Точка замерзания

— Я всегда буду помнить вас, — сказал он, когда голос вернулся. — Всегда. Где бы я ни был. Вы — моё всё. Вы — то, ради чего я ещё дышу. И я вернусь. Когда-нибудь. Обещаю. Я вернусь к вам.

Ветер шумел в кроне липы. Ему никто не ответил.

Он простоял ещё некоторое время, глядя на холмики. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. В груди было пусто и тихо, как после грозы. Он развернулся и, уже почти в темноте, побрёл обратно.

Квартира встретила его тишиной. Квартира, что раньше была их очагом любви и нежности, а теперь больше походила на большой гроб с четырьмя стенами. Он сел на кухне, открыл очередную банку пива — первую попавшуюся под руку — и сделал глоток.

Фотография всё ещё стояла на столе. Ирина и Зоя смотрели на него, и он начал говорить с ними. Рассказывал про велосипед, про тачку, про карту, про то, как смешно вилял по дороге, пока не вспомнил, как ездить. Рассказывал про пса, которого убил, и про то, что ему было страшно, но он справился. Рассказывал про «Нановак» и про то, что надеется найти там ответы.

Он говорил и плакал, плакал и говорил. А потом достал из кармана пачку сигарет и закурил — неумело, просто пуская ртом дым, как паровоз. Затянулся, закашлялся, вытер слёзы и затянулся снова.

Весь остаток вечера он пил, курил и разговаривал с фотографией. Рассказывал, как любит их. Как жалеет, что мало говорил об этом при жизни. Как хотел бы всё изменить, повернуть время вспять, оказаться с ними в том солнечном дне под липой и никогда больше не уходить.

Хмель смилостивился над ним лишь за полночь, подарив спасительное забвение. Он уснул прямо за столом, положив голову на руки, а рядом стояла фотография, и два лица смотрели на него с бумаги — с любовью, которая уже никуда не исчезнет.

Глава 29. Инстинкт стаи

День 6–9. 20–23 августа 2029 года. Окрестности Орлова.

Они покинули город на рассвете.

Стая вытекла из промзоны, как единый организм — серый, многолапый, с десятками глаз и носов, жадно втягивающих воздух. Впереди, на острие, двигались разведчики — тощие, вёрткие, с обострённым нюхом и слухом. Лучшим среди них был Белоглазый. Он ничего не видел, но чуял мир так, как не чуял никто. Его нос вёл стаю.

Чуть позади, в центре, шёл Альфа. Он больше не охотился сам — только наблюдал. Его тело, закованное в ороговевшую броню, двигалось плавно и мощно. Пластины вдоль позвоночника тускло блестели в сером утреннем свете. Он был вожаком. Он был мозгом. Он был осью, вокруг которой вращалась стая.

За ним, рассыпавшись полумесяцем, двигались бойцы. Чужак — самый крупный, с грубой тёмной шерстью и одним зрячим глазом, — возглавлял их. Его челюсти, способные перекусить позвоночник косули, были слегка приоткрыты. Он ждал команды. Остальные — Хромой, Серая, Молодой, ещё пять или шесть новых, прибившихся за последние дни, — держали строй.

Стая выросла. Теперь их было пятнадцать.

Они шли через поля, заросшие дикой травой, через перелески, через брошенные деревни. Мир был пуст и тих, но стая знала: это обман. Тишина скрывала добычу. Нужно только найти.

Первая охота случилась ещё до полудня.

Разведчики учуяли мышей — целую колонию, копошащуюся у корней старого дуба. Белоглазый издал короткий, отрывистый звук — сигнал. Стая мгновенно рассредоточилась.

Чужак рванул первым. Его бросок был страшен — мышцы вздулись под шкурой, и он врезался в самую гущу колонии, давя и круша. Мыши брызнули в стороны, но везде натыкались на оскаленные пасти. Хромой перекрыл левый фланг. Серая — правый. Молодой и новички добивали тех, кто пытался уйти.

Это была не охота. Это была бойня.

Альфа наблюдал с пригорка. Он не участвовал. Он чувствовал — не запах крови, не хруст костей, а удовлетворение. Глубокое, холодное. Его стая работала как единый организм. Каждый знал своё место. Каждый выполнял свою роль. И никто — ни один — не был ранен.

Когда всё закончилось, Белоглазый поднёс ему самую крупную мышь — жирную, ещё тёплую. Альфа принял дар и съел. Остальное досталось стае.

Они двинулись дальше.

