Комбинация любви. Шёлковая нить

— Понимаю, — медленно кивнула я. — Так сколько же братьям до тридцати ждать? Я думала, они старше.

— Да куда уж там, — горько усмехнулась Капа. — Погодки они. Двадцать девять и двадцать восемь. Самый расцвет. Только жаль, что бабий век короткий, а мужчина в любом возрасте — жених. Меня-то в тридцать три уже точно никто не возьмёт. Буду всю жизнь при тебе, да только оно и лучше, чем за первого встречного. Глядишь, ты опять замуж выйдешь, детки пойдут, а тут я всегда рядом. Мне уж другого-то и не надо. Отцвела, как полевой цветок, и никто сорвать не захотел, мимо проходя.

«Тридцать три...» — мысленно ахнула я. Да ведь сестра ещё довольно молодая женщина по моим современным меркам! В мире, откуда я пришла, в этом возрасте люди только-только семью создают. «Миллениалы» долго строят карьеру, живут для себя и чётко знают, когда будут рожать потомство.

Рассматривая выспавшуюся сестру, я заметила, как ушли круги под глазами, кожа приобрела здоровый розоватый оттенок, а голубые глаза, когда она радовалась за меня, светились какой-то затаённой нежностью. И даже немного длинноватый нос сейчас совершенно её не портил. Она чем-то неуловимо напоминала Нелли Уварову, актрису из моего времени, которая могла показаться невзрачной на первый взгляд, но таила в себе такую бездну обаяния и шарма, что мгновенно влюбляла в себя.

«Нет, дорогая сестрица, в няньки тебе категорически рано, — решила я про себя. — Мы тебя так причешем и подадим, что столичные денди шеи посворачивают!».

Но вслух, конечно, ничего этого не сказала, лишь ободряюще улыбнулась, и мы продолжили перебирать бумаги в сейфе. Капа потянулась в глубину средней полки и вытащила свёрнутый трубкой плотный пергамент, перевязанный шелковой лентой.

— А это что за бумага? — она нахмурилась, осторожно развязывая узел. Её глаза забегали по строчкам, исписанным размашистым летящим почерком. — Какие-то земли... Южное направление. Кавказская линия... Урочище близ крепости Кислые Воды...

Мой возглас эхом разнёсся по кабинету. Сестра вздрогнула и чуть не выронила документ.

— Что?! Где?! — я буквально вырвала лист из её рук, жадно впиваясь взглядом в вычурные чернильные буквы. Сердце совершило сумасшедший кульбит и бешено заколотилось.

Крепость Кислые Воды... Кисловодск! Мой родной, мой любимый Кисловодск! Место, где я родилась и выросла в своём далёком, недосягаемом двадцать первом веке. Город, где я знала каждую тропинку в Курортном парке... Вдыхала терпкий хвойный воздух в Долине Роз и пила ледяной нарзан прямо из источника. Боже мой! Перед внутренним взором мгновенно вспыхнули заснеженные вершины Эльбруса, залитые ослепительным южным солнцем рыжеватые скалы и шум горной реки.

Неужели? Неужели у меня есть шанс? Уехать туда! Сбежать из этого холодного промозглого Петербурга с его интригами, братьями-стервятниками и удушающими правилами. Уехать домой!

В голове со скоростью света начал выстраиваться план. Если там есть земля, мы можем построить дом. Я заберу Капу, заберу эту огромную преданную Глашу и всех наших. Мы наймём крепкие экипажи и поедем на юг. Пусть сейчас это дикий край, военное укрепление и казачьи станицы, но это моя земля! Я знаю, каким этот город станет в будущем, я смогу там жить и дышать полной грудью.

— Сестра, на тебе лица нет! Ты побледнела! — Капа испуганно схватила меня за ледяную руку, заглядывая в глаза. — Опять дурно? Позвать лекаря?

— Нет! — я судорожно сглотнула, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. — Читай дальше, Капа. Умоляю, читай внимательно! Что там сказано? Эти земли принадлежат нам?

Сестра осторожно забрала у меня пергамент и снова опустила глаза на текст. Её брови напряжённо сошлись на переносице, губы беззвучно зашевелились, пробираясь сквозь витиеватые юридические формулировки позапрошлого века.

— Здесь сказано... — Капа замялась, её голос потерял недавнюю звонкость и уверенность. — «Земли сии жалуются генералу от инфантерии Раевскому... за особые отличия в службе и проявленную доблесть». Большой надел, Соня. С правом постройки усадьбы, разбивки садов и пользования минеральными водами...

