь, поставила под удар репутацию графини и осквернила имя славного генерала. Весь Петербург шепчется о вас двоих. И есть лишь один способ замять скандал и спасти честь вдовы. Вы женитесь.

— Но... — снова попытался возразить Мусаил, со скрежетом стиснув зубы.

— Разговор окончен! — рявкнул самодержец, и этот звук заставил меня вздрогнуть. — Это не обсуждается.

Государь вновь повернулся ко мне, и его тон стал безапелляционным:

— Кстати о наследстве, Софья Алексеевна. Вашему мужу были пожалованы земли на Кавказской линии. Из-за своей болезни он не мог вступить в права. Так вот, я от своих подарков не отказываюсь. Эти земли станут вашим приданым и перейдут в пользование рода Дахшаковых сразу после свадьбы.

— Что касается вашего петербургского имущества, — добавил император. — Отобрать его я не могу, это законная частная собственность. Доходные дома продолжат приносить стабильные, очень хорошие деньги. Эти средства будут регулярно отправляться вам векселями. Вы не будете нуждаться.

Представитель древнего рода с шумом втянул воздух. Его грудь тяжело вздымалась, скулы заострились до предела. Навязанный брак, чужие земли... Гордый горец, которого силой женят на русской вдове, да ещё и привязывают к ней генеральским приданым и столичными деньгами. Для него это было ничуть не лучше ареста. Но спорить с императором означало подписать себе смертный приговор или вечную каторгу.

Николай Павлович подошёл к столу и позвонил в серебряный колокольчик. Дверь тут же отворилась, и на пороге показался адъютант.

— Князь Дахшаков покинет Петербург прямо сейчас, — распорядился государь, даже не взглянув на мужчину. — Офицеры сопровождения уже ждут. Вещи князя доставить следом.

Мусаил коротко, с трудом сдерживая клокочущую ярость, поклонился императору, скользнул по мне быстрым, обжигающим, как пороховая вспышка, взглядом и в сопровождении конвоя вышел из кабинета. Его шаги стихли в коридоре. Мы остались наедине с государем.

— Вам же, Софья Алексеевна, я даю неделю, — мягче произнёс Николай, глядя на меня сверху вниз. — Этого времени вполне хватит, чтобы уладить все дела с опекунским советом и собрать вещи в дорогу. Путь на Юг долог и небезопасен, поэтому вас будет сопровождать надёжная охрана.

Император тонко усмехнулся:

— И бывший капитан, а ныне рядовой Николай Раевский отправится на Кавказ в составе вашего конвоя. К новому месту несения службы. Полагаю, в дороге у него будет достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, как надлежит вести себя офицеру и родственнику. Свободны, графиня. Желаю вам счастливого пути.

Глава 18

Выходя из дворца, я всё ещё ощущала на плечах невидимую тяжесть монаршей воли. Мусаил, получив приказ, отправился на Кавказ сразу же, буквально от дверей кабинета. А мне государь дал на сборы ровно неделю. Семь дней на то, чтобы собрать чемоданы, оставить столичный блеск и отправиться на край империи.

В особняк я ехала в состоянии лёгкого оцепенения. Но стоило мне переступить порог нашей гостиной, как вся имперская торжественность мгновенно выветрилась.

Воздух в комнате густо пах валериановыми каплями, мятой и ещё каким-то горьким аптекарским зельем. В центре этого медицинского амбре, глубоко в кресле восседала Капа. Поверх её причёски было туго повязано большое, на полголовы, мокрое полотенце. Делая сестру похожей на раненого бойца, только что вернувшегося с Бородинского поля. Возле неё, словно почётный караул, застыли Глафира с Архипом Ивановичем.

Завидев меня, эта «тяжелораненая на всю голову» со стоном взметнулась с кресла. Полотенце слегка сползло набекрень.

— Ну что?! — заломила она руки с таким неподдельным трагизмом, что позавидовала бы любая прима императорского театра. — В монастырь или в ссылку? Ах, моя бедная, несчастная сестрица! Я поеду за тобой везде, так и знай! Надеюсь, ты вела себя благоразумно и держала свой острый язык за зубами?