За следующие дни стая разорила ещё несколько мышиных колоний, задрала стаю ворон, которые слишком ослабли от вируса, чтобы взлететь, и двух зайцев-мутантов с мутными глазами и сладковатым привкусом химии в крови. Всё это было однообразно и привычно. Альфа уже начал забывать, что бывает другая добыча.

Но на третий день они наткнулись на косулю.

Разведчики учуяли её за полкилометра — запах был слабым, но Белоглазый взял след мгновенно. Стая перестроилась в боевой порядок. Чужак выдвинулся вперёд, остальные бойцы развернулись широкой дугой.

Косуля паслась на краю поляны, у кромки леса. Она была молода и быстра. Почуяв стаю, она рванулась прочь — длинные ноги мелькали над травой. Но стая уже знала, что делать.

Чужак бросился наперерез, отрезая путь к лесу. Хромой и Серая зашли с флангов. Белоглазый, ориентируясь только на запах и звук, гнал её прямо на засаду. Косуля металась, меняла направление, но везде натыкалась на оскаленные пасти.

Первым её настиг Чужак. Его челюсти сомкнулись на задней ноге. Косуля рухнула. Секунда — и вся стая была на ней.

Альфа подошёл, когда всё было кончено. Он разорвал горло добычи — ритуальный жест, знак вожака, — и первым припал к крови. Она была сладковатой, с тем самым химическим привкусом. Косуля переболела. Вирус оставил в ней свой след, но не убил.

Он ел. Стая ждала.

Потом был ещё один день — из тех, что стая запоминала надолго.

Белоглазый взял след ещё на рассвете. Запах был необычным — ярким, густым, без единой ноты той сладковатой химии, к которой стая уже привыкла. Такой же, как у пса, с которым он схлестнулся тогда, в начале. Запах жизни, не тронутой вирусом. Он вёл стаю через поле, через овраг, к опушке леса. И там, под кустом орешника, они его подняли.

Заяц.

Маленький, серый, с белым пятном на груди. Его глаза были чистыми и блестящими. Его шерсть лоснилась. Он не хромал, не трясся, не выглядел истощённым.

Он был здоров.

Он не болел.

Заяц рванул с места с такой скоростью, что даже Чужак на мгновение замешкался. Но инстинкт сработал быстрее разума. Белоглазый, не видя, но чуя каждое движение добычи, повёл стаю. Чужак бросился в погоню. Хромой и Серая зашли слева. Молодой — справа.

Заяц петлял, как молния. Он знал эту местность. Он знал каждую кочку, каждую ямку. Но стая была везде. Она сжимала кольцо — неумолимо, методично, без единого шанса на спасение.

Чужак загнал его в тупик у ручья. Заяц замер, прижавшись к земле. Его сердце колотилось так, что Альфа слышал этот стук за двадцать шагов. Запах его страха был острым, пряным — запах жизни, а не болезни.

Чужак сделал последний бросок. Челюсти сомкнулись.

И в этот момент Альфа впервые за долгое время двинулся сам. Он подошёл к Чужаку, и тот, повинуясь безмолвному приказу, разжал пасть и отошёл. Заяц был ещё жив — его бока судорожно вздымались, из прокушенного бока текла кровь.

Альфа наклонился и втянул запах.

Это было… другое. Не сладковатая химия, не холодный привкус смерти. Настоящая кровь. Горячая, солёная, первобытная. Она пахла жизнью — той самой, какой она была до вируса, до катастрофы, до всего.

Он убил зайца одним укусом.

И начал есть.

Мясо было нежным, сочным, без единой ноты той отравы, что пропитала всех переболевших тварей. Каждый кусок отдавал силой. Каждый глоток крови был как глоток власти. Альфа ел, и его тело пело. Он не делился. Он съел зайца целиком — от головы до задних лап, оставив лишь клочья шерсти на земле.

Стая ждала. Никто не рычал. Никто не просил.

Когда он закончил, он поднял голову и посмотрел на них. Пятнадцать пар глаз. Пятнадцать тел, готовых идти за ним куда угодно. Его творение. Его армия.

Они двинулись дальше.

Шли дни. Стая рыскала по полям и перелескам, находя добычу за добычей. Они загнали ещё одного зайца — тоже здорового, но Альфа уже не ел его один. Он позволил стае разделить добычу. Они заслужили.

Стая стала как единый организм. Разведчики — нос и уши. Бойцы — клыки и когти. Загонщики — мышцы, неутомимо гнавшие добычу. Альфа был мозгом. Он думал за всех. Он вёл.

