Комбинация любви. Шёлковая нить

А значит, шелка и кружева мадам Леклер поедут в сундуках мёртвым грузом. Мне нужны другие вещи. Тёплые, прочные, удобные.

Прежде чем бросаться к платяным шкафам, стоило заглянуть в самые укромные уголки прежней хозяйки этого тела. Если уж Софья Раевская так обожала шитьё и моделирование, у неё просто обязаны быть тайники. Поднявшись с постели, я зажгла свечу и подошла к изящному дамскому секретеру в углу спальни. С волнением потянула на себя ящичек. Там обнаружилась резная шкатулка, а за ней пухлая папка. Развязав тесёмки, я искренне ахнула. Эскизы! Десятки набросков платьев, рединготов*, удивительно толковых и подробных. А ведь прежняя Софья и правда обладала талантом и отличным вкусом! Мои руки, привыкшие перекраивать и шить вещи в прошлой жизни, так и зачесались в предвкушении. Наброски немедленно отправились в стопку «берем с собой».

Следом аккуратно открыла шкатулку. Потускневшее серебро, пара бархатных футляров с украшениями и перевязанная лентой стопка писем. Почерк был размашистым, мужским. Я осторожно вытянула верхнее послание, сложенное в несколько раз, и пробежала глазами по строчкам:

«Прости меня, Душа моя, что не мог дать тебе того, чего ты хотела. Надеюсь, ты уже не серчаешь на меня за это. А Подарок, о котором ты мечтаешь, уже идёт из Европы. Наберись терпения, моя голубка. Как же мне хочется, чтобы ты улыбалась и была счастлива.».Я замерла, перечитывая эти трогательные слова. В груди шевельнулось странное двоякое чувство. О чём покойный муж просил прощения у своей молодой жены? И что за таинственный европейский подарок она так ждала? Любопытство жгло невыносимо, пальцы так и тянулись развернуть следующее письмо, чтобы понять смысл этой тайны. Но я вовремя одёрнула себя. Не сейчас. На улице ночь, а у меня впереди сумасшедшая неделя. Не время рассиживаться над семейными архивами. Я подошла к кровати и решительно сунула всю пачку писем под подушку. Возьму с собой. Главное — не забыть. Три недели будем трястись в экипаже — вот там и почитаю на досуге.

Остаток недели пролетел в сумасшедшем вихре сборов. Проведя небольшую ревизию, я велела взять с собой всё, что может понадобиться мне для обновления туалетов: добротные отрезы шёлка и бархата, кружева, тесьму и хорошую пряжу с нитями. Из слуг я распорядилась брать только Глашу да горничную Дуню с её золотыми руками. Навыки шитья этой девушки теперь ох как пригодятся! Капа, разумеется, паковала свои серые платья и шляпки в соседней комнате. А вот невозмутимого Архипа Иваныча я решила оставить в Петербурге за главного — верный человек должен блюсти особняк на Мойке.

Но самым приятным и важным делом этих дней стал мой визит в Дворянский опекунский совет. К Александру правосудие оказалось сурово: за дуэль, едва оправившись от ранения, он на полгода отправлялся прямиком в казематы Петропавловской крепости. А затем уедет к себе на Псковщину. Но что радовало меня куда больше: даже когда ему стукнет тридцать, он не получит свои земли и деньги в личное пользование. Опекунский совет выделил ему лишь самое скромное, почти нищенское ежемесячное содержание — ровно столько, чтобы благородный дворянин не помер от голода.

Свои же дела я уладила быстро: встретилась с надёжным поверенным, подписала все нужные бумаги. Теперь доходы от моих петербургских домов и наследства будут аккуратно переводиться в векселя и исправно доставляться почтой вслед за мной прямо на дикий Кавказ.

И вот настало утро отъезда. Внутренний двор особняка на Мойке гудел и казался непривычно тесным. По приказу императора нас сопровождал конвой: несколько хмурых конных жандармов уже выстроились у ворот, лениво переговариваясь и следя за суетой.

Для такого путешествия одного экипажа, разумеется, не хватило. В большую дорожную карету, усиленную крепкими рессорами, суетливо грузилась Капа. Сестрица усаживалась на бархатные подушки, мёртвой хваткой вцепившись в круглую картонку с любимой французской шляпкой, словно этот кусок фетра мог спасти её от чеченских пуль в горах.

Следом стояла крытая повозка для прислуги и основного багажа. Глаша, пыхтя и недовольно причитая, надёжно перевязывала сундуки, пока Дуня укладывала наверх последние кожаные саквояжи. Чуть в стороне, стараясь держаться в тени конвойных лошадей, ожидал Николай Раевский — уже без офицерских эполет, в простой солдатской шинели. Ему, привыкшему к барским экипажам, предстояло проделать этот бесконечный путь на жесткой казённой телеге сопровождения. Жандармы как раз заканчивали увязывать брезент поверх своего багажа и мешков с овсом, то и дело бросая на притихшего барина равнодушные взгляды.