Я со вздохом опустилась на ближайший стул, стянула перчатки и медленно, затягивая паузу по-Станиславскому, положила их на кружевную скатерть.

— Монастырь... Бог с тобой, Капа. Лучше бы уж в ссылку. Как вспомню его прожигающие глаза, до сих пор колени трясутся.

Капа судорожным жестом стянула с головы свой тюрбан и впилась в меня округлившимися глазами.

— Кого? Николая Павловича глаза?! Ах, бедная моя, бедная... Как я тебя понимаю! Так куда? Не томи, Христа ради! В Сибирь?

— Нет, Капа. Дахшакова глаза... А еду я замуж. На юг, — я устало потёрла рукой лоб. — Государь повелел нам вступить в брак с князем. Через неделю направляюсь на Кавказ, к месту службы мужа. Помнишь те бумаги в сейфе, неоформленную грамоту? Так вот, это моё приданое. Император распорядился.

Сестрица ошеломлённо открыла рот, закрыла, присела рядом, а потом неожиданно громко икнула на всю гостиную.

— Боже... Мне нужно воды. Срочно.

Глаша было метнулась к стоявшему на столике графину, но сестра замахала на неё руками.

— Нет! Стой, не надо воды! Наливку неси, вишнёвую, иначе меня прямо сейчас удар хватит!

Глафира недовольно поджала губы, смерила Капу строгим взглядом, но всё же достала из буфета пузатую бутыль с рубиновой жидкостью. Капитолина дрожащими руками налила себе полный стакан. Выпила залпом, зажмурилась, выдохнула и тут же потянулась наливать снова.

Тут уж служанка не выдержала. Она решительным движением отодвинула настойку подальше.

— Вы, барышня, на наливочку-то шибко не налегайте, крепкая она, — пробасила Глафира своим низким голосом. — Не ровён час, опять худо станет, как в прошлый раз. Я вас опосля по нужникам таскать на себе не нанималась.

Капа, у которой по щекам уже от первого стакана разлился пятнистый румянец, вскинула на неё чуть осоловевший, но полный возмущения взгляд:

— Молчи, башня вавилонская! Ишь она, вздумала меня попрекать! Наливай ещё, кому сказано! Один раз всего было! И то лишь потому, что эта змея толстопятая... Олька! Кобылица престарелая, сестра графини Александры Забельской, меня в Летнем саду при кавалере селёдкой обозвала! Как было не распереживаться?

Сестра всхлипнула, приложив руку к груди, и перевела на меня абсолютно потрясённый взгляд, а потом с грохотом хлопнула ладонями по столу.

— Божечки! Сонечка, так что же это делается-то... — её голос предательски задрожал. — Я же тебе из-за твоих хворей и арестов самое главное забыла рассказать! Совсем потерялась в днях с этими событиями. Дочка-то у Забельских, дурочка молоденькая, с каким-то мазилой-художником сбежала! А должна была замуж выйти по прямому указу императора за князя кавказского. И знаешь, что удумали? Так Александру Андреевну, мать её, вместо этой беглянки и отправили под венец!

Эта гурманка, решившая устроить себе расслабон среди бела дня, шмыгнула носом, губы затряслись. И вдруг прима трагикомедии разразилась горькими пьяными слезами, размазывая их по лицу.

— Господи-и-и... А я ещё злорадствовала над ними! Радовалась, что они в эдакое дикое место поехали, к туземцам горным! Вот правду говорят: Бог не Тимошка, видит немножко-о-о... — завыла Капитолина, утираясь кружевным платком. — Это ж я своими злорадными мыслями кару небесную на нашу семью наслала! Это из-за меня теперь на Кавказ!

Она с рыданием снова придвинула к себе спасительную бутылку наливки, но моё терпение лопнуло. Я решительно отобрала у неё алкоголь.

— Так! Хватит прикладываться и устраивать мне здесь трагедию! — твёрдо сказала я, ставя бутыль вне пределов досягаемости. — Говори толком и по порядку. При чём тут толстопятая кобылица. И кто, чёрт возьми, такая эта Забельская, которая поехала жениться вместо собственной дочери?!

