Точка замерзания

Волчонок, единственный выживший, почуял чужой запах и заскулил — не от страха, а от голода. Ему нужна была мать, нужно было молоко. Но мать стояла в стороне и молча смотрела на Илью.

Он опустился на корточки, рассмотрел волчицу ещё раз. Худая, измученная, бока впалые. Молока у неё не было. И быть не могло — организм, ослабленный вирусом и родами, просто не вырабатывал его. Волчонок был обречён. Если не придумать что-то прямо сейчас, он умрёт через день. Может, через два.

Волчица смотрела на Илью. Он чувствовал этот взгляд — слепой, но почему-то очень понятный. Она привела его сюда, потому что больше не к кому было идти. Потому что стая ушла, волк не вернулся, а она сделала всё, что могла.

— Вот ты, значит, какая, — тихо сказал Илья. — Мать.

Волчица дёрнула ухом и чуть наклонила голову, прислушиваясь к его голосу. Тёплому. Не опасному.

Илья думал. Мозг работал быстро, перебирая варианты. Где взять молоко? Коров в Масленниках уже много лет никто не держал — одни старики жили, на пенсию. В сельмаге молоко тоже давным-давно прокисло — без света холодильники не работали уже много дней.

Он осёкся. А потом обозвал себя последним болваном и хлопнул ладонью по лбу — звонко, от души. Поднял голову к небу, улыбнулся — впервые за эти страшные дни — и тихо, одними губами, сказал:

— Спасибо, бабуль. За подсказку.

Волчица насторожилась — голос человека изменился, стал громче, веселее. Она не понимала слов, но чуяла: он что-то нашёл. Что-то придумал.

Илья уже поднимался с корточек. В голове всплыло воспоминание, ясное и чёткое, будто вчера было: он, пацан лет четырнадцати, бежит в сельпо. Бабуля отправила. У них тогда была свиноматка, заболела, пала, а поросята остались — маленькие, слепые, голодные, точь-в-точь как этот волчонок. И бабуля не растерялась: дала ему денег и велела купить детское сухое молоко. «Илюшка, они ж как дети. Молоко им нужно. Лети, беркут, не стой». Он тогда притащил из сельпо две банки, и бабуля выкормила всех до единого — из бутылочки с соской. Хрюкающее потомство ещё долго носилось по двору.

Теперь он понял: он просто обязан попытаться. Нужно только съездить в деревню, зайти в сельпо и взять детское сухое молоко. Срок годности у него в закрытой банке — год, а то и два. Должно быть там.

— Слушай сюда, мать, — сказал он, поворачиваясь к волчице. — Я придумал. Не знаю, что ты там поняла, но я придумал. Ты пока тут побудь с пацаном. Я быстро.

Он развернулся и быстрым шагом направился обратно к кладбищу, туда, где среди могил и крестов его дожидалась «буханка». Волчица проводила его слепым взглядом, прислушалась к удаляющимся шагам, а потом, обессиленная, свернулась клубком у входа в нору. Её щенок, почувствовав тепло матери, притих. Молока не было, но тепло — было. Последнее, что она могла ему дать.

Теперь всё в руках человека. Она уже ничего не может сделать.

Остаётся только ждать.

Глава 13. Новые знакомства

День 2. 16 августа 2029 года. Деревня Масленники.

Илья вырулил с кладбища на грунтовку и прибавил газу. «Буханка» подпрыгнула на колдобине, в салоне звякнуло ведро. Он мельком глянул в зеркало заднего вида — кладбище уплывало назад, уменьшаясь, и вскоре скрылось за поворотом. Бабуля осталась там, под крестом, с двумя стаканами на холмике. А он ехал дальше. Потому что теперь было ради кого.

До деревни — минут пять, не больше. Он проехал мимо покосившегося дома Кузнецовых, мимо пустого двора Фоминых, и уже подъезжая к магазину, заметил движение.

