Точка замерзания

Он достал отвёртку, вставил в щель между дверью и косяком, надавил. Отвёртка соскользнула, царапнув по металлу. Он выругался шёпотом, поправил хват и попробовал снова. Язычок замка не поддавался — Алексей нажимал не под тем углом, не с той силой, и руки, непривычные к такой работе, действовали неуклюже. Он остановился, перевёл дыхание, заставил себя думать, а не дёргать. Вспомнил устройство замка — не бог весть какая наука, обычный ригельный механизм. Поддел под другим углом, вложил вес тела. Что-то хрустнуло, замок щёлкнул. Дверь подалась наружу.

Внутри было темно и сыро. Запах пыли и химии — не той, вирусной, а обычной, магазинной: краска, растворители, пластик. Алексей замер на пороге, прислушался. Тишина. Гробовая. Но он всё равно был напряжён. Дело было не только в опасности — дело было в том, что он никогда в жизни не вскрывал замки, не рыскал по чужим магазинам в поисках инструментов. Это было непривычно. Это было не его.

Он расстегнул рюкзак, достал фонарь. В левую руку взял фонарь, в правую — отвёртку. Так было спокойнее.

Луч фонаря выхватил из темноты первый стеллаж: вёдра, тазы, пластиковые ящики. Алексей медленно пошёл вдоль стеллажа, читая ценники, и в конце остановился. Лопаты. Выставленные в ряд, разных размеров и видов — штыковые, совковые, снеговые, с черенками и без. Он выбрал две: обычную штыковую, с длинным прямым черенком, и похожую на неё, но поменьше, с короткой рукояткой — сапёрную, что ли. Этих двух хватит.

Руки оказались заняты, и это было неудобно. Он решил вынести лопаты на улицу, оставить у входа и вернуться за тем, что ещё могло пригодиться.

На крыльце он аккуратно прислонил лопаты к стене, проверил, что они не упадут, и снова вошёл внутрь.

Второй ряд: гвозди, саморезы, шурупы, болты, гайки. Ничего нужного. Он прошёл до конца и заметил на полке несколько рулонов скотча. Скотч — полезно. Закинул в рюкзак три штуки. Рюкзак приятно потяжелел.

Магазин был небольшим. До противоположной стены оставалось ещё три ряда стеллажей. Значит, где-то там лежало всё необходимое: верёвки, топоры, полиэтилен. Он закинул рюкзак на плечо и свернул в третий ряд.

И замер.

Звук. Едва уловимый шорох.

Алексей застыл на месте. Сердце ударило так громко, что, казалось, его слышно на весь магазин. Он медленно перевёл дыхание. «Показалось. Ты в пустом магазине. Кому здесь быть?»

Но он не двинулся.

Потому что знал: в новом мире «пусто» не значит «безопасно».

Он медленно поднял фонарь и направил луч вдоль прохода. Свет полз по полу, по стеллажам, по коробкам с инструментами — метр за метром. И в конце прохода, у самой дальней стены, луч упёрся в нечто.

Крыса.

Сначала он не поверил. Крыса — но какого размера? С крупную кошку. С упитанного кота. Её тело занимало почти половину прохода. Шерсть тусклая, свалявшаяся, местами вылезшая, открывающая серую, бугристую кожу. Задние лапы — мощные, жилистые, с длинными когтями. Передние — короче, но не менее крепкие.

Но самое страшное было — морда. Вытянутая, оскаленная, с двумя рядами жёлтых зубов. Резцы — непропорционально длинные, острые, торчащие даже сквозь сомкнутые челюсти. Глаза — мутные, белёсые, затянутые той самой плёнкой.

Слепая.

Луч фонаря бил ей прямо в морду, и она не моргала, не щурилась, не отворачивалась. Просто не видела. Но при этом — чуяла. Её нос ходил ходуном, втягивая воздух. Уши, хоть и рваные, стояли торчком и поворачивались, как локаторы, ловя каждый шорох.

Алексей не дышал.

Она знала, что он здесь. Знала с того самого момента, как он вошёл в магазин. Знала и, наверное, уже давно слушала его шаги, его дыхание, его сердцебиение. Просто ждала. Оценивала. Кто он? Охотник или жертва? Опасность или добыча?