— И?! — поторопила я, чувствуя, как от её виноватого тона внутри всё сжимается.

Капа тяжело вздохнула. Её взгляд был растерянным и жалобным, когда она посмотрела на меня.

— И... ничего, Сонечка.

— Как это ничего? — не поняла я, отказываясь верить. — Земля же пожалована!

— Это неоформленная грамота, — сестра с сожалением опустила бумагу на дубовую столешницу. — Посмотри сама. Здесь нет государственной печати и окончательного утверждения. Это либо копия с чернового прошения, либо ещё не утверждённый указ. Который так и не получил законного хода. Видимо, Сергей Александрович просто не успел довести дело до конца, или бумаги застряли в столичных канцеляриях. Юридически этой земли у нас нет. Эта бумага сейчас не стоит ровным счётом ничего.

Мои воздушные замки, только что выстроенные у подножия Эльбруса, рухнули с оглушительным треском, погребая под обломками надежду на скорое возвращение домой. Я обессиленно опустилась в кожаное кресло и прикрыла глаза руками. Воздух в генеральском кабинете вдруг показался невыносимо удушающим.

Нужно успокоиться. Думай, Метликина, думай... Ну, конечно, просто собрать вещи и уехать не выйдет. Чтобы получить билет на свободу, эту путёвку в мой родной Кисловодск, мне придётся побороться. И, кажется, без связей, хитрости и влияния в высшем свете мне эту бумагу не оживить.

Глава 12

Стоп! Но если мне предписано явиться на бал, то там же будет император? Да ну нет. Это бред. Вряд ли мне удастся вот так просто подойти и заговорить с ним об этом. Скорее всего, ему просто доложат, что вдова Раевская почтила мероприятие своим присутствием, и только. И даже если чисто теоретически предположить, что мне удастся перекинуться словом с самим государем, дальше-то что? Бросаться ему в ноги? Заламывать руки и гундосить: «Ваше Величество, я тут бумажечку нашла у муженька покойного. А где, кстати, моя земелька на Югах? Зажали? Обездолили бедную вдову героя?».

Мне вдруг стало смешно от собственных мыслей. Да так, что в носу слегка засвербило. Эка меня растащило на чужое наследство! Которое, по совести говоря, и не моё вовсе. Что уж тут обижаться на алчных братцев Раевских, когда сама только что так искренне обрадовалась внезапному богатству.

Вздохнув, я поднялась и начала аккуратно складывать бумаги обратно в сейф. Заперев дверцу, спрятала ключ на груди.

— Пойдём, дорогая, — я взяла сестру под руку. — Мне нужно всё хорошенько обдумать. Надеюсь, про южные земли и неоформленную грамоту братья не знают. Будем молчать об этом. Этот козырь нужно держать при себе. К тому же скоро обед, а я что-то зверски проголодалась. Затем будем с нарядами разбираться: нам ведь скоро во дворец ехать.

Обед прошёл в уютной, почти домашней тишине. После нервного напряжения в кабинете наваристый бульон с пирожками и нежная телятина показались мне пищей богов. Капа тоже ела с аппетитом, то и дело поглядывая на меня, видимо, предвкушая грядущую ревизию гардероба.

Едва мы покончили с десертом, как я скомандовала выдвигаться в мою спальню. Туда же спешно призвали Глашу и горничную Дуню.

— Ну-с, девочки, показывайте, в чём вдовствующей графине Раевской положено блистать перед императором, — решительно заявила я, оглядывая внушительные дубовые шкафы.

Служанки засуетились. Румяная и проворная Дуня распахнула створки, а Глаша с видом священнослужителя принялась извлекать на свет божий наряды. Признаться честно, я ожидала увидеть унылые чёрные балахоны. Но то ли траур Софьи уже перешёл в стадию «облегчённого», то ли статус обязывал, но на кровать одно за другим ложились настоящие произведения искусства. Графиня пользовалась всеми прелестями богатства мужа и одевалась ярко. Видимо, муж баловал свою молодую супругу.

— Вот это, барыня, изволили в Париже заказывать-с ещё при батюшке графе, — благоговейно прошептала Глаша, раскладывая передо мной платье из плотного пепельно-серого шёлка, отделанное чёрным кружевом. — А вот это — лиловое, бархатное. Вы его только раз и надевали.