Я поправила дорожный плащ и бросила последний взгляд на строгий фасад своего особняка, отражающийся в серых водах Мойки. Стоящий на крыльце Архип Иванович низко, с достоинством поклонился.

— Ну, с Богом, — тихо сказала я сама себе и шагнула на подножку кареты.

Дверца глухо захлопнулась, кучер громко свистнул, и экипаж, скрипнув, мягко тронулся с места. Копыта застучали по мостовой. Впереди нас ждали три долгие недели пути и дикие горные края. Хотя для кого-то они казались пугающими и чужими, для меня они были самыми родными. Вот только я сильно сомневалась, что смогу с ходу узнать в этих суровых, неспокойных рубежах девятнадцатого века свой любимый Кисловодск.

*** Редингот— длинное приталенное пальто с застёжкой спереди, первоначально предназначенное для верховой езды, позднее ставшее распространённой мужской и женской верхней одеждой.

Глава 20

Дни слились в одну бесконечную ленту пыльных трактов и скрипа рессор. Чопорный, продрогший Петербург остался далеко позади, уступив место сначала шумной, суетливой Москве, а затем — сочным зелёным угодьям южных губерний. А потом перед нами раскинулись Донские степи — бескрайнее море травы, над которым с утра до вечера висело густое горячее марево.

Дорожная рутина быстро выработала свой изматывающий ритм. Самым тяжёлым испытанием стали почтовые станции, где мы останавливались для смены лошадей и редких ночёвок. Обычно это были приземистые бревенчатые строения, насквозь пропахшие кислой капустой, дёгтем и затхлой сыростью. Стоило нашему экипажу вкатиться во двор, как станционные смотрители торопливо выбегали на крыльцо, кланяясь в пояс: их пугала не столько моя дорогая карета, сколько васильковые мундиры нашего сопровождения.

Ночёвки почти не приносили желанного отдыха. Кровати на станциях часто оказывались просто скрипящими досками, постельное бельё — отсыревшим, а за тонкими стенами до самого утра слышался храп проезжих купцов и грубая ругань ямщиков. Капа хоть и держала лицо, но дорогу переносила откровенно тяжело. Ни суетливости, ни слезливых истерик — лишь накопившееся усталое раздражение. Завернувшись в тёмную шерстяную шаль, сестра сидела на жёстких станционных стульях с безупречно прямой спиной, брезгливо отодвигая от себя тарелки сомнительной чистоты. И лишь изредка подавленно тёрла виски, жалуясь на мигрень и невыносимую дорожную тряску.

За нашим экипажем неотступно следовал конвой из двух телег. На первой, доверху груженной сундуками и накрытой плотным брезентом, ехала прислуга. Глаша, несмотря на усталость, зорко следила за возницами, чтобы те не загнали лошадей на ухабах и не растрясли добро. Рядом с ней молчаливым стражем сидела Дуня. Девушка стоически охраняла кожаные саквояжи с нашими лучшими шелками и французскими нитками, вцепившись в них так, словно это была государственная казна. Обе напрочь отказывались оставлять поклажу без присмотра. Лишь когда начинался дождь, мне удавалось едва ли не приказом загнать их в карету. Не хватало ещё, чтобы преданные мне женщины простудились из-за собственного усердия.

Во второй телеге, среди дорожной поклажи, мешков с овсом и конвойной амуниции, ехал Николай. На редких остановках он держался поодаль, нахохлившись, в своей серой солдатской шинели без эполет. От былого столичного лоска не осталось и следа. Смотреть на то, как некогда блестящий офицер теперь вынужден делить скудную солдатскую кашу из одного котла с охраной, было тяжело, но я одёргивала себя. Сейчас жалость была неуместна.

На подъезде к Ставрополью воздух заметно переменился. Исчезла степная духота, дышать стало легче, а по утрам лицо обдавало резкой колкой свежестью. И вот однажды, когда полуденная дымка рассеялась, я увидела их. На горизонте, словно прорезая небо, выросли сизые величественные громады Кавказских гор со сверкающими белыми вершинами.

В груди что-то болезненно сжалось. Там, у их подножия, находился мой дом. Мой Кисловодск, где я когда-то жила и была счастлива. Но иллюзий я не строила. С каждым стуком копыт, приближавшим нас к цели, я всё отчётливее понимала: в этом суровом девятнадцатом веке меня не ждут уютные парки и привычные улицы. Впереди — лишь неспокойное пограничье, казачьи пикеты с дозорными вышками, строгие контуры военных крепостей и постоянное, висящее в воздухе напряжение кавказской окраины. Мой город придётся узнавать заново.