И, кажется, она приняла решение.

Крыса оскалилась сильнее. Челюсти приоткрылись, обнажая длинные, влажные от слюны резцы. Она подалась вперёд — не бросилась, а именно подалась, пробуя расстояние, разогревая мышцы. Её нос втягивал запах человека, её уши ловили ритм его сердца — учащённый, панический.

Алексей понял, что она сейчас бросится. Не через секунду — через долю секунды. Выход всего в пяти метрах позади, но она быстрее. Она хищник. Он — добыча.

Рука среагировала раньше, чем мозг. Он смахнул с полки всё, что попалось под руку — коробки с саморезами, пакеты с гвоздями, какие-то металлические скобы. Всё это с грохотом полетело в сторону крысы. И в ту же секунду, не глядя, не проверяя, попал ли он, Алексей развернулся и бросился к выходу.

За спиной раздался визг — не крысиный писк, а низкий, утробный, яростный звук, от которого кровь застыла в жилах. Он слышал, как когти заскрежетали по бетонному полу, как что-то с металлическим звоном покатилось в сторону — возможно, та самая коробка с саморезами.

Краем глаза, обернувшись на бегу, Алексей увидел: крыса на полном ходу влетела в груду железа, которую он сбросил. Молоток, стамеска, упаковка гаечных ключей — всё это посыпалось ей под лапы. Она запнулась, сбилась с шага, врезалась боком в стеллаж. Секунда замешательства. Одна. Может быть, полторы.

Этого хватило.

Алексей вылетел наружу, захлопнул дверь и судорожно огляделся в поисках того, чем можно её заблокировать. Руки тряслись. Взгляд упал на лопаты.

Черенок. Длинный, деревянный.

Он схватил штыковую лопату, просунул черенок сквозь ручки двери. Черенок лёг плотно, надёжно. Дверь не шелохнулась. Изнутри не донеслось ни звука — крыса не бросилась в погоню. То ли груда железа, которую он сбросил, всё ещё удерживала её, то ли она решила не рисковать. Алексей не стал проверять.

Он отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Сердце колотилось где-то в горле. Он направил фонарь на дверь и смотрел, не шевелясь. Темнота за порогом молчала.

Он не знал, сколько простоял так — минуту, две, пять. Потом медленно, не сводя глаз с двери, наклонился и подобрал вторую лопату — ту, что поменьше. Так спокойнее.

Он собрал свои вещи: вторую лопату, фонарь, отвёртку. Всё, что успел найти в магазине, сложил в рюкзак. Огляделся. У остановки, метрах в двадцати, стояла деревянная скамейка. Алексей достал молоток — тот самый, из балконного ящика, — подошёл, примерился и несколькими ударами выломал одну доску. Вернулся к двери, аккуратно вытащил черенок и вставил доску на его место. Доска легла плотно, надёжно. Теперь можно было не бояться, что дверь распахнётся.

Он забрал штыковую лопату — теперь уже свою, — взял её в руки, как оружие. Черенок был длинным и прочным. Если кто-то выскочит — он будет готов.

Домой. Быстро. Не бежать — бег привлекает внимание. Идти быстро, но плавно, оглядываясь на каждом перекрёстке.

Теперь он знал наверняка: мир не пуст. Мир не безопасен. Ещё утром он лишь отдалённо представлял, что может угрожать ему в мёртвом городе, — так, смутные догадки учёного. Теперь он понял: каждый выход из квартиры может стать последним.

Каждый поход за едой, за водой, за инструментом — это не мародёрство, не право хозяина мёртвого мира. Это охота. Где он — не хозяин. Он — участник.

Он выжил благодаря антифризному белку матери. Та крыса выжила благодаря мутации. А миллионы других — не выжили. Их тела просто пересекли невидимую черту, за которой собственное тепло переставало быть защитой и становилось смертным приговором.

Идя по улице, он заметил у обочины открытую дверцу машины и рядом, на асфальте, — пакет. Обычный полиэтиленовый пакет с логотипом сетевого супермаркета. Он подошёл, наклонился. В пакете лежали две бутылки вина и фрукты. Фрукты уже давно испортились — виноград скукожился, яблоко покрылось коричневыми пятнами, апельсин пустил сок и прилип к пакету. Но вино — красное, в тяжёлых стеклянных бутылках — было цело.