У обочины лежал тот самый рыжий пёс, которого он видел утром. Труп уже начал коченеть, но теперь над ним кто-то шевелился. Илья сбросил газ и остановил машину поодаль, не глуша мотор. Присмотрелся.

Мыши.

С десяток серых полёвок копошились у трупа, обгрызая его с деловитой, почти хозяйственной неторопливостью. Несколько других возились у разбросанного хлеба — того самого, что так и остался лежать на земле с прошлого раза. Мыши грызли и хлеб, и мёртвую плоть с одинаковым успехом.

«Ничего себе, — подумал Илья, хмурясь. — Он впервые видел, чтобы мыши падалью питались. Может, вирус перекроил им вкусы, и теперь им всё равно, что грызть — хлеб или мертвечину? Или просто нюх отбило, и они жрут всё подряд, что под лапу попадётся?»

Он не был биологом, но картина ему не нравилась. Мыши вели себя странно. Слишком смело. Слишком сосредоточенно. И если они такие тут, у дороги, то что творится в магазине? Там же продуктов было — крупы, сахар, макароны. Если мыши добрались до склада, то магазин может кишеть ими. А полёвки, переболевшие вирусом, — это не те безобидные зверьки, что шугаются от человека. Эти могут и напасть, если решат, что ты — угроза. Или еда.

Илья заглушил мотор и потянулся к лопате, но замер.

С дерева — старой, раскидистой берёзы, что росла у магазина, — сорвалась тень. Быстрая, бесшумная, как молния. Кот. Огромный, размером с небольшую собаку, с тусклой, местами вылезшей шерстью и рваными ушами. Он приземлился точно в центр мышиной своры и начал убивать. Без рыка, без шипения — только быстрые, выверенные удары когтистой лапы, каждый из которых ломал мышиный хребет. Три тушки легли на месте, остальные брызнули в стороны и исчезли в крапиве. Кот проводил их равнодушным взглядом мутных, белёсых глаз — слепой, мать его, или почти слепой, но двигался так, будто видел каждую мышь насквозь, — и принялся за еду. Не спеша. С чувством удовлетворения.

Илья выдохнул, только сейчас заметив, что задерживал дыхание.

Раньше мыши бежали от человека. Теперь они оценивали его как угрозу или добычу. Раньше кот охотился на мышей инстинктивно. Теперь он делал это с холодной, почти человеческой методичностью. Вирус не просто изменил их тела — он переписал правила игры. И где проходила граница между старым миром и новым, Илья не знал. Но чувствовал: он сам стоит ровно на этой границе.

— Ну и зверюга, — пробормотал он. — Ладно. Делать нечего.

Он медленно тронул машину и подкатил ближе ко входу в магазин. Кот поднял голову от добычи и зашипел — глухо, утробно, предупреждающе. Добыча моя. Не подходи.

Илья открыл дверцу и спустился на землю, держа лопату в правой руке. Левую выставил вперёд открытой ладонью — жест, который работал и с людьми, и с собаками, а может, и с котами.

— Тихо, тихо, — сказал он спокойно. — Твоё — ешь. Я мимо. Мне вон туда.

Он двинулся ко входу — медленно, шаг за шагом, не сводя глаз с кота. Зверь шипел, но не атаковал. Чем дальше Илья отходил, тем спокойнее становился кот и в итоге вернулся к своей трапезе. Наконец Илья нащупал ручку двери, потянул на себя и скользнул внутрь.

В магазине было тихо. Но не мёртво.

Откуда-то из подсобки доносился шорох — мелкий, суетливый, многоголосый. Мыши. Значит, всё-таки добрались. Илья замер на секунду, привыкая к полумраку. Хорошо, что день и в окна ещё просачивается серый августовский свет. Он двинулся вдоль стеллажа — тихо, на полусогнутых, стараясь не шуметь. Лопату держал наготове.