Я осторожно провела рукой по прохладной ткани. Боже, сколько же это всё весит? Корсеты, нижние юбки, тяжеловесный бархат... В моём времени я бы влезла в джинсы и уютный худи, а здесь предстояло упаковаться в этот архитектурный шедевр и как-то в нём дышать, ходить, да ещё и кланяться монаршим особам.

— А к лиловому, Сонечка, непременно нужны те аметисты в серебре, — оживилась сестрица, прикладывая к моему лицу отрез кружева. — Оно так подчеркнёт твою бледность, сделает её благородной, а не болезненной!

— Несите лиловое, — скомандовала я, мысленно готовясь к экзекуции. — Будем мерить. Дуня, Глаша, готовьте шнуровку. Но если я упаду в обморок от нехватки воздуха, пеняйте на себя!

Молодая горничная испуганно-весело прыснула в кулачок. Глафира басовито ухнула от смеха, а Капа рассмеялась уже в голос.

Глядя на себя в высокое напольное зеркало-психé, обрамлённое потемневшей бронзой, я с откровенным удовольствием разглядывала свои новые формы. Высокая грудь, тонкая талия, плавная женственная линия бёдер... Как же всё-таки хорошо быть красивой! С такой фигурой и статью меня хоть в холщовый мешок из-под картошки наряжай — всё равно будет к лицу.

Я покрутилась, любуясь тем, как светло-фиолетовый цвет бархата оттеняет кожу, и тут поймала в зеркале взгляд Капитолины. Сестра сидела в кресле и с нескрываемой гордостью рассматривала меня. Но за этой искренней радостью я точно увидела кое-что ещё. Тень. Глубокую, затаённую грусть женщины, которая давно поставила на себе крест.

— А ты в чём поедешь, сестричка? — внезапно спросила я, разворачиваясь к ней.

Капа слегка смутилась и махнула рукой:

— Ой, Соня, ну что ты. Не волнуйся за меня, я поеду, как всегда. Моё серое платье... Ну, ты помнишь. Оно очень хорошо на мне сидит, строго и прилично. И к нему как раз идеально подходит тот жемчужный гарнитур, что ты мне подарила на именины.

Я прищурилась, мысленно представляя её в сером. Серая мышь в сером шёлке на фоне дворцового великолепия. Ну уж нет.

— Пойдём-ка, — решительно скомандовала я, подхватывая юбки. — Я хочу на это посмотреть.

Мы пересекли коридор и вошли в спальню Капитолины. Я с удовольствием отметила, что её комната, хоть и уступала моей в размерах, была светлой, просторной и удивительно уютной. Дорогие обои, изящная мебель, пушистый ковёр на полу. Значит, покойный генерал и сама Софья Капу действительно любили и не обижали.

Сестра послушно достала из шкафа свой наряд, переоделась с помощью Дуни и встала передо мной. Я критически оглядела её.

— Нет, — отрезала я, качая головой. — Это совершенно не годится. Оно делает тебя старше лет на десять и сливается с кожей. Снимай.

Не слушая робких возражений, я сама подошла к гардеробу и принялась перебирать плечики с нарядами. Тёмно-синее, коричневое, снова серое... Тоска зелёная! И тут, чуть в стороне, в самом углу, моё внимание привлекло нечто совершенно иное. Я вытащила вешалку на свет и ахнула.

Это было платье удивительной красоты. Нежный, чуть припылённый лазурный цвет, который идеально подошёл бы к голубым глазам Капы. Дорогой струящийся шёлк. Но по подолу и открытым швам было видно, что наряд ещё не дошит. Это была лишь великолепная заготовка.

— Какая прелесть... — выдохнула я, поглаживая ткань. — Кто это шил? Почему оно не закончено?

Капа подошла ближе и удивлённо посмотрела на меня:

— Соня, как же? Ты что, забыла? Ты ведь сама его придумала, ещё до своей горячки. Сама рисовала эскиз для меня.

— Сама? — я растерянно моргнула.

— Ну конечно! Помнишь, ты ещё придумала вот этот сложный крой рукава? — Капа указала на изящно заложенные складки ткани. — Госпожа Леклер, наша модистка, тогда только диву далась. Сказала, что даже в Париже такого не видела. А Сергей Александрович, царство ему небесное, всегда говорил, что ни одна модная портниха не угадает твоих желаний лучше, чем ты сама. У тебя же настоящий дар к этому!

Внутри меня что-то сладко замерло. В прошлой жизни я обожала шить и переделывать вещи. Выходит, не зря я оказалась именно в этом теле! У нас с прежней Софьей была общая страсть. Мы обе видели красоту там, где другие её не замечали.

