Точка замерзания

Плеер выпал из кармана и покатился по залитому кровью полу. Наушник выдернулся, и звук стал громче — хриплый голос заполнил подсобку, разносясь над телами.

Стая замерла.

Альфа стоял над трупом двуногого и тяжело дышал. Он был залит кровью — своей и чужой. Осколки стекла застряли в пластинах брони. Но он победил. Стая победила. Сегодня они заплатили цену, но добыча была взята.

Он поднял голову и осмотрел поле боя. Чужак, всё ещё оглушённый, лежал у стены заправки. Двое бойцов были мертвы — Серая и новичок, которому нож перебил позвоночник. Ещё двое получили ранения разной тяжести. Это была самая тяжёлая битва в истории стаи. Но они выстояли.

Альфа перешагнул через тело и подошёл к плееру. Маленькая коробочка продолжала издавать звуки. Он не понимал, что это такое. Но запах двуногого всё ещё висел в воздухе — и этот запах был запахом существа, которое дралось не за еду. Дралось за что-то другое. Что-то, что Альфа не мог назвать, но мог запомнить.

Он оставил плеер там, где он лежал, и вышел из подсобки. За ним потянулась стая.

Он вышел наружу и сразу увидел его.

Белоглазый крутился у дороги, припадая носом к асфальту. Его хвост ходил ходуном, ноздри раздувались, втягивая воздух — жадно, глубоко, как перед большой охотой. Он ничего не видел, но его нос рисовал картину ярче любого зрения.

Альфа подошёл и втянул воздух.

Запах был едва уловимым — кровь успела впитаться в асфальт, смешаться с пылью и выветриться за несколько дней. Но нос Альфы, обострённый мутацией, различил его безошибочно. Настоящая кровь. Горячая. Ароматная. Не тронутая вирусом. Так пахла жизнь — та самая, которую он уже пробовал дважды: в схватке с бойцовским псом и когда загнал здорового зайца.

Такая добыча была самой желанной.

Разведчики уже кружили вокруг, тыкаясь носами в асфальт. Запах прерывался на проезжей части — там, где двуногий сел в машину, — но его перебивал другой, резкий и химический: резина. Горячая резина колёс. Разведчики чуяли её отчётливо, и этот запах вёл их по следу не хуже крови.

Белоглазый поднял голову и издал короткий, отрывистый звук. Он взял след.

Альфа посмотрел на стаю. Чужак всё ещё лежал у стены, восстанавливая силы. Двое бойцов были мертвы, ещё двое ранены. Остальные тяжело дышали после боя — уставшие, но сытые. Им нужен был отдых.

Он принял решение мгновенно. Группа разведчиков — пятеро во главе с Белоглазым — двинется по следу. Остальные останутся здесь: есть, отдыхать, зализывать раны. Когда разведчики найдут добычу, они вернутся. И тогда стая выйдет на охоту.

Белоглазый уже бежал вдоль дороги, припадая к земле. Его нос вёл его туда, где запах резины и крови смешивались в одну нить. Туда, где скрылась добыча с самым вкусным мясом из всех, что знала стая.

Альфа смотрел им вслед, пока пять силуэтов не растворились в сером утреннем свете. Он не знал, куда они идут. Но он знал: когда они вернутся, у стаи будет новая цель.

Их было тринадцать. Завтра будет больше.

Позади, в подсобке, на залитом кровью полу, продолжала играть музыка.

«Ты не плачь, если можешь, прости,Жизнь — не сахар, а смерть нам — не чай,Мне свою дорогу нести,До свидания, друг, и прощай…»

Глава 31. Последний день

День 8–9. 22–23 августа 2029 года. Деревня Масленники.

Проснулся он поздно.

Сказалась вчерашняя поездка — рана на руке дёргала всю ночь, и Илья то проваливался в тяжёлое забытьё, то выныривал обратно, глядя в тёмный потолок. Когда серый утренний свет наконец заполз в окно, он сел на диване и первым делом осмотрел левое предплечье. Повязка пропиталась сукровицей, но крови было немного. Он осторожно размотал бинт, стащил присохшую марлю и осмотрел раны. Собачий укус выглядел уже лучше — края стянулись, припухлость спала. А вот новая рана от ножа Слепого — длинная, по касательной вдоль предплечья — ещё саднила. Но гноя не было, и запах нормальный.

