Точка замерзания

Он исчез на четвёртый день после того, как началась болезнь.

Сначала его походка изменилась. Она слышала это — шаг стал неровным, левая лапа припадала, правая загребала землю. Потом его запах начал меняться. К знакомым ноткам хвои и железа примешалось что-то новое — сладковатое, химическое, холодное. Так пахли потом все, кто заболел. Она уже знала этот запах. Стая таяла.

В последнюю ночь он долго лежал рядом с ней, положив голову ей на бок. Её живот уже был тяжёлым — щенки толкались внутри, и она чувствовала каждое движение. Он вздохнул — глубоко, с усилием, будто воздух в лёгких сгущался. А потом встал и ушёл.

Она слышала его шаги — удаляющиеся, неровные, ломающие сухие ветки. Она не пошла за ним. Не могла. Её тело готовилось к родам, каждый мускул был натянут, как тетива. Она только слушала, как шаги становятся тише, тише, пока не растворились в шуме ветра. Она знала: он не вернётся.

Болезнь пришла к ней не сразу. Может быть, вирус ждал. Может быть, он выбирал момент.

Когда холод начался, она подумала, что это просто ночь. Но холод шёл не снаружи — он поднимался изнутри, от живота к груди, от груди к лапам. Она дрожала, прижимаясь к земле, но земля не грела.

Вкус изменился. Вода из ручья, которую она пила каждый день, вдруг стала горькой и пустой — будто пила не воду, а холодный воздух. Есть не хотелось совсем. Запах добычи, который раньше заставлял её мышцы напрягаться, а ноздри раздуваться, теперь ничего не вызывал. Только усталость.

Глаза заболели первыми. Сначала — зуд, словно в них попал песок. Потом — пелена. Не темнота, а мутная белизна, как густой туман над болотом. Она моргала, трясла головой, тёрлась мордой о лапы, но белизна только сгущалась. Через день она перестала видеть совсем.

Слух, напротив, стал острее. Она слышала, как мыши скребутся под корнями деревьев за сотню шагов от логова, как ветер перебирает каждую хвоинку на старой ели, как её собственное сердце гонит вязкую, густую кровь. Мир стал звуком. И запахом — запах тоже усилился.

Она не знала цифр, не знала, что такое температура. Но тело знало. Что-то внутри отсчитывало невидимую черту — и когда её собственное тепло сравнялось с этой чертой, вирус начал свою работу.

Она чуяла всё: гниль под слоем мха, холодную воду в глубокой норе, собственный страх — кислый и острый.

Но страшнее всего были изменения внутри. Щенки. Она чувствовала, как вирус трогает их. Не так, как трогал её — мягче, осторожнее. Он словно пробовал их на вкус, решая, что оставить, а что забрать.

Роды начались на рассвете — она не видела солнца, но чувствовала его слабое тепло на морде.

Трое. Первый вышел легко, почти без боли. Она вылизала его, почувствовала языком мокрую шерсть, слабый, прерывистый писк. Тёплый. Живой.

Второй пошёл тяжелее — она выгибала спину, скулила, рыла когтями землю. Он родился слабым и тихим. Она успела лишь лизнуть его, придвинуть к животу, как его сердце замерло. Она не сразу поняла. Толкала носом, переворачивала, лизала снова — но запах уже изменился. Холод. Сладковатый, химический холод, как у всех, кого забрала болезнь.

Третий погиб ещё до того, как полностью вышел.

Она лежала в норе под старым выворотнем, свернувшись вокруг единственного живого щенка, и смотрела в темноту. Точнее, не смотрела — слушала. Его сердце билось часто и неровно, но билось. Он пищал — требовательно, почти сердито. Он хотел есть.

Молока не было.

Она чувствовала это — пустоту в своём теле. Вирус высосал силы, а еды не было уже много дней. Охотиться она не могла. Слепая, истощённая, без стаи, без волка, который приносил добычу. Она слизывала росу с травы у входа в нору и давала щенку воду — только воду. Он сосал её пустые соски, захлёбываясь и давясь собственной слюной, и снова пищал.

Она знала: он умрёт. Умрёт завтра. Или послезавтра. Умрёт, как умерли его братья и сёстры, унося с собой последний запах волка, последний запах стаи, последний запах жизни.

И тогда она услышала звук.