Я перевела взгляд ниже и замерла в восхищении. По лифу и краю рукавов шла потрясающая тончайшая вышивка серебряной нитью — крошечные птицы и переплетённые ветви. Работа была настолько ювелирной, что казалась живой.

— А вышивка... Это тоже мадам Леклер? — спросила я, не в силах оторвать глаз.

— Скажешь тоже! — рассмеялась Капа. — Так это же наша Дуняша вышивала. У неё покойная мать знатной белошвейкой была, талант по наследству передала. Ты же за Дуню баронессе Вяземской сумасшедшие отступные заплатила! Баронесса ни в какую уступать девку не хотела, так ты ей вдвое против обычной цены отсыпала, только бы она у нас в доме жила и твои задумки расшивала.

Я повернулась к покрасневшей горничной.

— Дуня, это шедевр, — искренне похвалила я, отчего девчонка зарделась ещё гуще. Затем я снова посмотрела на сестру и решительно встряхнула платье. — Значит так. Завтра у нас есть ещё целый день до выезда во дворец. Глаша, Дуня! Бросайте всё. К завтрашнему вечеру это платье должно сидеть на Капитолине как влитое!

Глава 13

Утро следующего дня началось с суеты, от которой стены особняка на Мойке, казалось, слегка вибрировали. Я решительно взяла командование парадом в свои руки. Навыки из прошлой жизни, когда приходилось выкручиваться с нарядами из ничего, неожиданно пригодились и здесь.

Мы оккупировали спальню Капы. Дуня совершала поистине невозможное: её иголка мелькала с такой скоростью, что сливалась в сплошную серебристую линию. Она виртуозно подгоняла швы и колдовала над подолом незаконченного платья. Глаша, стоя чуть поодаль, то и дело недовольно ворчала, подавая булавки, но тоже старалась вовсю.

Когда к обеду последние стёжки были сделаны, я велела сестре одеваться. Платье мягко обняло фигуру, и я затаила дыхание. Цвет оказался просто волшебным. Он визуально выбелил кожу, подчеркнул благородные черты и заставил голубые глаза Капы сиять.

Но чего-то явно не хватало. Я критически осмотрела сестру. Платье было безупречным, а вот сама она стояла ссутулившись, словно извиняясь за то, что посмела надеть такую роскошь. Ей катастрофически не хватало уверенности.

— Так, Капа, — скомандовала я, подходя ближе. — А ну-ка, пощипай щёки.

— Что? — она испуганно отшатнулась. — Соня, помилуй зачем?

— За надобностью. Щипай, кому говорю!

Она неловко дотронулась до скул.

— Нет, сильнее! — я сама легонько, но ощутимо ущипнула её за щеку, потом за вторую. — Вот видишь, как глаза загорелись? А теперь покусай губы. Сильнее, чтобы кровь прилила.

Капа послушно закусила губу, глядя на меня в зеркало с нескрываемым изумлением. Лёгкий слой рисовой пудры окончательно скрыл следы тревожных ночей и болезненную бледность. Я подала ей стакан.

— Выпей немного воды и расправь плечи. Выше подбородок!

И чудо произошло. Когда лазурный шёлк окончательно лёг по фигуре, передо мной предстала не увядающая дева, а сияющая светская дама в самом расцвете своей утончённой, благородной красоты.

Оглядывая результат наших трудов, мысленно прикидывала расписание. Я-то по наивности рассчитывала, что бал — это чинно-благородное вечернее мероприятие. Но стоило мне вслух заикнуться о времени выезда, как сестра обронила, что это практически ночное действо.

— Сестричка, ты опять запамятовала? — Капа бережно поправила кружево на лифе. — Съезд гостей начинается часам к девяти, а то и к десяти вечера. Раньше являться просто неловко, залы ещё пусты. Самый пик заезда — в половине одиннадцатого.

Я только мысленно вздохнула. Ну надо же, века идут, а ничего не меняется! В моём будущем было ровно так же. Хочешь повеселиться нормально — в клуб нужно заваливаться глубокой ночью, когда расслабленным и весёлым гостям уже нет до тебя никакого дела.

— Сам бал откроется торжественным полонезом, — тем временем продолжала просвещать меня сестра.

Вот это мне точно нужно пропустить. Вышагивать на глазах у всего цвета общества, рискуя перепутать ноги или фигуры танца? Нет уж, увольте. Значит, явиться во дворец нам нужно строго после полонеза, когда толпа рассредоточится по залам.

— А ужин подадут далеко за полночь, — добавила Капитолина.