— С добрым утром, Березин, — пробормотал он. — Рука на месте, голова тоже. Уже неплохо.

С лежанки донёсся требовательный писк. Туман проснулся и немедленно дал понять, что завтрак по расписанию.

— И тебе доброе, пушистый диктатор, — отозвался Илья. — Сейчас будет молоко. Потерпи, я пока только одну руку чувствую.

Он спустил ноги на пол, покрутил затёкшей шеей и бросил взгляд в окно. Во дворе сиротливо стояла «буханка» — вчера он даже не стал ничего выгружать. Рука болела, сил не было, да и необходимости не видел: бензин в бочке и канистрах никуда не денется, а таскать тяжести одной рукой — то ещё удовольствие. Машина так и простояла с вечера — с виду невзрачный фургон, внутри которого поместился склад, гараж и молочная кухня одновременно.

Он развёл огонь в печи, поставил греться воду и занялся Туманом. Волчонок сосал жадно, урча и перебирая передними лапами, а Илья гладил его по жёсткой шерсти и отмечал про себя: растёт как на дрожжах. Загривок стал ещё плотнее, и под кожей уже отчётливо прощупывались твёрдые утолщения — не то будущие пластины, не то просто кости.

— Ты, смотрю, броню отращиваешь, — сказал он задумчиво. — Ну, давай, отращивай. Лишней не будет.

Туман, не отвлекаясь, дёрнул ухом.

Покончив с кормлением, Илья взялся за раны. Промыл обе перекисью, залил йодом, наложил свежие повязки. Получилось аккуратно — сказывалась армейская практика. Потом достал таблетку амоксициллина, закинул в рот и запил водой.

— Доктор Березин продолжает лечение, — хмыкнул он. — Пациент скорее жив, чем мёртв.

За окном стоял серый августовский день — не холодный, но и не тёплый. Такой, когда впору сидеть у печки и никуда не высовываться. Но Илья, оглядев себя — грязного, пропотевшего, в засохшей крови на рукаве, — принял решение.

— Знаешь, Туман, — сказал он, поворачиваясь к волчонку, — я, конечно, не привереда. Но от меня сейчас пахнет так, что даже слепые псы за километр чуют. Надо мыться. Устроим банный день. Всё равно рука болит, подвиги совершать не тянет — так хоть человеком себя почувствую.

Он подбросил дров в печку, поставил на огонь два больших ведра и принялся ждать, пока вода нагреется. Пока ждал, вынес во двор старую бабушкину лохань — деревянную, рассохшуюся, но ещё крепкую. Поставил у сарая, где не так дуло. Притащил с веранды кусок хозяйственного мыла и чистое полотенце.

Через час он стоял во дворе, поёживаясь от августовской прохлады, и поливал себя тёплой водой из ковша. Мыло пенилось плохо, но своё дело делало. Он тёр плечи, грудь, здоровую руку, стараясь не замочить повязку на левой. Вода стекала в лохань серыми ручейками, и Илья смотрел на них с мрачным удовлетворением.

— Вот так, — бормотал он. — Помывочная номер один. Филиал банно-прачечного комбината деревни Масленники. Единственный клиент — бывший контрактник с дырявой рукой.

Он вымылся, ополоснулся остатками чистой воды, растёрся полотенцем и переоделся в свежее. Ощущение было такое, будто он скинул с плеч не только грязь, но и часть усталости.

— Жить можно, — резюмировал он, возвращаясь в дом. — Даже в апокалипсисе.

Весь оставшийся день он посвятил отдыху. Подтопил печь, сварил себе макароны с тушёнкой, выкурил пару сигарет, глядя в окно на серое небо. Рука всё ещё болела, но уже не дёргала. К вечеру он снова покормил Тумана, проверил ружьё и лёг спать.

Утро наступило такое же серое, как и предыдущее. Илья проснулся рано — сказалась привычка, выработанная ещё в армии, — и первым делом проверил руку. Повязка была сухой, рана не кровила. Он сменил бинт, проглотил очередную таблетку амоксициллина и покормил Тумана.

— Доброе утро, штурман, — сказал он. — Сегодня — сборы, завтра — в дорогу.

Остаток утра он посвятил сборам.