Экипаж тяжело скрипнул, перевалив через каменистый гребень, и начал медленный спуск в долину. Я прильнула к оконцу кареты, жадно вглядываясь в открывшийся пейзаж. Подсознательно всё ещё ждала чуда, отчаянно ища глазами светлые арки знаменитой Колоннады, ухоженные аллеи Курортного парка, ровные мощёные дорожки, по которым привыкла гулять в своей прошлой жизни.

Но чуда не случилось. Передо мной пролегала дикая, заросшая мрачным лесом теснина, над которой возвышались грозные каменные бастионы.

Жандармы довезли нашу процессию прямиком до комендатуры. Выдача Николая военному начальству проходила сухо, по-армейски быстро.

Капа, глядя в окно на серые стены крепости, тихо произнесла:

— Несправедливо всё-таки с Николаем обошлись, Соня. Упекли на край света.

— Отчего же? — я поправила платок на плечах. — Он знал, на что шёл, помогая брату.

— Да, но пока ты лежала в беспамятстве с горячкой, именно он справлялся о твоём здоровье и заставлял лекарей приходить, — покачала головой сестра. — Александр-то только о наследстве пёкся, глазами алчно блестел, а Николай... всё ж по совести поступал. Я же видела.

Я задумчиво посмотрела на бывшего родственника. Он молча стоял в стороне, ожидая своей участи. В каждом его движении по-прежнему чувствовалась безупречная выправка дворянина и кадрового военного. Никакой суетливости или страха перед будущим, лишь спокойное принятие собственной участи.

— Постойте, — велела я, открывая дверцу.

Я подошла к племяннику мужа, игнорируя недовольные взгляды конвойных.

— Николай.

— Софья Алексеевна, — он скупо, по-военному поклонился мне.

— Капа рассказала мне, что вы хлопотали о лекарях, пока я была без памяти. Хоть мы с вами, по сути, и совершенно чужие люди, но вы — единственный человек, который теперь связывает меня с покойным мужем. Я не забуду вашей помощи.

В запавших глазах Раевского мелькнуло лёгкое удивление, но лицо осталось бесстрастным.

— Я делал то, что требовал долг чести, не более. Прощайте, Софья Алексеевна.

Он развернулся и молча зашагал вслед за солдатами в сторону казарм.

***

К дому моего будущего мужа мы подъехали в гнетущем молчании. Мусаил ждал прямо во дворе. В его застывшей фигуре не было ни капли столичной угодливости. Мусульманские обычаи и горский менталитет не терпели публичных нежностей. Вместо поцелуев рук он окинул меня взглядом, в котором отчётливо читалось скрытое раздражение.

— Добро пожаловать, Софья Алексеевна, — сухо произнёс мужчина, чуть склонив голову. Он держался с достоинством хозяина своей земли. Но было очевидно, что ему этот брак нужен не больше, чем мне.

— Благодарю, князь, — также ровно ответила я.

— Дорога была долгой. Мои люди сейчас займутся вашим багажом.

Глаша попыталась было скомандовать горцам, как правильно нести сундуки, но её и робко жмущуюся к ней Дуню тут же оттеснили женщины в тёмных закрытых одеждах.

— Вашу прислугу разместят отдельно, — отрезал Мусаил, лишая меня возможности возразить. — А вас, Софья Алексеевна, уже ждут на женской половине. Идёмте. Нам предстоит обряд. Никах прочитают сегодня.

— Прочитают? — тихо спросила я, и мой голос дрогнул. — Прямо сейчас? Но мы только с дороги, сестре нужно отдохнуть и мне...

— Здесь не Петербург, Софья Алексеевна, — перебил он, и в его глазах мелькнуло пренебрежение. — Император ясно дал понять: вы приехали сюда как моя жена. Я не намерен давать повода для лишних толков, держа в своём доме женщину в неопределённом статусе. Эфенди приедет позже.

Он развернулся на каблуках, давая понять, что разговор окончен. Капу тут же подхватили под руки кабардинки и, несмотря на её робкое сопротивление, увели вглубь коридора. Я осталась одна в окружении чужих женщин.

Меня повели по длинной, крытой деревом галерее вглубь усадьбы. В доме стояла непривычная, оглушающая тишина. Ни торопливых шагов, ни смеха прислуги — всё подчинялось невидимому суровому порядку.

Мы вошли в просторную, устланную толстыми коврами комнату. У окна на низком мягком диване сидела женщина. Тёмное платье и плотно повязанный платок делали её похожей на монахиню. Но в глубоко посаженных глазах горел отнюдь не смиренный огонь. В них стыла глухая застарелая боль и ледяная враждебность. Это был взгляд человека, у которого чужаки забрали всё самое дорогое.