Раньше этот звук означал смертельную опасность. Низкий, рокочущий гул мотора. За ним всегда следовали другие звуки: хлопанье дверей, тяжёлые шаги, человеческие голоса — резкие, гортанные, пахнущие угрозой. Волки уходили от этого звука. Стая сворачивалась, меняла маршрут, пряталась в чаще, пока железное чудовище не уползало туда, откуда пришло.

Но сейчас звук был другим. Одиночным. Он не приближался и не удалялся. Он урчал ровно, спокойно, словно большой зверь, который нашёл себе место и лёг.

И вместе со звуком пришёл запах.

Человек. Но не такой, каких она помнила. Пропал запах агрессии, запах оружия, запах страха перед лесом. Вместо них — горе. Солёное, густое, смешанное с дымом и водкой. Этот человек не охотился. Он стоял на месте и что-то делал — долго, размеренно.

От него пахло жизнью. Горячей, которую вирус не смог отнять.

Иногда он говорил. Голос был низкий, прерывистый. Он говорил не с другими людьми — она чуяла: вокруг больше никого не было. Он говорил с кем-то, кого уже нет.

Она лежала в кустах у края кладбища и слушала. Человек копал землю. Человек опускал что-то тяжёлое в яму. Человек засыпал яму обратно. Запах свежей земли смешивался с запахом старого дерева — гроб, поняла она, хотя не знала этого слова.

Потом человек затих. Звон стекла. Запах водки — резкий, отдающий горечью. И ещё один запах, от которого её пустой желудок сжался в спазме: хлеб.

Человек поминал мёртвых, пока она, переболевшая волчица, слепая и истощённая, дрожала в кустах. Её последний живой щенок спал в норе, свёрнувшись в клубок, и ждал молока, которого не было.

Она поняла: это её последний шанс.

Она вышла из кустов.

Лапы почти не держали. Земля качалась, хотя она шла медленно, выцеливая каждый шаг по звуку и запаху. Левая передняя лапа припадала — последствие вируса, навсегда изменившее походку. Голова была поднята, ноздри ходили ходуном, ловя потоки воздуха. Уши стояли торчком, поворачиваясь, как два отдельных существа.

Человек замер. Она услышала, как изменился ритм его сердца — оно забилось чаще, но ровно, без паники.

Она шла.

Пятнадцать шагов. Десять. Она остановилась ровно на том расстоянии, где запах страха мог перейти в запах угрозы. Она не хотела пугать его. Она не могла пугать — у неё не было сил даже на рык. Она просто стояла, слегка покачиваясь, и ждала.

Человек что-то сказал. Она не поняла слов, но интонация была не гневной, не испуганной. Вопросительной. Удивлённой. Он говорил с ней так же, как недавно говорил с мёртвыми — спокойно, почти ласково.

Она сделала ещё один шаг.

Он не отступил.

Она чуяла его целиком.

Основной запах — мужской, землистый, с нотками табака и давнего пота. Под ним — остатки горя, уже не такие острые, приглушённые усталостью. И под всем этим — жизнь, горячая, ритмичная, бьющаяся в такт сердцу.

Она не хотела нападать. Она хотела показать. Показать, что она — мать, что у неё есть щенок, что она готова на всё. Она отступила на полшага, повернула голову в сторону леса, потом снова к человеку. Повторила. Раз. Другой. Она звала его — так, как звала бы волка. Иди за мной. Смотри. Помоги.

Человек не двигался.

Она стояла напротив него — истощённая, слепая, переболевшая, но живая. Его запах смешивался с запахом свежей земли, водки, хлеба и дыма. Он стоял и смотрел — она чуяла его взгляд, направленный на неё, изучающий.

Между ними было десять шагов холодного воздуха.

Два существа, потерявшие всё. Два одиночества, встретившиеся на краю кладбища, где земля только что приняла последнюю жертву старого мира. Внизу, под выворотнем в глубине леса, спал её последний щенок.

Пойдёт ли человек за ней?

Она стояла и слушала его дыхание, его сердце, его молчание. Она сделала всё, что могла.

Они не знали, чем закончится их встреча.

Глава 9. Белый саван

День 1. 15 августа 2029 года. Екатеринбург.

Алексей не спал.

Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати, и смотрел на два лица. Собственная спальня стала склепом — но не страшным, не холодным, а просто окончательным. Как точка в конце предложения, которое ты писал всю жизнь и которое оборвалось на полуслове.

Он сам перенёс их сюда. Сначала Зою — маленькую, лёгкую, как сухая ветка. Потом Ирину — тяжелее, но он справился, он вообще теперь со всем справлялся, потому что выбора не было. Он уложил их на кровать, где они когда-то спали по выходным: Зоя в середине, Ирина с краю, он рядом на раскладушке. Теперь раскладушка пуста, а он сидит и смотрит. И думает.