Решение ехать в Киров было принято ещё позавчера, но теперь, после стычки со Слепым, Илья чувствовал: тянуть нельзя. Холода придут раньше, чем кажется. Август в этом году — как октябрь в прошлом. Кто знает, что будет в сентябре? А если снег выпадет раньше времени? Дороги развезёт, а потом и занесёт — и тогда всё, сиди в деревне до весны.

Пока дороги ещё относительно нормальные и нет затяжных дождей, нужно смотаться в разведку. Посмотреть, что там, в Кирове. Где можно осесть. Где найти припасы. Может, даже людей.

Он решил не выгружать бензин. Весь запас — бочка, канистры — пусть остаётся в машине. В пути мало ли что, а топливо лишним не бывает.

С продуктами он поступил так же. Собрал в рюкзак и закинул за пассажирское сиденье самое необходимое: десяток банок консервов — тушёнка, рыбные, — десяток упаковок лапши быстрого приготовления. Две коробки молочной смеси для Тумана. Примус и запасной баллончик с газом к нему — без этого не вскипятить воду для смеси. Тарелку, ложку, кружку — всё в рюкзак, к продуктам. Из колодца набрал пятилитровую бутыль воды и поставил её в грузовой отсек, к канистрам, туда же бросил пару бутылок минералки — пусть будут, запас воды необходим в дороге.

Отдельно собрал аптечку: йод, спирт, бинты, пластырь, жгут, упаковку амоксициллина — антибиотик нужно продолжать пить ещё несколько дней, да и перевязки в дороге никто не отменял. Всё уложил в пластиковый пакет и сунул туда же, за сиденье.

Проверил фонарик — работает, батарейки ещё живые, — и бросил в рюкзак запасную упаковку. В дороге без света никак. Туда же отправился набор инструментов: молоток, отвёртки, плоскогубцы — пригодятся, если придётся что-то взламывать. Кто знает, что ждёт в Кирове. Двери, замки, может, решётки — лучше быть готовым ко всему.

К вечеру «буханка» была готова — загружена, проверена, масло в норме. Илья закрыл задние двери и вернулся в дом.

Туман проснулся и требовал ужина.

Илья развёл смесь, сел на табуретку и взял волчонка на руки. Тот, как обычно, вцепился в соску и заурчал. Илья гладил его по голове, по жёсткому загривку, по ещё мягким бокам — и вдруг замер.

Туман перестал сосать. Его веки дрогнули. И медленно, словно створки крошечных ворот, разомкнулись.

Глаза.

Илья затаил дыхание. Он ждал этого момента с тех пор, как нашёл волчонка у норы, но сейчас, когда это случилось, — растерялся. Он осторожно, стараясь не спугнуть, наклонился ближе.

Глаза были… странными. Не такими, как у обычного волка. Радужка — янтарная, глубокая, почти золотая в свете огня из печи. Зрачок — чёрный, живой, реагирующий на движение. Но вокруг радужки, по самому краю, шла тонкая белёсая каёмка — будто иней на стекле. Ледяная корона.

— Ну ничего себе, — прошептал Илья.

Туман моргнул. Потом ещё раз. Его взгляд — ещё мутный, неуверенный — скользнул по лицу Ильи, задержался на мгновение и ушёл в сторону. Он ещё не умел фокусироваться, но он уже видел.

— Ты видишь, — сказал Илья, и голос его дрогнул. — Ты видишь меня, пацан. Ты не слепой.

Он вспомнил псов в магазине — их белёсые, затянутые плёнкой глаза. Вспомнил волчицу — её мутный, невидящий взгляд. Вирус отнял у них зрение. Но Туману повезло. Вирус не отнял — он дал. Или, по крайней мере, не тронул.

— У тебя глаза красивые, — сказал Илья, и в горле у него стоял ком. — Серьёзно. Янтарные. С такой ледяной каёмочкой… Я таких никогда не видел.

Туман снова моргнул и снова уставился на Илью. Теперь его взгляд был чуть более осмысленным — или Илье просто хотелось в это верить.

Он рассмеялся. Громко, от души — впервые за долгое время.

— Ну всё, штурман, — сказал он, поднимая волчонка на уровень глаз. — Теперь ты у нас зрячий. А это значит… Это значит, что мы это дело отметим. У нас с тобой праздник.