Детское питание стояло на полке недалеко от входа. Илья схватил первую попавшуюся коробку и сунул за пояс, под куртку. Вторую — туда же. Руки должны быть свободны. Он уже начал отступать к выходу, когда шорох в подсобке внезапно стих.

Тишина. Густая, звенящая.

А потом из темноты подсобки, из-под щели под дверью, показалась первая мышь. За ней — вторая. Третья. Они выходили неспешно, не как испуганные зверьки, а как разведчики. Носы их ходили ходуном, втягивая воздух. Глаза — мутные, белёсые. Слепые. Но Илья готов был поклясться, что они смотрят прямо на него.

Он попятился, не сводя с них глаз. Лопату сжал обеими руками. «Если бросятся — буду отбиваться. Только бы не окружили».

Мыши остановились в нескольких метрах, образовав полукруг. Одна из них — самая крупная, с рваным ухом и залысиной на боку — поднялась на задние лапы и замерла. Не нападала. Ждала. Как будто оценивала: опасность или добыча? Илья вдруг понял, что эта тварь — вожак. Или что-то вроде.

Он сделал ещё один шаг назад и задел спиной стеллаж. Что-то покачнулось, звякнуло — какая-то банка, — и звук разнёсся по магазину, как выстрел. Вожак повернул голову на звук, и остальные мыши, как по команде, тоже повернулись. Илья замер, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

«Ну всё, заметили. Сейчас кинутся».

Но они не кинулись. Вожак ещё раз втянул воздух, издал короткий писк — и вся стая, как по команде, скрылась обратно в подсобку. Илья моргнул. Проход перед ним был пуст. Только тихий шорох за дверью напоминал, что это был не сон.

Он не стал дожидаться, пока они передумают. Попятился к выходу, нащупал дверь, выскользнул наружу.

Кот всё ещё ел. На Илью даже не взглянул.

— Бывай, усатый, — бросил Илья, заскакивая в «буханку». — Приятного аппетита.

Мотор взревел, и машина рванула прочь от магазина. Илья выдохнул и покачал головой.

— Я не трус, но я боюсь, — сказал он вслух. — Без оружия я туда больше ни ногой.

Он припарковался у бабушкиного дома и заглушил мотор. Теперь — самое главное. Нужно приготовить молоко.

В доме он зажёг примус, поставил кастрюльку с водой. Пока вода грелась, открыл коробку детского сухого молока — ту самую, что нашлась на полке. Развёл порошок, размешал. Теперь остудить. Он перелил молоко в чистую бутылку, которую нашёл тут же, в кухонном шкафу.

Соска. Где взять соску? Он помнил, что бабуля выкармливала поросят из бутылочки с резиновой соской, но где она сейчас? Илья открыл один ящик, другой, третий. Перебрал старые банки, крышки, мотки бечёвки, сломанные ножницы — весь тот хлам, который копится в доме десятилетиями и который бабуля никогда не выбрасывала, «потому что в хозяйстве всё сгодится». И наконец, в самом дальнем ящике буфета, под стопкой пожелтевших салфеток, он нашёл её. Старая, пожелтевшая резиновая соска, уже видавшая жизнь. Но целая. Без трещин.

— Бабуля, — сказал Илья с нежностью, рассматривая находку. — Ты даже это сохранила. Золотая ты моя.

Он натянул соску на бутылку, проверил — держится. Пока доедет, температура будет в самый раз. Завернул в тряпицу и положил в кабину, рядом с собой.

Завёл мотор. Из старого плеера, подсоединённого к магнитоле через разболтанный USB-вход, зазвучала песня. Та самая, под которую он когда-то гонял на велике в райцентр, когда ещё был пацаном и думал, что вся жизнь впереди. Осенняя, протяжная, щемящая.

Илья прибавил звук и тронулся.