Учёный в нём — беспощадный, трезвый, привыкший называть вещи своими именами — произносил внутри ровным голосом: «Передо мной биологические объекты. Жизнедеятельность прекратилась. Дальше — разложение, замедленное, но неизбежное. Никакой души нет. Есть только электрические импульсы, которые больше не бегут по нейронам».

Но душа — или то, что он называл душой за неимением лучшего научного термина, — не слушала. Душа смотрела на восковое лицо дочери, на спокойное, побелевшее лицо жены и кричала. Беззвучно, но так громко, что этот крик заполнял всю квартиру, весь город, весь этот чёртов ледяной август.

Он держал их за руки по очереди. Поправлял одеяло. Разговаривал — тихо, бессвязно, иногда просто называя по имени.

— Зоя, помнишь, как ты хотела собаку? Мы с мамой спорили, а ты нарисовала щенка и повесила на холодильник. Я обещал подумать. Серьёзно обещал, я уже даже адрес питомника нашёл. Прости, что не успел.

Тишина. Он перевёл взгляд на жену.

— Ира, ты говорила, что я слишком много работаю. Ты была права. Совершенно права. Я столько пропустил. Я думал, у нас ещё куча времени, что мы успеем наверстать, съездить куда-нибудь, просто посидеть на кухне и поговорить. А теперь

Он замолчал. Слёзы кончились ещё вчера, когда упал и треснул термометр. Теперь была только сухая, выжженная пустота.

К утру, когда серый свет заполз в окно — седьмой этаж, панорамный вид на мёртвый город, — Алексей принял решение.

Он смотрел на лица девочек. Вирус изменил правила разложения: тела не гнили, не вздувались, не издавали запаха, только белели изнутри, будто покрывались тонким слоем инея. Они выглядели так, словно просто спали. Красивые. Самые красивые. Его девочки.

Но оставить их так — на кровати, в пустой квартире, в мёртвом городе — нет. Нет. Они не заслужили этого. Они заслужили покой. Настоящий, окончательный, в земле — или хотя бы подальше от этого мира, который их предал.

Алексей не был набожным. Он верил в данные, в белки, в РНК, в мутации. В храм последний раз заходил, кажется, на Пасху вместе с Ирининой мамой, да и то стоял там, переминаясь с ноги на ногу, и думал о чём-то своём. Но сейчас, глядя на лица любимых, он вдруг поймал себя на мысли: «А что, если они сейчас где-то? Сверху? Видят меня? Ждут, что я сделаю всё правильно?»

Он не знал, существует ли это «где-то». Не мог доказать и не мог опровергнуть. Но на всякий случай — самый важный случай в его жизни — он решил: он сделает всё как надо. По-человечески. Так, чтобы если они и правда смотрят — им не было стыдно за него.

— Я вас не брошу, — сказал он вслух и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. — Я вас похороню. Только я не знаю, как. Но придумаю. Вы же меня знаете: я всегда придумываю.

Он поднялся со стула — спина затекла, ноги онемели, — и пошёл на кухню думать.

Итак. Похороны.

Он сел на табуретку, достал из ящика старый блокнот и ручку (привычка фиксировать, учёный до мозга костей) и начал записывать. Список проблем — сухой, чёткий, как план эксперимента.

Проблема первая: инструмент. Лопаты нет. Лома нет. В городской квартире, где самый тяжёлый инструмент — молоток и набор отвёрток, копать землю нечем. Балконный ящик: молоток, три отвёртки, плоскогубцы, моток изоленты. Этого хватит, чтобы починить розетку, но не вырыть могилу.

Проблема вторая: транспорт. Машины нет. Он никогда не водил — в Екатеринбурге было метро, такси, а в экспедиции его возили коллеги. Теперь метро стоит, такси исчезло.

Проблема третья: гроб. Его не из чего сделать. Разбирать шкаф? Получится груда досок, а не гроб. Он не плотник. И инструментов для этого нет.

Алексей отложил ручку, потёр лицо ладонями. Глаза щипало от усталости, но голова работала — медленно, со скрипом, но работала. Он вспомнил вдруг, как когда-то читал про древние погребальные обряды. Римляне хоронили в саванах. Египтяне — в пеленах. Первые христиане — в простынях, пропитанных благовониями.

Простыня.