Он уложил Тумана в гнездо, а сам отправился на кухню.

Сначала — картошка. Настоящая, с бабушкиного огорода. Он накопал её ещё вчера, пока возился по хозяйству, и теперь она лежала в ведре, ждущая своего часа. Нарезал крупными ломтями, бросил на сковороду. Масло нашлось в закромах — подсолнечное, с запахом детства. Картошка зашкворчала, зарумянилась, и по кухне поплыл такой густой, такой домашний запах, что у Ильи защемило сердце.

Затем — соленья. Из погреба он достал банку огурцов и банку помидоров — бабушка солила их прошлым летом, и они до сих пор хранили её тепло. Открыл, выложил в тарелку.

Затем — тушёнка. Не просто разогреть, а красиво, на тарелку, с лучком.

Затем — виски. Он помнил, что среди запасов с магазина была бутылка дорогого виски, он специально отложил её для особого случая. Бутылка стояла в ящике с алкоголем, и сейчас он извлёк её на свет, протёр от пыли и поставил на стол.

— Вот, Туман, — сказал он, усаживаясь. — Праздничный ужин. Ты, конечно, на молочной диете, но компанию составить можешь.

Волчонок, свернувшись в своём гнезде, смотрел на него новыми, янтарными глазами.

Илья налил виски в кружку. Понюхал — пахло дорого. Сделал глоток — пошло мягко, согревая.

— Ну, за тебя, — сказал он. — За твои глаза. За то, что ты видишь. За то, что мы вместе. И за то, чтобы добраться до Кирова и найти там… ну, хоть что-нибудь хорошее.

Он выпил.

Виски тёк в горло, но хмель не приходил. То ли организм после болезни перестроился, то ли стресс последних дней что-то переключил в голове, но алкоголь действовал иначе. Не было того оглушающего забытья, как раньше. Только лёгкий, почти незаметный хмель в голове и приятное, разливающееся по телу расслабление.

— Странно, — пробормотал он, разглядывая кружку. — Раньше от такой дозы меня бы уже шатало. А сейчас — ничего. Только тепло. Приятно, конечно… Не экономно, но приятно.

Он сидел за столом, неспеша ел картошку, закусывал солёными огурцами, курил и разговаривал с Туманом.

— Знаешь, пацан, — говорил он, выпуская дым в приоткрытое окно, — я вот думаю. Мы с тобой уже столько пережили за эти дни. И магазин этот чёртов, и псов, и слепого на заправке… А ведь это только начало. В Кирове, наверное, вообще неизвестно что творится. Может, там целые орды мутантов. Может, наоборот — люди. Нормальные, живые. Сидят, обороняются. Может, и нам место найдётся.

Туман смотрел на него, склонив голову набок.

— Нет, ты не думай, — продолжал Илья, — я не боюсь. Мне просто… интересно. Понимаешь? Раньше я жил и знал, что завтра будет то же, что вчера. Армия, контракт, деревня, бабуля… Всё понятно. А теперь — каждый день сюрприз. И это, знаешь… бодрит.

Он затянулся и выпустил дым колечками — научился когда-то в армии, от скуки.

— Бабуля говорила: «Илюшка, ты у меня шустрый. Ты беркут. Лети». А я всё не понимал — куда лететь? Зачем? Теперь, кажется, понимаю. Просто лететь. Вперёд. И смотреть, что там.

Он допил виски. Вся бутылка — ноль семь — ушла за вечер, а он всё ещё сидел ровно, и мысли были ясными. Только в теле поселилось приятное, тёплое расслабление.

— Ладно, штурман, — сказал он, поднимаясь. — Давай-ка я тебя покормлю на ночь, и спать. Завтра — в дорогу.

Он развёл последнюю порцию смеси, покормил Тумана, уложил его в гнездо и сел обратно за стол. Закурил. Посмотрел на спящего волчонка, на его янтарные глаза, теперь закрытые, на влажный нос, на жёсткую шерсть.

Он не знал, что разведчики стаи уже взяли след. Не знал, что они идут по нему, как невидимая нить, связывающая заправку с Масленниками. Не знал, что завтрашний день станет последним днём в этом доме — доме, где он вырос, где жила бабушка, где он был счастлив.