«Что такое осень — это небо,

Плачущее небо под ногами…»

«Буханка» катила по грунтовке обратно к кладбищу, подпрыгивая на знакомых колдобинах. Илья подпевал — хрипло, без особого таланта, но от души. Мысли о мышах и коте постепенно отпускали. Теперь была задача. Простая, понятная. Выкормить волчонка. Спасти новую жизнь.

«Осень, в небе жгут корабли…»

Он вспомнил бабулю. Как она напевала песни на кухне, когда чистила картошку — тоже фальшиво, но весело. Он тогда смеялся: «Бабуль, у тебя слуха нет». — «Зато душа есть, Илюшка. Душа — она важнее слуха».

Об этом он подумал, когда проезжал мимо пустых домов, мимо заросшего клуба, мимо старого колодца, к которому бабушка ходила за водой, пока дед не выкопал свой, у самого дома. И в груди что-то отпустило. Не совсем, но на время.

Впереди показалось кладбище. За ним — лес. Там, под выворотнем, его ждали.

Илья сбавил газ и свернул с дороги на траву, туда, где оставил волчицу. Взял бутылку с молоком, лопату — на всякий случай — и пошёл к норе.

Глава 14. Две души

День 2. 16 августа 2029 года. Окрестности деревни Масленники.

Илья шёл к норе, и каждый шаг отдавался в траве влажным хрустом. В левой руке — бутылка, завёрнутая в тряпицу. В правой — лопата, на всякий случай. Он ещё не знал, как волчица отреагирует на его возвращение. В прошлый раз она была спокойна, но кто знает, что у зверя на уме, когда дело касается потомства.

Он вышел из-за деревьев и увидел её. Волчица лежала у входа в нору в той же позе, что и час назад, — свернувшись клубком, положив голову на лапы. Её мутные, затянутые белёсой плёнкой глаза были полузакрыты, но Илья заметил, как при его появлении веки чуть дрогнули. Не спит. Ждёт.

А у самого её живота, зарывшись в материнскую шерсть, лежал волчонок. Крошечный, серый, с ещё прижатыми к голове ушами. Он тихо посапывал, и Илья вдруг поймал себя на том, что улыбается.

— Ну, здрасьте, — тихо сказал он. — А вот и я.

Волчица не шевельнулась. Только нос её чуть заметно задвигался, втягивая запах. Она чуяла молоко. Знала, что человек пришёл не с пустыми руками.

Рядом с норой, на том же месте, где он оставил его, лежал нетронутый кусочек хлеба. Илья заметил это и покачал головой.

— Даже хлеб не съела. Гордая. Или просто сил нет. Ладно, мать, давай я твоего пацана покормлю.

Он медленно, без резких движений, опустился на колени у норы. Волчица по-прежнему не двигалась, только следила за ним из-под полузакрытых век. Илья протянул руку и осторожно, двумя пальцами, подцепил волчонка. Тот оказался тёплым и удивительно лёгким — почти невесомым. Волчонок тут же завозился, заскулил, затыкался носом в ладонь. Голодный.

— Ну-ну, тихо, — пробормотал Илья, пристраивая его поудобнее на коленях. — Сейчас будет тебе обед. Первый в жизни нормальный обед, между прочим. Цени.

Он поднёс бутылку к мордочке волчонка. Тот сперва не понял, что от него хотят, — тыкался носом в соску, отворачивался, снова тыкался. Соска была великовата для такого крохи, и молоко не текло само, приходилось надавливать. Илья осторожно сжал бутылку, и на кончике соски выступила белая капля. Волчонок лизнул её, замер на секунду, будто осознавая вкус, а потом вцепился в соску с такой жадностью, что Илья чуть не выронил бутылку.

— Ого! — Он засмеялся. — Вот это аппетит. Березин, ты глянь. Да он голоднее тебя после дембеля. Помнишь, как ты тогда в столовой полведра картошки умял? А этот, кажется, и ведро бы осилил, если б дали.