И никто — никто — не мог им противостоять.

Однажды, на закате, разведчики наткнулись на свору одичавших собак — пятерых, крупных, злых, с густой шерстью и голодным блеском в глазах. От них не пахло вирусом. Они были обычными — теми, кто выжил, не заразившись, и теперь боролся за место в новом мире. Свора, спаянная инстинктами, а не мутацией. У них был свой вожак — матёрый кобель с рваным ухом, — и они не собирались уступать.

Альфа выступил вперёд и послал импульс. Сильный. Требовательный: подчинитесь.

Ничего.

Псы даже не вздрогнули. Вожак своры зарычал громче и оскалился, а остальные, повинуясь его примеру, сжали кольцо. Ментальный сигнал Альфы, безотказно работавший на мутировавших, здесь был просто звуком. Пустым. Бессмысленным.

Альфа понял: эти — другие. Они не слышат его. Они не станут частью стаи. Их можно только убить.

Он издал короткий, резкий звук — сигнал к атаке.

Чужак бросился первым. Остальные — за ним. Через минуту всё было кончено. Стая разорвала свору, даже не запыхавшись.

Альфа стоял над растерзанными телами и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее и тяжёлое. Не голод. Не жажда. Это было глубже — в костях, в мышцах, в самом основании черепа. Его стая только что разорвала тех, кто не подчинился. Тех, кто даже не услышал его зов. И это не имело значения. Потому что сила, которой он обладал, не нуждалась в словах. Она говорила сама за себя — клыками, когтями, пятнадцатью глотками, которые дышали в унисон.

Мир сузился до простой истины: есть они. И есть все остальные.

Они загоняли. Они догоняли. Они рвали и съедали. И никто не мог им противостоять.

Однажды ночью, когда стая отдыхала в заброшенном овине на окраине поля, Альфа лежал на возвышении и смотрел на них. Чужак, охраняющий вход. Остальные — серые, рыжие, тёмные — спали, набираясь сил для новой охоты. Белоглазого среди них не было — он ещё не вернулся с разведки, и Альфа ждал.

Их было пятнадцать. Завтра будет больше.

Альфа уже начал проваливаться в дрёму, когда у входа послышалось движение.

Белоглазый вернулся не один. С ним были двое разведчиков — тощих, вёртких, с влажными от росы боками. Они тяжело дышали, но в их позах не было страха. Только возбуждение. Их ноздри раздувались, хвосты ходили ходуном.

Белоглазый подошёл к возвышению и издал короткий, отрывистый звук — сигнал, который Альфа знал. Добыча. Но не обычная.

Альфа поднял голову. Белоглазый стоял перед ним, опустив морду, и от него волнами исходил запах. Не крови. Не страха. Запах информации. Он пах тем, что нашёл.

Альфа втянул воздух глубже, пытаясь прочесть этот запах. Белоглазый был возбуждён сильнее, чем обычно. Его слепые глаза были широко раскрыты, а ноздри раздувались, как перед боем. Он снова издал звук — на этот раз длиннее, настойчивее.

Крупная добыча. Очень крупная. Необычная.

Альфа спустился с настила. Стая зашевелилась — пятнадцать голов повернулись к вожаку. Чужак, лежавший у входа, уже стоял на всех четырёх лапах, готовый к броску. Серая потянулась, разминая мышцы. Хромой перестал зализывать лапу и поднялся.

Белоглазый развернулся и сделал несколько шагов к выходу, потом обернулся и снова издал тот же звук. Зов. Приглашение.

Идите за мной. Я покажу.

Альфа шагнул к выходу. Стая двинулась следом — беззвучно, как серая тень, растекающаяся по лунному полю. Белоглазый уже бежал впереди, припадая к земле, ловя носом невидимый след.

Запах, который вёл Белоглазого, становился всё сильнее. Он был как у переболевших — та самая сладковатая химия, — но такой густой и мощный, словно добыча была размером с целую свору. И к этому запаху примешивалось что-то ещё — знакомое и одновременно чужое. Так пах человек, которого он ел в первую ночь, но здесь этот запах был резче, гуще, смешанный с металлом и бензином. Человек. Огромный. Переболевший. От него веяло силой — или безумием. Стая чуяла это, и возбуждение разведчиков передалось остальным.

На рассвете они вышли к дороге.

Белоглазый остановился на опушке и замер. Его нос ходил ходуном, втягивая воздух. Он повернул голову к Альфе и издал тот же звук — короткий, отрывистый.

Там. За деревьями. У дороги.

