Там, где кричат тихие сердца

— Пол мокрый, — говорит он с легкой насмешкой в голосе.

Мне неважно, что он просто констатировал очевидное, потому что его голос такой... бархатный. Он звучит, как звуковой эквивалент дорогого сигарного дыма, стелющегося над выдержанным бурбоном. Его глаза бездонные, форма рта завораживающая. Я не могу отвести взгляд, даже когда он ставит меня на ноги и медленно убирает руку.

— С… спасибо, — заикаюсь я. — Мне так жаль.

Его темные глаза на секунду сужаются, словно он меня оценивает. Потом его взгляд лениво скользит по моему телу, и жар мгновенно приливает к моим щекам.

Я всегда была пышной, и так было с самого детства. Все мои сестры очень стройные, пошли в маму, а мне достались гены прошлых поколений, которые цепляются за каждую калорию, будто от этого зависит их жизнь.

Конечно, я пробовала все, чтобы сбросить вес и вытянуть силуэт — диеты, голодовки, изнуряющие программы тренировок, но ничто не удерживалось надолго и ничто не срабатывало. Я такая, какая есть.

Трилби говорит, что у меня завидные пропорции между талией и бедрами, так что, наверное, это можно считать плюсом. Но как этот греческий бог ухитрился подхватить меня одной рукой, остается загадкой.

Я украдкой смотрю на его бицепс, выпирающий из-под костюма, и про себя благодарю Бога за то, что именно он поймал меня, потому что если бы это оказался кто-то другой, мы бы наверняка оба рухнули на пол.

Его взгляд на миг задерживается на моем бейджике, а потом снова поднимается к лицу, и глаза чуть расширяются, но лишь на долю секунды.

Как-то я вспоминаю, кто я и что должна делать.

— Добро пожаловать в «Харборс Эдж», — говорю я с улыбкой. — Вы, должно быть, мистер Стоун.

Его взгляд снова сужается.

— Да. — Он коротко и крепко пожимает мне руку, пока я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на внезапный жар, который разливается и подбирается к подмышкам.

— Давайте оформим заезд и разместим вас, — говорю я, с облегчением отворачиваясь от его жара и ведя его обратно к стойке.

Мои ноги подкашиваются, и я всем телом ощущаю, как его взгляд скользит по моим изгибам, пока я прохожу перед ним. Мне приходится ухватиться за край стойки, чтобы удержаться на ногах, когда я обхожу ее. Анджела слегка наклоняет голову, заглядывая мне через плечо, и ее губы остаются скрытыми от посторонних глаз.

— Ну что ж, — шепчет она прямо мне в ухо. — Я недооценила тебя, Серафина Кастеллано. Я и сама не смогла бы устроить это лучше, даже если бы попыталась.

Мои глаза расширяются, щеки заливает жар, но я все же заставляю себя улыбнуться нашему новому гостю.

Его веки чуть опущены, угольно-черные ресницы отбрасывают тени на скулы, а нижнюю губу он прикусывает, пряча улыбку.

И в этот миг кажется, что он услышал каждое слово.

Глава 2

Серафина

Прошло два дня с тех пор, как я заселила мистера Эндрю Стоуна в люкс «Мидоу-лейн».

С тех пор я не видела его ни разу, кроме как в своем воображении, которое то и дело возвращается к этим глубоким глазам и резкой линии челюсти, а еще к его стальной руке, которой он успел меня подхватить.

По словам охраны, в первый же день он ушел из отеля около пяти утра и вернулся только после одиннадцати вечера. И я все никак не могу понять, зачем человеку платить шесть тысяч долларов за ночь за лучший люкс, чтобы потом почти не бывать в нем.

Обычно я работаю в дневные смены, но сегодня вечером не хватает персонала, поэтому я помогаю Себу за барной стойкой в лаундже. К десяти часам вечера ужинавшие уже выходят из ресторана, трудоголики закрывают свои ноутбуки, а отдыхающие только начинают развлекаться.

— Два «Грей Гуса» со льдом, «Космополитен» и клюквенный сок для восьмого столика? — говорит Себ, ставя поднос в конце стойки. — Мне нужно только освободить кабинки для Сандерсонов. Они уже в пути.

Я улыбаюсь и тянусь к бутылке «Грей Гуса».

— Сейчас будет.