Волчонок сосал, захлёбываясь и давясь, и всё норовил залезть лапами на бутылку. Илья помогал, надавливая на соску, чтобы молоко текло ровно — не слишком быстро, чтобы не захлебнулся, и не слишком медленно, чтобы не потерял интерес.

— А ты требовательный, — заметил он. — И характер у тебя, кажется, боевой. Это хорошо. Боевой характер в нашем мире не помешает. Без него — никак. Запомни, пацан.

Он дал волчонку высосать около двадцати граммов — на глаз, конечно, — и аккуратно отнял бутылку. Волчонок тут же заскулил и завозился, тыкаясь носом в поисках исчезнувшей соски.

— Нет, нет, — сказал Илья строго. — Первое правило выживания: после голодовки не объедаться. У тебя и так сейчас живот на бок перевесит. Через час получишь добавку. А пока — спи.

Волчонок ещё порычал для приличия, но быстро успокоился и свернулся клубком прямо у Ильи на коленях — тёплый, сытый, довольный. Илья осторожно погладил его по спинке.

— Вот мы и покормили твоё чадо, — сказал он, поворачиваясь к волчице. — Мать, ты как?..

Он осёкся.

Волчица лежала всё в той же позе, но что-то изменилось. Её голова безжизненно лежала на лапах, белые глаза были закрыты. Она не дышала.

Илья замер. Потом медленно, очень медленно поднялся, прижимая к себе волчонка. Подошёл ближе. Наклонился. Волчица не шевельнулась.

Вот и всё.

Он стоял и смотрел на неё — на истощённую, измученную, но до последнего державшуюся мать. Она сделала всё, что могла. Переболела вирусом, выжила, родила, потеряла почти всех щенков. И когда сил уже не оставалось, привела к норе человека — последний, отчаянный шаг, для спасения своего щенка. И ждала. Ждала, пока он вернётся с молоком. Ждала, пока он накормит её детёныша. И лишь убедившись, что волчонок будет жить, позволила себе уйти.

— А ты сильная, — тихо сказал Илья. — Сильная, мать. Я б так не смог.

Он перевёл взгляд на лопату, которую сам же воткнул в землю у норы. Усмехнулся горько.

— Как знал ведь, что пригодится. Только не думал, что опять для похорон.

Он снял куртку, расстелил на траве и опустил на неё волчонка. Тот завозился, но не проснулся. Илья взял лопату и принялся закапывать нору. Земля была мягкой, податливой, и он работал молча, сосредоточенно. Просто делал то, что нужно.

Он засыпал нору и думал: волчица сделала всё, что могла. Бабушка сделала всё, что могла. Он сам — сделал всё, что мог. Но вирусу было плевать. Он прошёлся по ним, как коса, и каждый остался с тем, что ему выпало: кто — со смертью, кто — со слепотой, кто — с одиночеством.

Но в этот раз было по-другому. В этот раз он хоронил не просто умершего, а мать, которая пожертвовала всем ради своего ребёнка. И в этом было что-то правильное. Что-то, что не позволяло отчаянию взять верх.

Он выпрямился, оперся на лопату. Посмотрел на свежий холмик. Потом на волчонка, спящего на куртке.

«Он один. И я один. Может, судьба? Может, не просто так она вышла ко мне на кладбище? Может, бабуля там, наверху, замолвила словечко?»

Он не знал ответа. Но одно знал точно: теперь он за этого волчонка в ответе. Они — две души, оставшиеся одни в мёртвом мире. И вместе им будет легче. Или, по крайней мере, не так одиноко.

День клонился к закату, а оставаться в лесу ночью было смерти подобно. Даже днём этот мир был опасен, а уж ночью — и подавно. Илья завернул волчонка в куртку, взял лопату и быстро зашагал к «буханке».

В машине он положил свёрток с волчонком на пассажирское сиденье, лопату бросил в салон. Сел за руль, завёл мотор. Из старого плеера зазвучала песня.