Чистая, белая, новая. Ирина меняла постельное бельё каждую субботу, и в шкафу всегда лежал запас. Он встал, открыл дверцу, тронул стопку. Верхняя простыня — та самая, с вышивкой, которую Ирина купила на ярмарке. «Смотри, Лёша, ручная работа». Он тогда не оценил. Сейчас оценил.

— Девочки, я вас заверну, — сказал он вслух. — Как ну, как раньше хоронили. Без гроба. В простыню. Чистую, красивую. Вы же любили красивое. Я вас красиво заверну.

Вода была запасена в ванне и тазах — когда перебои только начались, Алексей, ещё не зная масштаба бедствия, набрал во все ёмкости. Сейчас он грел её на примусе — маленькой походной газовой горелке, которую купил три года назад для экспедиции на плато Путорана. Она работала от баллончика, и баллончика хватало надолго. Примус тихо шумел, и этот звук был почти уютным — звук жизни, звук работы, звук того, что хоть что-то ещё можно сделать.

Он нагрел два таза воды. Нашёл чистое махровое полотенце Ирины — то, которым она вытирала голову после душа.

Зоя была первой.

Он откинул одеяло, взял полотенце, обмакнул в тёплую воду и начал обмывать её лицо. Двигался бережно, как во время купания, когда она была младенцем — хотя тогда он почти не участвовал, всё больше пропадал в лаборатории.

— Зоя, ты всегда брызгалась в ванной. Вся ванна была в пене, помнишь? А Ира ругалась, что после тебя всё в воде. А ты смеялась и брызгалась ещё сильнее.

Он вытер её насухо. Достал из шкафа розовое платье с единорогом — она упросила купить на день рождения, и с тех пор надевала его каждый раз, когда хотела быть «самой красивой девочкой на свете». Так и говорила: «Папа, я сегодня самая красивая девочка на свете?» — «Самая. Без вариантов». — «А мама?» — «Мама — самая красивая женщина. А ты — девочка. У вас разные номинации».

Он одевал её медленно, стараясь не задеть лицо. Единорог на платье смотрел в потолок.

Потом — Ирина.

Он грел воду заново, потому что первая остыла, и ему казалось важным, чтобы вода была тёплой. Как будто она могла почувствовать холод. Он знал, что не могла. Но всё равно грел.

— Ира, а ты мыла голову тем шампунем с лавандой. Я его запах до сих пор помню. Он ещё в ванной стоит. Я потом заходил, нюхал — и как будто ты рядом.

Он вытирал её лицо, её руки, её плечи — те самые, которые обнимали его по вечерам, когда он возвращался с работы. Он выбрал для неё тёмно-синее платье — то, в котором она ходила на их последний совместный выход в театр. Сто лет назад. В прошлой жизни.

— Помнишь «Трёх сестёр»? Ты тогда сказала: «Лёша, это очень грустная пьеса». А я ответил: «Зато мы вместе». Ты засмеялась. Ты всегда смеялась над моими банальностями. И от этого они становились не банальными.

Он надевал платье, путаясь в застёжках, и вдруг вспомнил, как она крутилась перед зеркалом: «Лёша, ну как? Не слишком нарядно?» — «Ты самая красивая, Ир». — «Ты всем так говоришь?» — «Только тебе».

Он застегнул молнию. Поправил волосы. Сложил ей руки на груди.

Потом расстелил на кровати две простыни. Одну — ту самую, с вышивкой, — для Ирины. Другую, тоже чистую и свежую, из того же шкафа, — для Зои. Завернул аккуратно, каждую отдельно, как заворачивают хрупкие артефакты в экспедициях. Оставил открытыми только лица.

Он коснулся лба Ирины — холодного, как мрамор. 36,6. Когда-то это была норма. Теперь — память о тепле, которое ушло. Цифра, которую он, учёный, считал эталоном, стала эпитафией для всей его семьи.

Они лежали, как две фарфоровые куклы в белых коконах, и Алексей отступил на шаг, оценивая работу.

— Красивые, — сказал он. — Самые красивые. Я же говорил.

Он вернулся на кухню с мыслью, что его качает.

Прислонился к стене, переждал головокружение. В организме было пусто — ни еды, ни сна, только бесконечный адреналин, который наконец-то начал отпускать. Тело требовало топлива. Учёный в нём подсчитал: последний раз он ел, кажется, позавчера утром. Или даже раньше.

Примус всё ещё стоял на столе. Алексей зажёг его снова — щелчок пьезоподжига, ровное голубое пламя. Поставил кастрюльку с водой. Пока вода грелась, он смотрел на огонь и думал.