Ужин. Я внутренне содрогнулась. Десятки вилок, бокалов, щипчиков и строжайший этикет. Тут я тоже боялась опростоволоситься по-крупному. Вывод напрашивался сам собой: сбежать нужно непременно до застолья.

В идеале — вообще избежать всех этих танцулек. План был надёжен, как швейцарские часы: приехать в разгар веселья, сверкнуть аметистами, показаться на глаза нужным людям и отбыть восвояси, сославшись на слабость.

***

Дорога во дворец казалась бесконечной. В полумраке покачивающейся кареты я сидела неестественно прямо, боясь помять лиловый бархат. Со стороны я, должно быть, выглядела неприступной скалой — статусная вдова, закованная в тяжёлую благородную ткань и холодное мерцание аметистов. Но внутри меня билась настоящая паника.

Главный страх пульсировал в такт стуку копыт: «А что, если меня пригласят?».

Танцевать нельзя ни в коем случае. Любое па мгновенно выдаст во мне самозванку, понятия не имеющую, как вышагивать в этих их исторических танцах. Я мысленно репетировала оправдания: ссылаться на одышку, внезапную слабость и последствия гриппа.

Карета мягко остановилась. Дворец оглушил гомоном голосов, ослепительным блеском и морем огней.

Наш выход в свет получился по-настоящему феерическим. Когда мы вошли в сияющие залы, контраст между нами сработал идеально. Величественная, строгая я в лиловом бархате служила прекрасным фоном для Капы — воздушной, лёгкой и по-настоящему сияющей в своём лазурном великолепии.

Мы не успели пройти далеко, когда публика слегка расступилась. Император. Это был лишь мимолётный взгляд, направленный в нашу сторону, и скупой, но явный знак одобрения — лёгкий кивок государя. Но этого хватило. Я кожей почувствовала, как изменились взгляды окружающих. Стало совершенно ясно: статус Софьи Раевской при дворе окончательно подтверждён на самом высоком уровне.

Пока я переводила дух после негласного монаршего благословения, толпа вокруг незаметно пришла в движение. Капу почти сразу оттеснили от меня. К ней подошёл какой-то статный господин в мундире, галантно склонился и предложил руку. Сестра бросила на меня испуганно-вопросительный взгляд, но я лишь ободряюще кивнула. Голубое платье мелькнуло и растворилось в водовороте танцующих пар.

Я осталась одна. Буквально на пару минут. Но свято место пусто не бывает, и передо мной тут же вырос румяный, пышущий энтузиазмом кавалер с завитыми усами.

— Графиня! Какая радость видеть вас! — он поклонился так рьяно, что едва не задел меня эполетом. — Смею ли надеяться на следующий танец? Вы не можете отказать, это будет слишком жестоко!

— Благодарю вас, сударь, но вынуждена огорчить, — я натянула на лицо дежурную светскую улыбку. — Я всё ещё не оправилась после простуды. Слабость не позволяет мне танцевать.

— Полноте, Софья Алексеевна! Вы выглядите цветущей розой! Всего один тур, умоляю вас...

Его настойчивость, помноженная на духоту бального зала, запах плавящегося воска от тысяч свечей, духи окружающих дам — внезапно ударили мне в голову. Воздуха стало катастрофически мало. В висках противно застучало.

— Прошу меня простить. Мне действительно нужно освежиться, — сухо отчеканила я и, не дожидаясь ответа, развернулась, прокладывая себе путь сквозь пёструю толпу.

Торопливо шагая по анфиладе, я старалась держаться поближе к стенам. Праздничный наряд тянул к земле неподъёмным грузом. Чтобы не привлекать внимания, я свернула в полутёмную галерею, ведущую к зимнему саду.

Спешка и духота сыграли злую шутку. В голове резко помутилось. Ноги, и впрямь ослабевшие после болезни, вдруг стали ватными. Я сделала неверный шаг, носок туфельки застрял в густом ворсе ковра, и мир перед глазами опасно накренился.

Инстинктивно взмахнула руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, зажмурилась, готовясь к болезненному удару об узорчатый паркет...

Но падения не случилось. Меня перехватили сильные, уверенные руки. Пальцы жёстко зафиксировали мою талию и плечо, с лёгкостью останавливая падение.