Илья тронулся. Машина мягко катила по грунтовке, а он смотрел на дорогу и думал о том, как странно устроена жизнь. Сегодня утром он хоронил бабулю. А сейчас — волчицу. И между этими похоронами успел найти новую цель. Новую жизнь. Маленькую, пищащую, требующую молока.

«Всего хорошего вам в раю, наши родные, — сказал он мысленно, глядя на дорогу. — Вы это заслужили. А мы тут как-нибудь. Сами».

Волчонок на соседнем сиденье сладко спал, зарывшись в куртку. Ему снилось молоко.

Далеко, там где неба кончается край,

Ты найдёшь потерянный рай…

Илья подпевал. Хрипло, не в такт, но от души.

Две души. Один мотор. Одна дорога. Куда она ведёт — он пока не знал. Но теперь у него был попутчик.

Глава 15. Кристаллы

День 3. 17 августа 2029 года. Екатеринбург.

Алексей проснулся на рассвете и понял, что третий день новой жизни начался с тишины.

Он лежал на диване в гостиной — на кровать, где ещё вчера лежали два белых кокона, он так и не лёг. Кровать теперь была просто мебелью. Как и всё остальное в этой квартире.

Он сел, потёр лицо, машинально отметил: щетина уже не колется — становится мягче, длиннее. Сколько он не брился? Кажется, с того момента как сам заболел. Вечность назад. Поднялся, подошёл к окну. За дорогой, в парке, под старой липой виднелся свежий холмик земли. В сером утреннем свете он казался почти чёрным.

— Доброе утро, девочки, — тихо сказал Алексей. — Я сегодня кое-что сделаю. Вы не пугайтесь. Это ради науки. Ради того, чтобы понять.

Он прошёл на кухню, зажёг примус, поставил воду. Есть не хотелось, но он заставил себя проглотить кусок хлеба, запил крепким горячим сладким чаем. Тело требовало топлива, и он давал ему ровно столько, сколько нужно.

Вчерашний вечер всплыл в памяти обрывками. Вернувшись с похорон, он долго сидел на табуретке в кухне, глядя в одну точку. Внутри было пусто — ни горя, ни злости, ни страха, просто выжженная пустыня. Взгляд упал на бутылку вина — ту самую, вторую, которая так и стояла на столе. Он раньше вообще пил не много и не часто, так, бокал за ужином, не больше. Но сейчас ему нужно было перезагрузиться, дать мозгу забвение.

Он открыл бутылку, налил в кружку и стал пить, заедая сухой лапшой быстрого приготовления. Вкуса не чувствовал, просто жевал и глотал, запивая вином. Он сидел так до темноты и допил всю бутылку, хотя уже смутно помнил конец вечера.

Именно тогда, в хмельной, отчаянной решимости, он и подумал: нужно понять, что вирус делает с телом человека. Увидеть изнутри. Не на графиках, не на экране микроскопа, а своими глазами. Эта мысль, рождённая из смеси горя, алкоголя и научной одержимости, засела в мозгу. А потом пришло долгожданное забвение.

Теперь, утром, голова была тяжёлой, но мысли — ясными. Похмелья почти не было, только сухость во рту и лёгкий туман в висках. Но решение, пугающее и неумолимое, уже оформилось и требовало действий. Он сходил в ванную, умылся остатками воды, плеснул в лицо. Посмотрел на себя в зеркало — впервые за эти дни. Оттуда глядел чужой человек: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которая уже превращалась в бороду. Он не узнавал себя. И не хотел узнавать.

Он вернулся на кухню. Мысли уже бежали дальше.

Он похоронил девочек. Он выполнил долг. Он остался один. Что дальше? Просто сидеть в квартире и ждать неизвестно чего — смерти от голода, или от вируса, или от случайной встречи с мутировавшим зверьём? Нет. Если он останется здесь, он сойдёт с ума. Ему нужна цель. Ему нужно что-то делать. Вчерашнее решение, пугающее и неумолимое, уже оформилось и требовало действий. Он учёный. Он должен понять.