Капитолина подпёрла кулаком подбородок. Лицо от наливки и слёз раскраснелось, как маков цвет, а кончик носа совершенно уморительно подрагивал при каждом шмыганье. Она посмотрела на меня с таким глубоким укором, словно перед ней стояла не графиня Раевская, а неразумная сиротинушка.

— Вот как тебя замуж отдавать, а? Ты же не только себя не помнишь, ты вообще — Капа снова громко икнула и покрутила тонким пальцем у виска. — Странненькая ты, Сонечка! И когда уже ум к тебе вернётся? Это же просто невозможно переживать нормальному человеку! Бедная... бедная моя сестра! Да что же за судьбинушка у неё такая окаянная! Как же сердечко-то моё рвётся, на тебя глядючи!

С этими словами сестрица снова сорвалась в рыдания. Достав из глубин корсажа свежий платок, трубным гласом, достойным полкового горниста, высморкалась в него.

— И даже не упрашивай! — вдруг рявкнула она, грозно сверкнув глазами. — Остаться здесь?! Ни за что! С тобой поеду!

— Так! — прикрикнула я, перекрывая этот концерт. — Хватит устраивать пьяный балаган и завывания! Ещё раз — медленно, для тех, кто всё забыл, напомни, что там стряслось у этих Забельских?

Капа тут же прижала ладонь ко рту и замерла, уставившись на меня с видом глубоко оскорбленной невинности. Секунду она молча пережёвывала обиду, а потом выпрямилась на стуле:

— Кричишь на сестру... Да? Боже мой! Я всю жизнь только для неё всё, а она...

— Капа, хватит. Говори, — уже чуть спокойнее повторила я, сложив руки на груди.

Поняв, что сцена «умирающей лебеди» больше не производит должного эффекта, сестра мгновенно переменилась в лице. Она смахнула ладонью уже несуществующие слёзы и заговорила совершенно буднично:

— Так это я же и говорю: Александра — подруга твоя заклятая. Тоже вдова, муж-то её помер бог весть когда. Вот государь и проявил милость — решил выдать их юную красавицу-дочь за молодого горского князя, чтобы укрепить, так сказать, союзы и границы Империи. А девчонка фортель выкинула! Сбежала прямо из-под венца с учителем живописи, которого ей для обучения наняли. Кумушки в салонах вовсю болтают, что он Марию ещё до свадьбы обрюхатил! До твоего скандала с дуэлью эта новость в столице вообще не умолкала, с каждым днём новыми подробностями обрастая.

Я невольно усмехнулась. Сплетни в девятнадцатом веке плодились похлеще, чем в соцсетях.

— Так вот... государь так осерчал на этот срам, — продолжила Капа, — что велел мамаше — самой Александре Забельской — идти замуж за того горца! И отправил с глаз долой жить прямо к нему в аул. Девица-то в итоге выскочила за своего мазилу, он хоть и бедный, а всё же дворянином оказался. А вот Ольга, это старшая сестра графини, на всех углах бахвалилась! Мол, у Сашеньки теперь муж молодой, гордый, и живёт она вовсе не в грязной мазанке, а во дворце. Из золотой посуды ест, восточные сладости дегустирует. И вообще — у неё там ванная из чистого золота и клозет с бриллиантами! Князь, дескать, богат несметно, взгляда с жены не сводит и каждый день на разных конях катает: то на белом, то на вороном, то в яблоках... И страсть у них там такая кипит, искры до гор летят, несмотря на то, что графиня намного старше мужа!

Капа сделала паузу, шумно перевела дух и заговорила ещё злее:

— А теперь и кабаница эта, Ольга Андреевна, туда же уехала! Сказала: сестра-княгиня ей там тоже партию сыскала. И не абы кого, а самого что ни на есть принца арабского! Который ради неё, представляешь, всех своих жён из гарема распустил, сидит теперь в своём пустынном дворце, вздыхает и круглые сутки на портрет Ольги Андреевны любуется!

Она замолчала, яростно прищурив глаза. Было видно, что с этой Ольгой у Капитолины давняя и весьма кровопролитная война.

— Дурдом какой-то... — пробормотала я, потирая виски от таких новостей. — Цирк уехал, клоуны остались.