У кого-то должен был быть праздник. Свидание, день рождения, просто хороший вечер. Кто-то купил вино и фрукты, нёс их и, может быть, радовался. А потом что-то случилось. Может, заболел тот, кто нёс, — и бросил пакет прямо на асфальт. А может, заболел тот, кому всё это предназначалось, и тогда подарок просто стал не нужен. Этого уже никто не узнает. Теперь это не важно.

Алексей выбросил испорченные фрукты в урну и вытер бутылки вина о траву. Вино он положил в рюкзак. Зачем? Он не знал. Может, выпить. Может, для поминок. Девочки заслужили, чтобы их проводили по-человечески.

Его начало трясти. Руки дрожали, ноги слабели. Он знал, что это такое — адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и липкий, холодный страх. Он прибавил шагу. Подъезд. Дверь. Седьмой этаж — без лифта, пешком. Ноги гудели, но он поднялся, не останавливаясь. Ключ в замок. Поворот. Дверь открыта. Коридор. Квартира. Запах дома — слабый, но живой, перебивающий химический привкус.

Он защёлкнул замок, прислонился спиной к двери и выдохнул. Долго, с облегчением, почти со стоном. Открыл рюкзак, достал бутылки с вином. Рюкзак с остальными инструментами поставил в угол. Лопату прислонил к стене.

— Вот я и вернулся, девочки, — сказал он в тишину. — Как и обещал.

Никто не ответил. Но это было не важно. Он сдержал слово. Он вернулся. Завтра он похоронит их. А сегодня — ещё одна ночь вместе. Последняя ночь.

Он прошёл в комнату, посмотрел на два белых кокона на кровати. Потом на бутылки вина, которые всё ещё сжимал в руке.

— Я принёс вино, — тихо сказал он. — Помяну вас завтра. Как полагается.

И впервые за эти дни его голос прозвучал почти спокойно.

Глава 11. Под липами

День 2. 16 августа 2029 года. Екатеринбург.

Алексей проснулся на полу и сразу понял, что проспал.

За окном серело раннее утро — такое же серое и невыразительное, как вчера, как позавчера, как всегда теперь. Он лежал на боку, поджав колени к груди, и несколько секунд просто смотрел на доски пола, на пылинки, застывшие в тусклом свете. Потом медленно поднял голову.

Два белых кокона на кровати. Зоя и Ирина.

И сразу — укол. Острый, горячий, в самую середину груди. Он уснул. Последняя ночь — их последняя ночь дома, их последняя ночь вместе, — а он провалился в беспамятство, как будто выключили рубильник. Он хотел сидеть с ними до рассвета, говорить, держать за руки. А вместо этого — пустота. Несколько украденных часов.

Мозг учёного, проклятый аналитический аппарат, включился мгновенно: «После вчерашнего — стресс, адреналин, физическая нагрузка — сон был неизбежен. Организм взял своё. Ты не виноват. Ты сделал всё, что мог». Но совесть не слушала. Совесть сидела на корточках рядом с этим рассудительным голосом и молча качала головой.

Алексей сел, потёр лицо ладонями. Щетина, опухшие веки, сухость во рту. Он посмотрел на девочек — две фигуры, завёрнутые в простыни, с открытыми лицами — и сказал вслух:

— Простите. Я не хотел. Я так устал, что просто отключился.

Тишина. Он и не ждал ответа. Просто нужно было, чтобы слова прозвучали.

— Я всё сделаю сегодня. Как обещал. Вы уж потерпите ещё немного.

Он поднялся, размял затёкшие плечи. Подошёл к окну, отодвинул занавеску. Парк за дорогой стоял серый и тихий, липы уже начинали желтеть — ранняя осень в этом году пришла слишком рано, или это вирус что-то сдвинул в природе. Алексей смотрел на деревья и думал: вот там. Там будет хорошо. Тихо. Их место.

Он умылся остатками воды из таза, сделал несколько глотков. Есть не хотелось. Достал из угла штыковую лопату, проверил черенок — вчера он держал его как оружие, а сегодня это снова просто инструмент.

— Я скоро, — сказал он девочкам. — Пойду приготовлю место.