«Зоя, ты любила лапшу быстрого приготовления. Мама ругалась, что это вредно, а ты всё равно просила. Сегодня у меня как раз такая».

Вода закипела. Он заварил чай в большой кружке — чёрный, без сахара, — а в кастрюльку засыпал лапшу из пакета. Приправы не добавлял — не хотелось. Просто разварил макароны, выловил их ложкой и съел прямо из кастрюли. Без аппетита, механически, как заправляют машину бензином. Глюкоза. Углеводы. Энергия для мышц. Телу нужно топливо, иначе оно отключится, а отключаться нельзя — девочки ждут.

Чай был горячим и почти безвкусным. Но он согревал.

— Вот и пообедали, — сказал он в пустоту. — Скромно, но с душой.

Обедая, он размышлял вслух — теперь уже спокойнее, методичнее, как на лабораторной планёрке.

— Лифт не работает — значит, пешком по лестнице. Вы лёгкие, я донесу. Но куда?

Он перебирал варианты.

Кладбище. Самое правильное место. Но городское кладбище на окраине, в другой стороне города. Пешком — несколько часов, а у него на руках две мёртвые девочки. Нет. Не дойти.

Двор. Близко, семь этажей вниз — и вот она, земля. Газон есть, но кругом бетон, асфальт, под землёй коммуникации. И главное — это неправильно. Закопать у подъезда, как будто они нет. Неправильно.

Он поднял глаза к окну и увидел парк.

Он был прямо за дорогой — небольшой, вытянутый в овал, на двенадцать-пятнадцать лавочек. Вечерами, когда Зоя ещё была здорова, они втроём выходили туда перед сном: несколько кругов по дорожкам, мороженое из киоска, Зоя на качелях. Ирина брала его под руку и молчала — просто дышала воздухом. Он тогда думал о работе, о графиках, о дедлайнах. А сейчас вспомнил: там деревья. Высокие, старые липы. Земля под ними мягкая, не тронутая асфальтом.

Парк был виден из окна. Он смотрел на него сейчас — серый, пустой, заросший, — и понимал: это идеальное место. Близко. Красиво. Их место.

— Парк, — сказал он вслух. — Девочки, я вас там похороню. Там деревья. Я вас под деревьями положу. Помните, как мы ели мороженое? И Зоя ещё уронила своё на асфальт и чуть не плакала, а я купил новое.

Он замолчал, глядя в окно. Парк стоял серый и тихий, но в голове Алексея он был другим — солнечным, зелёным, со смехом и качелями.

Значит, нужна лопата. Или хотя бы ломик. Молоток есть, но им много не накопаешь. Нужен хозяйственный магазин — ближайший в двух кварталах, он помнил его, проходил мимо сотни раз. Там наверняка найдётся что-то подходящее, да и другие мелочи, которые могут пригодиться.

Он понесёт их сам. На руках — одну за другой. Спускать с балкона на верёвках было бы кощунством, да и не умеет он вязать узлы, способные выдержать такой груз. Значит — пешком по лестнице. Сначала Зою — она легче. Потом Ирину. Семь этажей вниз, через двор, через дорогу, в парк. Там похоронить. А пока — найти инструмент.

Он встал из-за стола, ополоснул кружку и кастрюлю остатками воды, поставил на место. Подошёл к окну, отодвинул занавеску.

Город внизу стоял мёртвый. Ни одной машины. Ни одного человека. Светофоры не горели. Только ветер гонял мусор по двору: обрывки пакетов, старые газеты, чей-то забытый шарф. Трава на газонах уже пошла в рост — некому косить. Кусты сирени у подъезда одичали, разлохматились. Природа брала своё быстро, безжалостно, без оглядки на бывших хозяев планеты.

— Там пусто, — сказал он девочкам. — Но это ничего не значит. Как учёный, я знаю: вирус мог изменить поведение животных. Мыши, вороны, собаки, крысы — они могли переболеть и мутировать. И люди — те, кто выжил, — могли измениться. Стать опасными. Расслабляться нельзя.

Он оделся. Не в костюм — в то, что носил в экспедициях: плотные рабочие штаны, свитер, ветровка. Кроссовки — тихие, удобные, разношенные. Большой рюкзак, с которым он объездил пол-России: он вдруг вспомнил, как ставил его на ленту в аэропортах, как закидывал в багажник вездехода, как он пах костром и сосновой смолой. В нём лежали образцы, пробирки, полевые дневники. Теперь там будет другое.