Альфа выглянул из-за кустов. Впереди, в сером утреннем свете, темнел силуэт здания. Колонки. Вывеска. Полуприцеп с рваным тентом. Заправка.

И оттуда, из темноты, доносился звук.

Тихий. Сухой. Ритмичный.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Альфа замер. Он не знал этого звука. Он не знал, что это такое. Но инстинкт, древний и безошибочный, сказал ему: там добыча. Крупная. Опасная, возможно, — но добыча. И её хватит, чтобы накормить всю стаю.

Он повернулся к своим. Пятнадцать пар глаз смотрели на него. Пятнадцать тел, готовых идти за ним куда угодно.

Альфа шагнул вперёд.

Глава 30. Право на музыку

Утро. 23 августа 2029 года. Заправка на дороге местного значения.

Они вышли к заправке в серый предрассветный час.

Альфа стоял на опушке и смотрел на здание — приземистое, с облупившейся вывеской, с мёртвыми колонками и полуприцепом, ржавеющим у дороги. Запах, который привёл их сюда, стал густым и плотным, он пропитал всё вокруг — сладковатая химия переболевшего существа, смешанная с металлом и бензином. Добыча была там, внутри. Крупная. Опасная. Живая.

Стая рассредоточилась без команды — пятнадцать тел, движущихся как единый организм. Разведчики ушли в тыл, отрезая пути к бегству. Бойцы выдвинулись вперёд, к главному входу. Загонщики развернулись широкой дугой, охватывая здание с флангов. Альфа наблюдал, как кольцо сжимается — неумолимо, методично, без единой щели. Добыча не уйдёт. Ей некуда бежать.

Входная дверь висела на одной петле, и тёмный проём зиял, как раскрытая пасть. Оттуда тянуло холодом и тем самым запахом — гуще, чем снаружи. Альфа втянул воздух и издал короткий, резкий звук.

Чужак сорвался с места.

Его бросок был стремителен — крупное тело мелькнуло в сером сумраке и исчезло в дверном проёме. Секунда — и следом за ним ринулись Серая и трое новичков, тощих, но злых, жаждущих проявить себя перед вожаком. Их когти зацокали по бетонному полу, и звук этот разнёсся по пустой заправке, многократно отражённый стенами.

Альфа не пошёл за ними. Он стоял и ждал. Стая должна была сделать своё дело.

Он лежал на топчане в подсобке и слушал музыку.

В ушах звучала песня — та самая, которую он включил час назад и которая всё никак не могла закончиться, потому что он поставил её на повтор. Тяжёлые гитарные рифы сменялись хриплым голосом, и этот голос был единственным, что отделяло его от тишины. От той тишины, которая сводила с ума.

Он был сыт. Вечером ему попалась крыса — жирная, переболевшая, с всё тем же сладковатым привкусом. Он съел её и вернулся в подсобку, к плееру. Он не расставался с ним — только на охоте, когда нужно было сосредоточиться, он откладывал его в сторону. Но едва добыча была поймана, едва последний звук агонии затихал в его ушах, он снова вставлял наушники. Музыка стала его миром. Его зрением. Его воздухом.

Однажды плеер смолк. Батарейки сели, и музыка умерла. Слепой испытал то, чего не испытывал даже в самые страшные дни одиночества — панику. Чистую, животную. Он бросился в фойе, где на стеллажах ещё оставались батарейки, и дрожащими пальцами перебрал упаковки, пока не нашёл нужные. Когда он вставил их и плеер ожил, из наушников грянуло:

«Что нас ждёт, море хранит молчанье,Жажда жить сушит сердца до дна,Только жизнь здесь ничего не стоит,Жизнь других, но не твоя!»

Он засмеялся тогда — громко, безумно, и смех его разнёсся по пустой заправке. Он был счастлив. Он победил тишину.

Теперь он лежал и слушал, изредка пощёлкивая языком — просто чтобы проверить, что мир на месте. Стены подсобки. Стеллаж. Топчан. Дверной проём. Фойе. Колонки. Дорога. Всё было как всегда.

Он щёлкнул снова.

И замер.

Их было много. Они приближались со всех сторон — не крадучись, не таясь, а открыто, как сила, которая не привыкла скрываться. Серые, рыжие, тёмные тела, рассыпавшиеся широкой дугой. Они окружали заправку, и даже при желании бежать было некуда — кольцо сжималось, неотвратимое, как лавина.

Слепой понял всё за долю секунды. Понял так же ясно, как понимал любой звук, любой щелчок, любой отражённый сигнал.