И вышел за дверь.

Семь этажей вниз дались легче, чем вчера. Может быть, мышцы привыкли. Может быть, тело понимало: сегодня главная работа ещё впереди, береги силы.

Подъезд встретил его всё той же тишиной и всё тем же запахом — сладковатым, химическим, холодным. Он пересёк двор, миновал качели с оборванной цепью, перешагнул через обрывки пакетов, которые ветер так и не угомонил. Дорога. Парк.

Парк изменился. Не только снаружи — внутри тоже. Алексей шёл по знакомым дорожкам и ловил себя на том, что не узнаёт их. Трава поднялась по пояс, кусты разрослись, ветки лип переплелись над головой, образуя тёмный, влажный свод. Скамейки заросли мхом. Утиный пруд обмелел и затянулся ряской. Ни уток, ни голубей, ни белок. Только тишина. Парк стал лесом. Парк стал могилой. Алексей даже не удивился этому сравнению.

Старая липа стояла в глубине, чуть в стороне от главной аллеи. Под ней когда-то была их скамейка. Они сидели здесь втроём: Ирина с книжкой, Зоя с мороженым, он сам — просто смотрел на них и думал, как ему повезло. Теперь скамейка заросла крапивой.

Он скинул рюкзак, снял куртку. Надел перчатки — те самые, что вчера лежали в рюкзаке. Взял лопату. Первый удар — дёрн. Он аккуратно подрезал пласт за пластом, откладывал в сторону. Пригодится — прикрыть могилу сверху. Второй штык — чернозём, мягкий, податливый. Третий — глина.

Он копал и думал. Вернее, не думал — воспоминания приходили сами.

Зоя на качелях. Он раскачивает её, она визжит от восторга: «Папа, выше! Выше!» Ирина стоит рядом и смеётся: «Лёша, ты её уронишь». — «Не уроню. Я никогда её не уроню».

Лопата вгрызалась в глину. Яма становилась глубже.

Ирина на этой самой скамейке, с книжкой. Он тогда спросил: «Что читаешь?» — «Брэдбери. Вино из одуванчиков». — «Это же летняя книга». — «А сейчас и есть лето, Лёша. Ты вообще в каком времени живёшь?»

Он работал и работал, не позволяя себе остановиться. Яма росла. Уже по колено. Уже по пояс. Уже по грудь. Он копал глубже, чем нужно для двух тел, — просто потому, что не мог остановиться. Потому что работа заглушала всё. Потому что пока ты копаешь, ты ни о чём не думаешь, ты просто копаешь.

Наконец он остановился. Отдышался. Вытер лоб рукавом. Могила была готова — ровная, глубокая, с аккуратными стенками. Он выбрался наверх, сел на край и долго смотрел в темноту.

— Я скоро вернусь, — сказал он в пустоту. — С вами.

И пошёл обратно к дому.

Спуск с Зоей был самым трудным — не физически, нет. Физически он справлялся. Но нести на руках свою мёртвую дочь, завёрнутую в простыню, вниз по тёмной лестнице, этаж за этажом, мимо закрытых дверей, за которыми тоже лежали мёртвые, — это было испытание, к которому его не готовила ни наука, ни жизнь.

Он держал её бережно, двумя руками, прижимая к груди. Она была лёгкой — слишком лёгкой для семилетнего ребёнка, — и холодной. Но он всё равно разговаривал с ней.

— Вот, Зоя, мы идём гулять. Помнишь, как ты любила гулять? Ты всегда просила: «Папа, ещё пять минут! Ну пожалуйста!» А теперь теперь мы погуляем подольше.

Голос дрожал, но он продолжал. Слова были единственным, что держало его на плаву.

Первый этаж. Подъездная дверь приоткрыта. Он вышел во двор, огляделся — пусто. Опустил Зою на траву у подъезда, на самое мягкое место, какое нашёл. Поправил простыню, убрал травинку с её лица.

— Я сейчас. За мамой.

Подъём обратно, на седьмой этаж. Ноги уже гудели, но он заставил себя идти быстро. Ирина ждала. Она была тяжелее Зои — взрослая женщина, — и спуск с ней дался Алексею на пределе сил. Он останавливался на каждой площадке, переводил дыхание, менял хват. Руки дрожали, спина ныла. Но он не выпустил её. Не уронил. Донёс.