Он знал, как вирус действовал на живых. Знал симптомы, стадии, финал — он видел это на Зое, на Ирине, на самом себе. Но что вирус делал с телом после смерти? Почему трупы не разлагались? Почему не было запаха гниения, вздутия, трупных пятен? Почему все тела, которые он видел, выглядели так, будто смерть наступила только вчера, хотя прошло уже много дней?

Ответ лежал где-то внутри. В тканях. В сосудах. В сердце, которое отказало у Ирины, и в мозге, где кристаллы рисовали фрактальные узоры, сводившие Зою с ума в последние часы. Алексей не был патологоанатом, но базовую анатомию знал. И он понимал: полноценного вскрытия с микроскопом, реагентами, гистологией он не проведёт. Но увидеть — просто увидеть своими глазами — он мог. Этого было достаточно для начала.

Он сам не заметил, как стал собираться. Руки действовали отдельно от сознания. Нож — тот самый, которым он резал хлеб, острый, с длинным лезвием. Перчатки — те, что лежали в рюкзаке. Фонарь. Старая простыня — чтобы не испачкать пол. Руки чуть дрожали, когда он скатывал простыню в рулон.

Он остановился в дверях и сказал в пустоту, сам себе:

— Я знаю, как это выглядит. Но я должен. Если я пойму, что вирус делает с телом после смерти, я, возможно, пойму, почему одни умирают, а другие выживают. И тогда…

Что «тогда» — он не знал. Но это было не важно. Важно было, что у него появилась цель.

Подъезд встретил его всё той же тишиной и всё тем же химическим привкусом в воздухе. Он спустился на площадку между четвёртым и третьим этажами. Дверь в тридцать вторую квартиру была всё так же приоткрыта. Он помнил её — проходил мимо вчера, почувствовал запах, но не стал заходить. Теперь зашёл.

Запах ударил в нос сразу — сладковатый, холодный, но без гнили. Без того тленного, землистого оттенка, который неизбежно появляется у мёртвого тела на второй-третий день. Его не было. Совсем.

Женщина лежала на кровати в дальней комнате. Пожилая, седая, с тонкими, почти прозрачными руками, сложенными на груди. Кожа восковая, с голубоватым отливом. Ни вздутия, ни пятен, ни следов разложения. Тело пролежало здесь, судя по всему, с самого начала эпидемии, и выглядело так, будто смерть наступила несколько часов назад.

— Простите, — тихо сказал Алексей. — Я не знаю вашего имени. Но я должен понять.

Он расстелил простыню на полу, в том месте, куда падал свет из окна, и осторожно, уважительно переложил тело с кровати — так же, как перекладывал Ирину и Зою. Зажёг фонарь и поставил его рядом, направив луч так, чтобы тот падал ровно. Света из окна и фонаря было достаточно для первичного осмотра. Достал нож.

Руки не дрожали. Удивительно. Он думал, что будет страх, отвращение, что его вывернет. Ничего. Только холодное, спокойное любопытство. Он — учёный. И это его работа.

Первый разрез — по средней линии груди. Кожа расходилась легко, как пергамент. Крови почти не было. Вместо неё — густая, зернистая масса, которая поблёскивала в свете фонаря мириадами крошечных, едва заметных глазу кристаллов. Алексей наклонился ближе. Кровь не застыла в привычном смысле — она кристаллизовалась, превратилась в ледяную кашу при температуре живого тела. И осталась такой навсегда.

Он раздвинул рёбра — они хрустнули, но не сломались. Сердце. Он взял его в руки, поднёс к свету. Поверхность была покрыта тонкой, как иней, ледяной коркой. Внутри, в предсердиях — та же кристаллическая масса. Миокард жёсткий, хрупкий. Алексей надавил пальцем, и кусочек сердечной мышцы откололся с сухим треском — как лёд, а не как плоть.