В рюкзак он положил: молоток, большую отвёртку (единственное, что нашлось на балконе), нож, фонарик, перчатки, бутылку воды, аптечку. Список проверил — ничего не забыл.

Он вышел на балкон, глянул вниз. Седьмой этаж. Земля далеко, но не слишком. Он представил, как будет идти по лестнице с телом на руках, и почувствовал, как напряглись мышцы — тело заранее готовилось к нагрузке.

Вернулся в комнату, подошёл к кровати. Поцеловал Зою в лоб — холодный, как мрамор. Поцеловал Ирину.

— Я скоро. Я за инструментом. И вернусь. Я вас не брошу.

Он подошёл к двери. Щёлкнул замком. Открыл.

За дверью — коридор. Пустой. Тёмный. Пахнет той самой химией — сладковатой, холодной, RCV-1. Лампочки на потолке не горят, только пыльное окно в конце коридора пропускает серый, безжизненный свет.

Алексей постоял на пороге, привыкая. Потом перешагнул.

И дверь за ним закрылась.

Глава 10. Слепая

День 1. 15 августа 2029 года. Екатеринбург.

Алексей спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом подъезде. Фонарик он пока не доставал — свет из пыльных окон на площадках ещё позволял различать ступени, перила, двери квартир. Двери были закрыты. Почти все.

Он думал о том, что вирус, при всей своей стремительности, не был мгновенным. Люди успевали добраться домой. Успевали почувствовать первые симптомы — озноб, жажду, ломоту, — и лечь в постель, надеясь, что это обычная простуда. Успевали прожить ещё день, два, три. А потом умирали — не на улице, не в офисах, а в собственных квартирах, под одеялами, в окружении привычных вещей. Поэтому город не был усеян трупами. Он был усеян тишиной.

На площадке между четвёртым и третьим этажами он остановился. Дверь в тридцать вторую квартиру была приоткрыта. Из щели тянуло тем самым запахом — сладковатым, химическим, холодным. Алексей постоял, прислушался. Тишина. Он не стал заглядывать. Просто пошёл дальше.

Первый этаж. Подъездная дверь была приоткрыта — без электричества домофон не работал, и замок давно разомкнулся. Он толкнул её плечом и вышел во двор.

Свет серого августовского дня ударил по глазам. Алексей зажмурился, привыкая. Когда он открыл глаза, первое, что он увидел, — небо. Ровное, белёсое, без единого просвета. Солнце где-то там, за облаками, но света давало ровно столько, чтобы не наступить в лужу.

Двор изменился. Он знал этот двор много лет, каждый куст, каждую скамейку, каждую трещину в асфальте. Но теперь всё выглядело иначе. Трава на газонах пошла в рост — не подстриженная, не примятая, она поднималась вольно и дико, как на давно заброшенном пустыре. Кусты сирени разлохматились, выпустили длинные, тонкие ветки, тянущиеся к земле. Мусор, который раньше мел дворник, теперь лежал где попало: обрывки пакетов, старые газеты, чей-то шарф, прилипший к асфальту. На детской площадке сиротливо стояли качели — и одна цепь была оборвана, сиденье валялось в траве.

Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни гула машин. Только ветер.

Алексей почему-то начал ступать тише. Он не планировал этого — тело само перешло на осторожный, вкрадчивый шаг. Как будто громкий звук мог разбудить кого-то. Или что-то.

Дорогу до хозяйственного магазина он знал наизусть. Два квартала налево, мимо остановки, мимо ржавого ларька с надписью «Овощи», мимо парикмахерской с выбитой витриной. Он шёл и разговаривал сам с собой — не вслух, мысленно, но так отчётливо, будто слышал собственный голос.

«Ты учёный, Алексей. Ты знаешь, что вирус изменил не только людей. Ты сам записывал в дневнике: птицы падали с неба, мыши мутировали, собаки слепли. Ты знаешь, что город не пуст. Он просто притворяется. И ты должен быть готов».

К чему готов? Он не знал. Но отвёртка, зажатая в правой руке, немного успокаивала.

Магазин показался из-за угла — небольшое одноэтажное здание с вывеской «Хозяйственный. Всё для ремонта и дачи». Витрина была цела. Дверь закрыта. Алексей подёргал ручку — не поддаётся. Это было хорошо. Если бы дверь была распахнута или выбита, это означало бы, что внутри кто-то уже побывал — и, возможно, до сих пор там.