Я наливаю две порции водки в низкие бокалы, бросаю туда несколько кубиков льда и добавляю дольку лимона, затем тянусь к шейкеру. Сначала я наполняю его льдом, потом вливаю водку, «Куантро»9 и клюквенный сок. Хорошо встряхиваю и процеживаю жидкость в бокал для мартини, после чего срезаю завиток апельсиновой цедры и опускаю его в коктейль. Наконец, я наливаю еще клюквенного сока в высокий охлажденный стакан и ставлю все напитки на поднос.

Осторожно подняв его, я поворачиваюсь, чтобы выйти в лаундж, но что-то в конце стойки привлекает мое внимание. Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с той самой фигурой, которую никак не могу выбросить из головы с того момента, как он удержал меня от падения. Эндрю Стоун сидит на барном стуле всего в нескольких шагах от меня. И в тот же миг воздух становится густым и тяжелым, как будто его катастрофически не хватает.

Я сглатываю и молюсь, чтобы мои голосовые связки не исчезли вместе с кислородом в легких.

— Я… я сейчас подойду, сэр.

Мне требуется немалое усилие, чтобы удержать поднос ровно и переставлять ноги, но я все же дохожу до девятого столика и ставлю напитки. Лишь когда я выпрямляюсь и улыбаюсь, замечаю недоумение на лицах трех пенсионеров, которые мирно потягивают чай.

— Ох, э… простите. Я ошиблась столиком.

Я снова поднимаю поднос, перегружаю на него напитки и несу их туда, куда нужно, к восьмому столику, все это время ругая себя за то, что так глупо потеряла концентрацию.

Эта работа значит для меня все. Это мой билет к свободе, мой единственный шанс построить собственную жизнь. Жизнь, в которой я смогу залечить раны и отдалиться от преступного мира, в которую моя семья теперь увязла.

И пусть эту стажировку мне устроил мой будущий шурин — дон нью-йоркской мафиозной семьи Ди Санто, — я хочу удержаться здесь благодаря собственным заслугам. Я не хочу быть обязанной Ди Санто дольше, чем это необходимо. Поэтому для меня так важно не допускать ни единой ошибки.

Я должна быть безупречной.

Я должна быть идеальной.

Я должна приносить правильные напитки к правильным столикам.

Стараться смотреть куда угодно, только не на Эндрю Стоуна, когда я возвращаюсь к бару, оказывается нелегко. Его присутствие тянет меня к себе, как магнитное поле, и у меня не хватает ни сил, ни воли оторваться. Я украдкой бросаю взгляд в его сторону и, к облегчению, вижу, что он изучает карту напитков. Делает он это с таким видом, будто выбирает себе дом… или целый остров.

Я опускаю поднос на стопку и, пересохшими губами сглотнув, поворачиваюсь к нему.

— Чем могу помочь, сэр?

Его глаза не отрываются от меню, но у него сводит челюсти.

— Я бы хотел выпить, — выдавливает он сквозь зубы. — И чтобы ты перестала называть меня «сэром».

Сердце колотится внутри от смущения и раздражения. Нас учили обращаться к гостям исключительно «сэр» и «мэм», и я была уверена, что это считается нормой в гостиничном бизнесе. Почему он не хочет, чтобы я звала его «сэром»?

— Разумеется, мистер Стоун. Что бы вы хотели выпить?

Он поднимает подбородок, и его взгляд медленно скользит по моему лицу. От этого по позвоночнику пробегает дрожь.

— Налей мне что-нибудь янтарное, без льда.

Я слегка наклоняю голову, как будто ослышалась. У него перед глазами все шестнадцать страниц карты напитков, он же их изучал, и при этом его единственное пожелание касается цвета?

Часть меня задумывается, не проверка ли это. Может быть, он хочет испытать теорию о том, что персонал «Харборс Эдж» знает своих гостей лучше, чем любой другой отель. Может быть, он просто хочет, чтобы я угадала его любимый напиток?

Но что-то подсказывает мне, что дело не в этом. Он хочет знать, что, по моему мнению, ему стоит выпить. Его просьба звучит слишком многозначительно, и теперь я ощущаю на себе огромное давление, ведь мне предстоит выбрать то, что, как я надеюсь, ему понравится.