Они пришли за ним. Они пришли лишить его музыки.

И внутри у него что-то оборвалось. Не страх — ярость. Чистая, клокочущая, застилающая разум. Он не позволит. Он не останется в тишине. Он не отдаст им песни.

Он вскочил с топчана, опрокинул его и прижал к дверному проёму, загораживая проход. Подсобка была крошечной — топчан, полка на стене, две тумбочки в разных углах. Он выхватил оба ножа, но тут же передумал и, сунув их за пояс, схватил одну тумбочку. Подпёр ею топчан — хлипкая баррикада, но хоть что-то. Вторую, ту, что потяжелее, он поднял над головой и замер.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Он видел, как первый пёс — крупный, мускулистый, с грубой тёмной шерстью — рванул к дверному проёму заправки. За ним — ещё несколько, помельче. Они не колебались. Они знали, где он.

Слепой оскалился. Ну что ж. Пусть идут. Пусть попробуют отнять.

Чужак ворвался в здание первым. Его челюсти были распахнуты, готовые сомкнуться на горле добычи. Он видел проём подсобки, видел баррикаду и фигуру за ней. Двуногий. Крупный. Он стоял неподвижно, и Чужак уже предвкушал вкус крови.

Последние метры. Прыжок.

И в этот момент двуногий метнул что-то тяжёлое, тёмное — и оно понеслось прямо в Чужака.

Удар был чудовищным. Тумбочка врезалась в грудь пса на полном скаку, и столкновение вышло таким, что оба — и зверь, и деревянный снаряд — разлетелись в разные стороны. Чужак рухнул на пол, проехался по бетону и врезался в стену. В глазах у него поплыло, в ушах стоял звон, и он не понимал, где находится. Он попытался встать, но лапы не слушались. Он замотал головой, пытаясь вернуть ясность, и в этом состоянии — полуоглушённый, дезориентированный — выполз наружу, подальше от источника боли.

Альфа видел это. Он видел, как его лучший боец вылетел из схватки, даже не добравшись до цели. Видел, как Чужак рухнул у стены заправки, тяжело дыша и тряся головой. Видел, как следом за ним ринулись остальные.

Добыча оказалась не такой беспомощной, как могло показаться.

Тумбочка ещё летела, а он уже выхватил ножи.

Первый пёс был выведен из строя — Слепой слышал, как тот врезался в стену и сполз на пол. Но времени на торжество не было. Следующий враг уже прыгал в дверной проём — серая, поджарая, с оскаленной пастью и мутными глазами.

Проём был узким. Слепой рассчитал верно: здесь они не могли навалиться на него скопом. Только по одному. И это был его шанс.

Он не успевал ударить ножом — слишком близко, слишком быстро. Он сделал единственное, что мог: выставил левое предплечье навстречу раскрытой пасти.

Зубы сомкнулись.

Боль была ослепительной. Острой, горячей, разрывающей. Челюсти серой впились в мышцы, дробя и сжимая, и по телу Слепого прокатилась волна агонии. Но он ждал этого. Он знал, на что идёт.

Его правая рука уже была в движении. Нож вошёл в брюхо серой по самую рукоятку и рванулся вверх, вспарывая плоть от паха до грудины. Кровь хлынула фонтаном — густая, сладковатая, с тем самым химическим оттенком, — заливая дверной косяк, стены, пол и самого Слепого. Из распоротого брюха вывалились петли кишок — длинные, блестящие, струящиеся жидкостью. Они повисли до самого пола, и серая, уже мёртвая, всё ещё сжимала челюсти на его руке, не понимая, что её больше нет.

Слепой не стал ждать, пока она упадёт. Он уже переключился на следующего.

Третий пёс — тощий, недавно примкнувший к стае — прыгнул, не дожидаясь, пока тело серой осядет на пол. Он видел, как его товарка вцепилась в добычу, и решил, что это удачный момент. Слепой почувствовал его движение — короткий разбег, толчок задних лап, полёт.

Он поднял левую руку выше, перегораживая проём. Теперь на ней висело уже мёртвое тело, и эта дополнительная масса стала щитом. Пёс, не имея выбора, вцепился в плечо той же руки — туда, где уже смыкались челюсти его мёртвой товарки.

Новая вспышка боли. Рука онемела и отказала.

Но правая уже опускалась. Нож вошёл в загривок — точно между позвонками, разрывая связь между мозгом и телом. Пёс даже не взвизгнул — просто обмяк и соскользнул на пол, где и остался лежать, подёргивая лапами в агонии.