— Истину тебе говорю, дурдом по ней плачет! — тут же подхватила воодушевлённая Капа. — Где это видано — приличную женщину, меня, то есть, селёдкой сушёной постоянно обзывать? А сама же на одном стуле уместиться не может! Шаг пройдёт — и уже свистит: натужно так, как самовар нечищеный. Щёки вон со спины видать, и никакие букли по бокам их скрыть не могут! Это она просто моей фигуре завидует. И тому, что я моложе её! Ох, и язва, слониха эта... — разошлась Капа, снова натягивая полотенце.

Я выразительно подняла руку, прерывая этот словесный поток.

— Всё. На сегодня разговоры окончены, я хочу отдохнуть. У нас ровно неделя на то, чтобы собрать вещи и уладить столичные дела.

— Но я тебе ещё не всё рассказала! — капризно протянула сестра, надув губы и всем своим видом изображая глубочайшую обиду.

— Капа, — проникновенно вздохнула я. — Впереди очень долгая дорога. Три недели, а то и четыре будем трястись в экипаже. Наговоримся до одури, уж поверь. Кстати!

Выдерживая театральную паузу, я наблюдала, как сестра замерла в ожидании.

— Сопровождать нас будет конвой. И Николай Раевский. Император разжаловал его и отправляет рядовым на Кавказ искупать вину.

Капа распахнула свои заплаканные глаза так широко, что казалось, они сейчас выпадут из орбит.

— Ох... — только и выдохнула она, мгновенно растеряв весь свой мелодраматический пыл. — Как же так? Он ведь, по сути, совсем неплохой человек!

У меня прямо-таки на кончике языка вертелось ехидно выложить ей всё. Рассказать, как я подслушала прелестный разговорчик, в котором Александр подбивал этого «неплохого человека» Николая жениться на моей впечатлительной сестрице. Но, глядя на её раскрасневшееся лицо и искреннее сострадание к разжалованному офицеру, я снова почему-то прикусила язык. Промолчала. Очевидно, время для таких откровений ещё не пришло.

Глава 19

Молча покачав головой, я оставила сестру переваривать новости и направилась из гостиной к себе в покои. Глафира тяжёлой поступью шагала следом, сокрушённо вздыхая.

Я зашла в спальню и устало присела на край постели, глядя на воинственную позу Глаши. Горничная выглядела так, будто готова была прямо сейчас лично разогнать всю кавказскую армию одним лишь ухватом.

— Ох, матушка-графиня… Беда-то какая! Как же жить-то теперь на белом свете будем? О, Господи, Царица Небесная, это ж надо такому случиться! Вы меня, Софья Алексеевна, с собой непременно берите! Я вас там, в чужих краях, никому в обиду не дам. Знамо ли дело, с солдатами ехать на самый край земли? А абреки эти злые? Люди сказывают, они ж там из-под каждого куста выглядывают, да только и думают, как бы барышню какую благородную умыкнуть и в горы утащить!

— Возьму, Глаша, непременно возьму, — тепло улыбнулась я. — Куда же я без тебя? Кто меня от черкесских набегов оборонять будет? Ступай-ка к Дуне, вели горячего чаю подать, да и сами отдыхайте.

Только теперь я заметила, как за окнами сгустились сумерки. Казалось, с возвращения от государя прошло совсем немного времени, а между тем на Петербург уже опустилась ночь.

Успокоенная служанка удалилась, а я осталась одна, вовсю крутя в голове насущные мысли. Надо отдохнуть и хорошенько подумать, что обязательно взять с собой. Не хватать в панике что попало, а выбрать самое нужное — то, что действительно может пригодиться. Ведь я-то, в отличие от остальных, прекрасно понимала: там, куда мы едем, всё будет кардинально отличаться от привычного и любимого мною курорта. Да что там говорить… Спасибо школьной экскурсии по городу и прекрасному экскурсоводу, живописно описавшему зарождение города. Теперь я вспоминала: в этом времени пока и самого города-то нет! Никаких ухоженных парков с Нарзанной галереей, лечебных терренкуров и уютных санаториев. В тридцать седьмом году Кисловодск — это суровый военный форпост, обнесённый рвом. Дикий край, где вместо изящных променадов — казачьи разъезды.