Я киваю и поднимаю взгляд к витрине с виски и бурбоном. У нас, пожалуй, самая внушительная коллекция виски во всем Хэмптоне. Сложность не в том, чтобы найти янтарный напиток, а в том, чтобы выбрать правильный янтарный напиток.

Мой взгляд скользит по известным односолодовым маркам, и что-то подсказывает мне, что он счел бы их слишком простыми. Японский виски всегда хорош для тех, кто не любит идти в ногу с толпой, но понравится ли ему эта легкость после торфяной глубины айлайского скотча?

Я поднимаю глаза на самую верхнюю полку, туда, где стоят наши сокровища, редкие бутылки, чья цена вдвое превышает стоимость ночи в люксе Эндрю Стоуна. Там я замечаю высокую, стройную бутылку. И сразу понимаю, что это именно то, что нужно.

Один лишь звук пробки, вылетающей из горлышка, отдается чистой роскошью. Я нарочно медлю, медленно наливая янтарную порцию в хрустальный бокал, и, взяв его, не могу не поднести к лицу, просто чтобы узнать, чем пахнут десять тысяч долларов. В нос ударяет терпкий аромат сандала, смешанный с соленым дыханием моря.

Я моргаю и поднимаю глаза, и ловлю взгляд Эндрю Стоуна, который наблюдает за мной с каким-то странным выражением. Торопливо кладу салфетку на стойку перед ним, ставлю на нее бокал и сразу же отступаю, впуская между нами долгожданный глоток воздуха.

Он опускает взгляд и обхватывает бокал большой ладонью, согревая его так, как это делают опытные ценители виски.

— И что ты выбрала? — спрашивает он, снова поднимая взгляд на меня.

Я сглатываю.

— Glenglassaugh’s The Serpentine10.

— А, — он задумчиво кивает. — Купаж с редким виски, найденным в прибрежном складе.

Я напрягаюсь. Большинство гостей любят думать, что разбираются в виски, но, похоже, этот мужчина действительно разбирается.

— Сколько лет выдержке? — он прищуривается. Проверяет меня.

— Пятьдесят один год. Всего на тридцать лет старше меня.

— И почему именно его ты выбрала?

Его вопрос ошарашивает меня, и я замираю, не в силах понять, почему не могу ответить.

Мой настоящий ответ показался бы слишком личным, вот почему. Serpentine тягуч и глубок, словно символ древних тайн и шаткой морали. Он созревал рядом с бурным морем, северным океаном, диким и неукрощенным.

Я не знаю Эндрю Стоуна. Я не знаю о нем ничего, именно так он и задумывал. Но все, что я знаю об этом виски, отражается в облике и в силе мужчины на другом конце стойки. Он тоже кажется глубоким и неукрощенным и, без сомнения, таинственным. Я не могу судить о его морали, но о его тьме сказать могу. Она подавляет и завораживает одновременно.

Но я не могу озвучить ничего из этого. Поэтому я выбираю ответ менее откровенный, но при этом правдивый.

— Он дорогой.

Он смотрит на меня дольше, чем я могу выдержать, затем медленно подносит бокал к губам, делает неторопливый глоток и проводит языком по губам так, будто они покрыты медом.

Я жду, пока он опустит бокал, и только тогда позволяю воздуху вырваться из моих легких коротким, напряженным вздохом.

— На вкус он такой же дорогой, — произносит он. Его взгляд не отрывается от меня, но в голосе скользит нотка сомнения, будто он не верит, что это единственная причина моего выбора.

— За счет заведения, — вырывается у меня, и я сама не понимаю, откуда взялись эти слова. Эндрю Стоун явно не тот человек, у которого не хватает денег.

Его челюсть напрягается, затем он хрустом щелкает костяшкой пальца, и я вздрагиваю от резкого звука.

Его пристальный взгляд становится слишком тяжелым, слишком обжигающим, и я отворачиваюсь и начинаю протирать барную стойку, которая и без того безупречно чиста. Я нервничаю, разговаривая с ним, но он гость, очень важный гость, и мне приходится поддерживать беседу.

— Как вам ваше пребывание, мистер Стоун?

Несколько долгих секунд тишины, и наконец он произносит:

— Здесь удивительно приятно. И, пожалуйста, называй меня Эндрю.

Я непроизвольно улыбаюсь.