Слепой выдохнул и замер в дверном проёме, готовый встретить следующего.

Но следующего не было.

Псы кружили в фойе, рыча и фыркая от запаха крови. Они не решались приблизиться. А тот, первый, — тот, что врезался в стену, — исчез.

Слепой использовал передышку. Схватил за шкирку висящую на его руке серую, разжал её челюсти и отшвырнул в угол — туда, где уже лежал второй, всё ещё подёргивающийся. Левая рука висела плетью. Он не чувствовал её. Если бы он мог видеть, он бы увидел рваные раны, из которых струилась кровь — его и чужая, смешанные в одну густую жидкость, капающую с пальцев на пол. Лужа под ногами росла, и в ней плавали ошмётки плоти, сгустки крови и содержимое кишок. Стены подсобки блестели в лунном свете каплями — кровь сворачивалась, темнела, становилась похожей на смолу.

Он стоял, пошатываясь, но не отступал. Одна рука умерла, вторая сжимала нож. Этого было достаточно. Пусть идут. Он не отдаст им музыку. Не отдаст.

Альфа обходил заправку по кругу уже в третий раз.

Он видел, как пали два его бойца. Видел, как Чужак, всё ещё оглушённый, лежал у стены и не мог подняться. Видел, как оставшиеся в фойе псы кружат у входа в подсобку, не решаясь атаковать. Они боялись. И этот страх был хуже поражения.

Двуногий дрался как загнанный зверь — яростно, умело, без колебаний. Он использовал узкий проём как щит, и лобовая атака захлебнулась. Альфа понял это. Он уже сталкивался с противником, которого нельзя было взять в лоб — тогда, в начале, с бойцовским псом. Тогда его спасла стая. Сейчас стая не могла помочь — они просто не помещались в эту щель.

Нужно было что-то другое.

Он обходил здание снаружи, когда заметил окно. Маленькое, подслеповатое — такие делают в подсобках, чтобы был хоть какой-то свет. За мутным стеклом угадывался силуэт. Двуногий стоял прямо за ним, у дверного проёма, и ждал атаки спереди.

Альфа замер. Вот он. Шанс.

Он издал короткий рык — команда. Два пса, всё ещё кружившие в фойе, одновременно бросились к дверному проёму подсобки. Двуногий встретил их — щёлкнул, оскалился, выставил нож. Он был готов. Он ждал.

Но он не ждал того, что случилось через секунду.

Альфа разбежался. Его тело, закованное в ороговевшую броню, двигалось с такой скоростью, на какую только был способен мутировавший организм. Последние метры — толчок задних лап — и он взвился в воздух, целясь головой в окно.

Роговой шлем ударил в стекло.

Звук был такой, будто взорвалась бомба. Стекло лопнуло тысячей осколков, брызнувших в разные стороны. Альфа пролетел сквозь оконный проём, осыпаемый дождём стеклянной крошки, и приземлился на пол подсобки, в метре от двуногого.

Двуногий начал разворачиваться, но псы из фойе уже прыгали на него.

Он не успел. Альфа бросился вперёд и вонзил клыки в ногу двуногого. Челюсти сомкнулись, разрывая мышцы и дробя кость. Двуногий зашатался. Его нож мелькнул в воздухе, но удар пришёлся по броне Альфы и соскользнул.

В следующую секунду в подсобку ворвались остальные.

Белоглазый, чуявший кровь и ярость, прыгнул первым. За ним — остальные. Двуногий рухнул на колени, и стая набросилась на него, как единая волна — клыки, когти, рычание. Они рвали его, вымещая злость за павших товарищей, за унижение первой неудачной атаки, за страх, который он заставил их почувствовать.

Слепой уже не отбивался. Он лежал на полу, и жизнь покидала его вместе с кровью, льющейся из десятков ран. Но губы его шевелились. Он не кричал. Он шептал одно и то же, снова и снова, пуская кровавые пузыри:

— Не отдам… Моя музыка… Не отдам…

Альфа подошёл к умирающей добыче. Он смотрел на двуногого, который даже сейчас, поверженный, растерзанный, продолжал бормотать свои бессмысленные звуки. Это был достойный соперник. Самый опасный из всех, кого встречала стая.

Вожак склонился над ним и сомкнул челюсти на его горле. Одно движение — и артерия лопнула. Слепой дёрнулся в последний раз и затих.

В ушах у него всё ещё играла музыка:

«Это всё, что останется после меня,Это всё, что возьму я с собой…»