Шум далёкого бала словно отрезало невидимой стеной, оставив лишь звенящую тишину. Передо мной стоял мужчина, совершенно непохожий на изнеженных петербургских франтов. Резкие хищные черты лица, чуть смуглая кожа и пронзительный взгляд, в котором смешались удивление и скрытая усмешка. На незнакомце была идеально сидящая тёмная черкеска. От человека веяло сыростью весеннего Петербурга, а не сладковатым ароматом духов, которым был пропитан весь бальный зал. Видимо, он вошёл совсем недавно.

— Осторожнее, сударыня. Смотрите под ноги, — прозвучал над головой ровный голос, в котором не было ни капли светской учтивости.

Мужчина смотрел на меня сверху вниз тёмными глазами. На его груди тускло блеснули серебряные наконечники газырей.

— Прошу прощения, — я попыталась отступить на шаг, но его пальцы удерживали меня на месте.

— Вам дурно? Здесь нечем дышать. Позвольте, я провожу вас к окну? — констатировал он, чуть прищурившись, и только сейчас я уловила в его фразе жестковатый, непривычный для столичных салонов гортанный акцент.

Я хотела было возмутиться такой прямолинейности, но поняла, что ноги предательски дрожат.

— Благодарю вас... — я осеклась, понимая, что не знаю, как к нему обращаться.

— Князь Мусаил Дахшаков, — просто представился он, слегка склонив голову.

— Графиня Софья Алексеевна Раевская, — ответила я, заставляя себя выпрямить спину.

В глазах князя мелькнуло узнавание.

— Вдова генерала Раевского? — он коротко кивнул, словно подтверждая какие-то свои мысли, и уверенно подставил мне руку. — В таком случае вам тем более не стоит здесь падать, графиня. Обопритесь. Спасительный сквозняк в двух шагах отсюда.

Глава 14

Утро выдалось типично петербургским: стылым, серым, с низким небом, которое, казалось, давило прямо на крыши. Но князь Мусаил Дахшаков не замечал ни промозглой сырости за окном своей квартиры, ни глухого стука экипажей по мостовой. Перед ним на столе лежал измятый, заляпанный дорожной грязью пакет.

Письмо, доставленное с Кавказа верным человеком, жгло руки. Мусаил в третий раз перечитывал скупые рубленые строки, выведенные арабской вязью рукой старшего дяди, и с каждым словом внутри разрасталась глухая ледяная пустота.

Князь Хаджимурат Дахшаков был убит.

Его отец, непреклонный вожак, чьего гнева боялись многие, погиб не в тёплой постели. Горцы не умирают от старости. Он пал в жестокой стычке на границе их родовых земель, отбивая дерзкий ночной набег воинственных соседей. Дядя писал коротко: отец дрался до последнего, прикрывая отход своих людей, и забрал с собой нескольких врагов, прежде чем пуля оборвала его жизнь.

Мужчина медленно опустился в кресло, до побеления костяшек сжав край столешницы. Смерть отца была не просто личным горем — она ставила под удар весь род Дахшаковых. Без сильной руки Хаджимурата их земли мгновенно превратились в лакомую добычу. Враги, словно стервятники, уже кружили вокруг, выжидая удобного момента для нового, более сокрушительного удара. Вассалы волновались. Роду нужен был вожак. Новый владетельный князь, который докажет своё право на власть кровью и сталью.

«Возвращайся, — негласно кричали строки письма. — Иначе от наших аулов останется только пепел.».

Он прикрыл глаза. Вернуться... Как легко это сказать и как невыполнимо это, сейчас здесь, в столице.

Князь криво усмехнулся, прекрасно понимая своё положение. Лейб-гвардии Кавказско-Горский полуэскадрон был элитой, блестящим подразделением. Но для него и других знатных горцев — ещё и золочёной клеткой. Император Николай щедро осыпал их милостями, однако держал при себе как почётных заложников — гарантов покорности их семей. Подай он сейчас прошение об отставке по семейным обстоятельствам, и в Третьем отделении тут же решат, что молодой Дахшаков собрался увести свой род под знамёна имама Шамиля. Одно неверное движение, и вместо возвращения домой он получит клеймо изменника, а его близкие — карательную экспедицию.

Законный выход был только один: просить перевода на Кавказскую линию, в действующую армию. Идти служить туда, где идёт настоящая война. Под предлогом защиты южных границ империи он сможет оказаться рядом со своими землями.

Но от этой мысли сводило скулы. Бумаги! Прошения, рапорты, согласования в штабах, подписи генералов... Эта неповоротливая канцелярская машина будет жевать его судьбу неделями, если не месяцами. А у него не было этих месяцев. Каждый день промедления мог стоить жизни кому-то из его людей.