— Удивительно приятно? Вы не ожидали, что вам понравится? — Я украдкой бросаю на него взгляд и тут же отворачиваюсь. Как могут два глаза быть такими пугающими и одновременно таким соблазнительными?

— Думал. Просто не думал, что это будет настолько приятно, — в его голосе чувствуется странная тяжесть, но я намеренно пытаюсь сохранить легкость разговора.

— Вы ведь пока почти не проводили времени в отеле. Приехали на конгресс?

Я ощущаю его нахмуренный взгляд даже на расстоянии и быстро отвожу внимание к бокалам, начинаю натирать стекло до блеска.

— С чего бы мне быть на конгрессе?

Я наклоняюсь над бокалом для шампанского, вытирая его так, будто можно заставить его сиять еще ярче.

— Вы ведь работаете в сфере технологий, верно? Разве не этим обычно занимаются люди вроде вас?

Краем глаза я замечаю, как он кладет предплечья на барную стойку, и его взгляд становится еще тяжелее.

— Пожалуй, так и есть.

Не самый развернутый ответ, но с ним можно продолжить.

— А в какой именно области технологий вы работаете?

Снова хрустят костяшки пальцев.

— Я занимаюсь продажами и переговорами, — каждое слово он произносит намеренно четко и вновь поднимает бокал, делая долгий, обдуманный глоток.

— И что же привело вас сюда из Бостона?

Его бокал с глухим стуком опускается на отполированное дерево, и я невольно поднимаю глаза. Он все еще смотрит прямо на меня так, словно пытается заглянуть под кожу. Я слышала про мужчин, которые способны раздевать женщину глазами, но никогда не сталкивалась с ними вживую. Что ж, теперь, пожалуй, этот пункт можно вычеркнуть из моего списка.

— По работе и… — он медленно проводит языком по верхним зубам, словно смакуя вкус слов. — …и из-за брата.

— Отлично! — нарочито бодро отвечаю я. — Хорошо, когда есть такой баланс, правда? Чтобы была семья, а не только бесконечная работа. — Я понимаю, что начинаю болтать лишнее, но лучше уж так, чем вытаскивать из него эти скупые и мрачные ответы.

— У меня три сестры, — говорю я, закатывая глаза. — Три. Представляете? И мы все примерно одного возраста. На самом деле я приехала сюда, чтобы немного отдохнуть от них, но все равно очень по ним скучаю. Вы часто видитесь со своим братом?

В его молчании слышится так много невысказанного. Лишь когда я украдкой бросаю взгляд в его сторону, он отвечает:

— Я не видел его десять лет.

О. Неловко.

— Ага. Ну да, — мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь за еще одним бокалом. — Что ж, тогда встреча будет особенной.

Его голос опускается так низко, что я едва различаю слова:

— Да. Да, будет.

Я делаю несколько глубоких вдохов, словно мои легкие сжались до предела. Занимаюсь до абсурда бесполезными делами, пока он снова не заговорит.

— Так что насчет сестер…

Эти слова вызывают у меня улыбку и разливают приятное тепло в животе, и я выгибаю бровь.

— Да-а?

— Где они живут? Чем занимаются?

— Эм… — я и правда хочу о них рассказать. Но я до сих пор не научилась говорить о своей семье так, чтобы это не наводило на мысль о ее связи с нью-йоркской мафией. — Мы выросли на Лонг-Айленде, и все они там и остались. Моя старшая сестра, Трилби, живет со своим женихом. Она художница.

— Какого рода художница?

— Она пишет картины, — я натянуто улыбаюсь и надеюсь, что он не станет копать глубже.

— В каком стиле?

Я сдерживаю нахмуренный лоб и напоминаю себе, что передо мной просто постоялец отеля, который коротает время и заводит беседу.

— Современном. У нее, эм… у нее теперь своя галерея в Вильямсбурге. Ее подарил жених.

Стоит мне произнести эти слова, как я понимаю, что, возможно, зашла слишком далеко и сказала лишнее. Это то, что я всегда буду ненавидеть в этом новом мире, в котором мы живем. Здесь так много тайн, что я не знаю, о чем могу говорить и о чем нельзя, если речь касается Кристиано.

Он приподнимает бровь.

— Это щедро. Он занимается этим бизнесом?

Я сглатываю.

— Чт… что вы имеете в виду?

— Арт-бизнес. Он связан с искусством?