Чуть позади неё стояла тоненькая девушка в черкесском платье. Из-под расшитой золотом шапочки спускалась длинная коса. У неё были огромные живые тёмные глаза, в которых плескалось такое отчаянное любопытство, что она едва удерживалась на месте. Мне показалось, дай ей волю, она бы тотчас подбежала поближе, чтобы рассмотреть кружева на моём дорожном платье.

Старшая женщина медленно, не сводя с меня строгого взгляда, произнесла несколько гортанных фраз по-кабардински. В её голосе не было ни капли радушия — только надменный приказ.

Девочка вздрогнула, сделала робкий шаг вперёд и заговорила по-русски с лёгким певучим акцентом:

— Тётушка Нальжан... Она приветствует вас в нашем доме. Меня зовут Марьям, я сестра Мусаила. Девчушка запнулась, бросила быстрый испуганный взгляд на тётку и торопливо добавила, явно сглаживая углы:

— Тётушка говорит, что гость — посланник небес, даже если его прислал русский царь. Сейчас подадут тёплую воду с дороги, а потом... Потом нам нужно подготовить вас к никаху.

Я прекрасно поняла, что в оригинале слова старой княгини звучали гораздо жестче, но была благодарна девочке за эту крошечную ложь во спасение.

***

Обряд никаха прошел для меня словно сквозь плотный душный туман. Я смутно помнила монотонный гортанный голос эфенди за резной ширмой, короткие торопливые шепотки Марьям, переводившей мне суть, и собственное тихое согласие, которое от меня требовалось. Все совершилось быстро. И вот я оказалась в отведённых мне покоях. На низком столике оплывали свечи, отбрасывая колеблющиеся тени на шерстяные ковры. В доме стояла такая тишина, что я слышала собственное дыхание.

Дверь отворилась без предупреждения.

Мусаил вошел тихо, но его присутствие мгновенно заполнило комнату. Он пришёл в лёгком тёмном бешмете и мягких чувяках. Без оружия и княжеского лоска — сейчас он казался еще крупнее, опаснее и злее. Мужчина остановился у порога и уставился на меня в упор. Я видела в его глазах опасный напряжённый огонь. Он явно ждал чего угодно: слёз, истерики, безвольного покорного молчания столичной аристократки, которую выбросили за рамки привычного ей мира.

Но во мне, вопреки всему, поднялась какая-то шальная, злая гордость. «Ну уж нет, князь, — подумала я, упрямо расправляя плечи. — Я тебе не испуганная девочка. А взрослая тридцатилетняя женщина, вдова генерала, и в прошлой жизни, и в этой умеющая стоять за себя». Мне безумно захотелось сбить с него эту спесь, показать, что русская женщина принимает вызов с достоинством и не станет дрожать перед грозным мужем.

Я сделала шаг навстречу, не отводя взгляда. Мусаил на секунду нахмурился, словно озадаченный моим спокойствием. Он подошёл вплотную.

Его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, заставляя запрокинуть голову. Поцелуй был требовательным, карающим, призванным подчинятся. Но вместо того, чтобы сжаться или отвернуться, я ответила. Нагло, горячо, ломая его сценарий. Я почувствовала, как вздрогнуло его тело и сбилось дыхание. Мужское самолюбие было задето этой дерзостью, и остатки сдержанности Мусаила мгновенно испарились.

Нас захлестнуло. Это была не нежность, а настоящая схватка, в которой никто не хотел уступать. Одежда полетела на пол, дыхание обжигало кожу. Я уверенно подалась навстречу его сильному телу, предвкушая близость и полагаясь на свой женский опыт...

А в следующее мгновение мир раскололся от дикой разрывающей боли.

Хриплый, отчаянный крик сам сорвался с моих губ. Я рванулась назад, инстинктивно отталкивая его, пытаясь защититься от этого неожиданного ада.

Мусаил мгновенно замер. Его тело надо мной превратилось в каменную глыбу. Он приподнялся на руках, тяжело, прерывисто дыша, и уставился на меня сверху вниз. В его расширенных темных зрачках читалось абсолютное ошеломление. Он опустил взгляд на смятые простыни, потом снова посмотрел на меня — медленно, словно впервые видя.

Я лежала, глотая горькие непроизвольные слёзы, а внутри всё переворачивалось от абсурдности ситуации. До меня, наконец, дошло со всей очевидностью.

Раевский. Покойный граф Сергей Александрович, почтенный муж, генерал... за все годы их официального брака так ни разу и не прикоснулся к своей молодой жене. Наш брак с ним был чистейшей фикцией, о которой никто не знал. И я, уверенная в своём знании жизни вдова, только что потеряла невинность в глухом кавказском ущелье, на ложе сурового князя, который шёл в эту постель с полной уверенностью, что берёт искушенную столичную штучку.

Глав