Теперь обе лежали на газоне, рядом, под серым небом. Белые коконы на зелёной траве. Он постоял над ними, восстанавливая дыхание.

— Ну вот. Почти пришли.

Он перенёс их через дорогу по очереди. Сначала Зою — положил у самой могилы, на край дёрна. Потом Ирину — рядом. Две белые фигуры под старой липой. Он снова снял куртку, снова взял лопату, но не для того, чтобы копать.

Сначала спустился в яму сам. Затем — Зоя. Он поднял её, бережно опустил вниз и уложил на дно, на левую сторону. Поправил простыню, открыл лицо. Провёл пальцами по холодной щеке.

— Спи, маленькая. Ты самая красивая девочка на свете.

Потом Ирина. Опустил её рядом с дочерью, на правую сторону. Поправил платье под простынёй, убрал волосы с лица. Долго смотрел на них — мать и дочь, рядом, как они когда-то спали по выходным.

— Ты самая красивая женщина, Ир. Я тебе всегда это говорил. И всегда так думал.

Он хотел сказать что-то ещё — важное, прощальное, — но слова застряли в горле. Он просто стоял в могиле и смотрел на них, пока ноги не затекли. Потом выбрался наружу. Взял лопату.

Первый ком земли упал на белый саван с глухим, тяжёлым стуком. Этот звук был страшнее крика. Второй ком. Третий. Он работал механически, как машина, не глядя, не останавливаясь. Глина, чернозём, дёрн — всё пошло обратно, только теперь холмиком.

Когда всё закончилось, он воткнул лопату в землю и выпрямился. Посмотрел на холмик. На липу над ним. На серое небо. И вдруг понял: всё. Прощание окончательно. Он больше никогда их не увидит. Никогда не услышит Зоин смех. Никогда не возьмёт Ирину за руку. Никогда.

Это понимание пришло не из головы — изнутри, из самой глубины, откуда-то из-под рёбер, и разорвало его. Он рухнул на колени прямо в свежую землю и закричал. Страшно, хрипло, без слов — просто звук, который вырывался из груди, как зверь из клетки. Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на глину. Он плакал и кричал одновременно, уткнувшись лицом в ладони, и не мог остановиться. Всё, что он держал в себе эти дни — страх, вину, боль, отчаяние, — всё вышло наружу.

Никто не слышал. Парк молчал. Липа шумела ветвями. Город за дорогой стоял пустой и равнодушный. Он был один — самый одинокий человек на Земле.

Когда крик стих, он долго сидел на коленях, опустошённый, и смотрел на холмик. Сил не осталось. Но внутри, под слоем выжженной пустоты, что-то изменилось. Он выполнил долг. Он сделал всё правильно. Они теперь под липой, в своём парке, и никто их не потревожит.

Алексей поднялся, отряхнул землю с колен. Достал из рюкзака бутылку вина. Открыл. Сделал глоток — терпкое, тёплое.

— За вас, девочки.

Второй глоток.

— За меня. Что теперь со мной будет — не знаю.

Остатки вылил на землю. Красное вино растеклось по глине, впиталось. Он постоял ещё минуту, потом взял лопату, рюкзак и пошёл обратно.

Дорога. Двор. Подъезд. Лестница. Седьмой этаж. Он открыл дверь, вошёл в квартиру и замер. Тишина. Она стояла в комнатах, в коридоре, на кухне — плотная, вязкая, как вода в болоте. Ни дыхания, ни шороха, ни голоса. Только он.

Алексей прислонил лопату к стене, бросил рюкзак на пол. Сел на табуретку в кухне и уставился в окно. За окном был серый августовский день. Парк за дорогой. Липа. Холмик. Он сделал всё, что должен был. Он сдержал слово. И теперь, впервые за эти дни, он не знал, что делать дальше.

В этот самый час, за восемьсот километров к востоку, на маленьком сельском кладбище под Кировом, другой мужчина сидел у свежего холмика, сжимая в руке пустой стакан. На могиле стоял стакан, накрытый ломтем хлеба. Дым от последней сигареты таял в сером небе. Два прощания, две судьбы. Один день — 16 августа.