— Эм, нет… — Господи. Ладони у меня вспотели, и я точно покраснела до цвета своих волос. Зачем я вообще заговорила о сестрах?

Он больше не настаивает, но наблюдает за мной пристально, с какой-то задумчивостью. Я ненавижу такие паузы, поэтому возвращаюсь к его предыдущему вопросу.

— В общем, мои младшие сестры, Тесса и Бэмби, живут дома. Тесса танцует, а Бэмби все еще учится в старшей школе.

Я дошла до самого конца стойки, так что полировать остается только бокалы рядом с мужчиной, рядом с которым мне кажется, что я вспыхну, стоит лишь подойти ближе. Я набираюсь смелости и тянусь к бокалам прямо возле него.

Краем глаза я вижу, как его челюсть чуть расслабляется, но взгляд все так же прожигает меня.

— Вашей маме, должно быть, было непросто растить четырех девочек.

На мгновение я чувствую это. Прилив печали такой сильной и острой, что я не могу дышать, не то что ответить. Но так же быстро он уходит.

— Да, так и было, — тихо говорю я. — Но она умерла семь лет назад.

Я ставлю отполированный бокал на полку и тянусь за следующим, но его рука ложится на мою, и из моих губ вырывается резкий вздох.

Его прикосновение обжигает, и мой взгляд падает туда, где соприкасаются наши руки. Кровь приливает к лицу, поднимаясь от ключиц к щекам, и я робко поднимаю ресницы, чтобы взглянуть на него.

Его голос звучит грубо и мягко одновременно, так, как мужской голос вообще не должен иметь права звучать.

— Мне жаль.

Я сглатываю три раза и хрипло отвечаю:

— Все в порядке. Это было давно.

Он не отпускает мою руку, вынуждая меня погрузиться в эти несколько долгих секунд, когда в мире остаемся только он и я.

И лишь когда он, наконец, убирает ладонь, я понимаю, что жажду этого прикосновения снова, но тут же прячу мысль в самый дальний угол сознания и выбрасываю ключ, потому что ничем хорошим не закончится моя жажда таинственного мужчины, когда у меня есть прошлое, которое нужно забыть, и новая жизнь, которую нужно построить.

— Похоже, для тебя важно соблюдать баланс, — говорит он. — Чем ты занимаешься, когда не работаешь?

Мне приятно, что он перевел разговор в другую сторону, но я не знаю, насколько откровенной стоит быть. Большую часть свободного времени я посвящаю Таро или составляю натальные карты и прогнозы. Но большинство людей смотрят на это с недоумением, считая чем-то странным, почти мистическим. И пусть Эндрю Стоун всего лишь гость, которому через две недели уезжать, я не хочу, чтобы он видел во мне ненадежную фантазерку, живущую по звездам и ждущую, пока Меркурий перестанет быть ретроградным. Но это правда. Именно это меня захватывает. Именно так я провожу свое время. И это моя новая жизнь. Я должна хотя бы себе признаться честно.

— Я...ну… да, я увлекаюсь астрологией, — говорю я, и, бросив быстрый взгляд на него, ловлю легкое удивление в его глазах.

— Меня привлекает не столько мистика, сколько сама наука, мифология и история этого занятия. Это действительно завораживает. Я не думаю, что астрология предназначена для предсказаний, но уверена, что она может подсказать моменты, когда жизнь дает нам шанс. Другое дело, что эти шансы нужно уметь ловить: если мы ничего не делаем, никакого результата не будет.

Он все еще смотрит на меня, и в его взгляде появляется какая-то новая легкость, от которой мне становится не по себе.

— В общем, вот чем я занимаюсь в свободное время. А еще пересматриваю «Друзей». Этим я тоже увлекаюсь, и довольно часто.

Мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем он отвечает:

— Астрология, да?

И, Боже милостивый. Эти два слова, ну ладно, одно слово и одно междометие, произнесенные низким, чуть хриплым голосом, заставляют меня таять за стойкой, словно растаявшее джелато. Я робко киваю.

Его взгляд становится слишком обжигающим, и именно в этот момент он медленно достает из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку. Несколько быстрых штрихов, и он протягивает мне листок. На нем дата и место в Нью-Йорке.

Я поднимаю глаза с вопросом:

— Хотите, чтобы я составила вам натальную карту?

— Да. Именно этого я и хочу.

Я снова опускаю взгляд на записку, не находя слов. Он не оттолкнул мое «странное» увлечение, не рассмеялся, не скривился.

— Конечно, — выдыхаю я. — Я займусь этим.

— Спешить некуда, — произносит он, отпивая последний глоток и подвигая бокал ко мне. — Ты когда-нибудь пробовала это?

Я нервно качаю головой.

— Попробуй, — он чуть склоняет голову.

Я обхватываю бокал пальцами. Он еще хранит его тепло, и мне кажется, будто это снова его ладонь обнимает мою, и жар медленно расползается вверх по руке.

Я поднимаю взгляд на него, потом осторожно прижимаю губы к краю бокала и делаю глоток. Это кажется слишком интимным — прикасаться губами к тому самому месту, где только что были его губы. Щеки обжигает жар. Я делаю крошечный, осторожный глоток и позволяю напитку разлиться по рту.

Вкус божественный. Он обжигает и захватывает, и среди этих ощущений проскальзывает нотка ежевики, бальзамика и патоки. Ароматы настолько сложные, что им не должно бы сочетаться, но они каким-то образом идеально сливаются.

Его взгляд опускается к моим губам, а затем к языку, когда я не удерживаюсь и слизываю остатки напитка с губ. На миг он будто теряется, но тут же возвращается в себя.

— Ну? Что скажешь?

Я ставлю бокал на стойку, подвигаю обратно к нему и провожу пальцем по губам.

— Я думаю… — я подбираю слова, которые могли бы действительно описать вкус редкого пятидесятиоднолетнего скотча. — Думаю, он словно история в бокале и время, прожитое не зря. Бесценный во всех отношениях.

Его глаза вспыхивают.

Этот отклик ошарашивает меня, и я оглядываюсь, пытаясь понять, не вызвало ли его что-то еще, но взгляд натыкается на Сэба, возвращающегося к бару.

— Теперь ты можешь идти, Сера. Но спасибо тебе за помощь. Ты потрясающая.

Я вытираю руки о ткань и стараюсь изобразить облегчение. Часть меня хочет остаться и продолжить разговор с Эндрю Стоуном, но другая часть знает лучше. Она знает, что если задержусь здесь, наблюдая, как его пальцы обнимают бокал, которого я только что касалась, или чувствуя на себе его взгляд, когда я отворачиваюсь, это будет опасно. Это может позволить глупым мыслям пробраться в мою голову. Мысли о том, что, может быть, он видит во мне больше, чем просто приветливую сотрудницу с чувством вкуса на хороший скотч.

Неосознанно я провожу ладонями по своим широким бедрам. Я не могу позволить себе такие глупые мысли. Мое сердце уже однажды было расколото пополам. Время сшило его заново, но оно навсегда изменилось. Оно стало несовершенным. Таким же несовершенным, как и я.

Эндрю Стоун красноречив, проницателен, обезоруживающе красив, и его тело словно создано для того, чтобы защищать. Возможно, он даже совершенен. Но я не заслуживаю совершенства, если все, что могу предложить, — это сердце с изъянами.

Я поднимаю глаза на Себа.

— Нет проблем. У Сандерсонов все в порядке?

— Конечно. Они не ужинали, поэтому я попросил кухню приготовить им легкий перекус. Сейчас они сидят в кабинках и пьют на ночь. Здесь было оживленно?

— Нет, совсем нет. Зато у меня была на удивление приятная компания, — сказала я, довольная тем, что сослалась на слова Эндрю о его пребывании здесь.

— Да ну? И кто же?

Я поворачиваюсь, чтобы указать на очевидное, но Эндрю Стоуна уже нет.

Мой взгляд падает на недопитый бокал и сложенный листок бумаги рядом с ним. Когда Себ уходит собирать пустую посуду, я поднимаю записку.

Три слова. И целая пропасть смысла между ними.

«Время, прожитое не зря.»

Глава 3

Эндрю

Как только замок защелкнулся и я оказался в безопасности внутри своего люкса, я закатал штанину и снял пистолет, закрепленный на икре. Я никогда не выхожу без оружия, но здесь не место для демонстраций, и, судя по тому, что я уже понял, Серафина Кастеллано и без того нервничает из-за своих мафиозных связей, поэтому я не хочу отпугнуть ее, показывая собственные.