Судьба и новый мир приготовили для него суровый экзамен. И лишь сдавший этот экзамен сможет идти дальше в мёртвом мире. Те же, кто не сможет удачно сдать экзамен нового мира, — они просто останутся здесь. Навсегда.

Илья сидел, курил и смотрел на огонь в печи. За окном сгущалась тьма. Где-то далеко, за лесом, выли невидимые твари. Но здесь, в доме, было тепло и тихо.

Он затушил окурок и лёг на диван, даже не раздеваясь, — просто откинулся на подушку и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — спокойный, глубокий, без сновидений.

Он не знал, что эти стены больше не увидят его спящим. Завтра мир потребует ответа — и не важно, выйдет ли он из этого испытания живым или мёртвым, этот дом останется в прошлом навсегда.

Глава 32. На Запад

День 10. 24 августа 2029 года. Екатеринбург.

Проснулся он с чугунной головой и затёкшим телом.

Шея онемела, спина ныла, а левая рука, на которой он пролежал всю ночь, не слушалась вовсе. Он осторожно разогнулся, поморщившись от боли в позвоночнике, и осмотрелся. Кухня. Стол. Пустые банки из-под пива. Окурки в импровизированной пепельнице. Значит, вчерашнее ему не приснилось.

Во рту было так, будто он всю ночь жевал песок. В висках ломило от каждого движения. Он сидел, глядя в одну точку на стене, и пытался понять, жив ли он ещё или уже нет. Жив. К сожалению или к счастью — пока неясно.

Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками. Фотография. Разговоры с ней. Пиво. Много пива. Сигареты, которые он курил, кашляя и ругаясь, но всё равно курил. Кажется, он даже пел. Или это ему приснилось.

— Ну и дурак же ты, Горелов, — прошептал он, не разжимая губ.

Он сидел на табуретке, где и уснул. Комната качнулась, но устояла. Алексей потёр лицо ладонями, ощущая под пальцами щетину — уже не колючую, а мягкую, почти бороду. Надо бы побриться перед дорогой. Или не надо. Какая разница.

Мысли текли вяло, как вода в засорившемся кране. Вроде всё основное готово. Велосипед. Тачка. Газ. Одежда. Карта. Копьё. Еда. Медикаменты. Он собирался тщательно — так, как привык готовиться к экспедициям. Снаряжение проверено, маршрут намечен, вещи упакованы. Осталось только сесть и поехать.

Осталось. Только. Сесть. И. Поехать.

Он посмотрел на серое окно, за которым моросил мелкий, противный дождь. Потом на свои руки — они всё ещё дрожали. Потом на пустые банки из-под пива, валявшиеся на столе и на полу кухни.

— Может, ещё денёк? — сказал он вслух и сам же поморщился от того, как жалко это прозвучало. — Отойти от вчерашнего, выспаться, а завтра с утра...

Он осёкся.

Злость пришла внезапно — горячая, отрезвляющая. Злость на себя. На свою нерешительность. На это «может, ещё денёк», которое уже не в первый раз приходило в голову за это утро. «Может, ещё денёк». И денёк превратится в два, два — в три, а он всё будет сидеть в этой квартире, как в скорлупе, и бояться высунуть нос наружу.

Хватит.

Он резко поднялся с табуретки — и тут же пожалел об этом: голова отозвалась тупой болью. Но он не остановился. Прошёл в спальню, стянул с себя пропотевшую майку, штаны, носки — всё, что было на нём вчера, — и, оставшись в одних трусах, распахнул балконную дверь.

Утренний холод ударил в грудь, выбивая остатки хмеля. Балкон встретил его серым светом и запахом мокрого бетона. Вдоль перил стояли тазы и кастрюли, в которые он собирал дождевую воду. За последние дни дожди шли часто, и он не упускал возможности пополнить запасы.

Он наклонился над первым тазом, зачерпнул пригоршню и плеснул в лицо. Вода была ледяной — такой, что перехватило дыхание и заломило скулы. Холод пробрался под кожу, пробежал по позвоночнику, вымывая из головы остатки вчерашнего тумана.

— Хорошо, — выдохнул он.

Затем взялся за края таза и опрокинул его на себя. Вода обрушилась сплошным ледяным потоком — по плечам, по груди, по спине, — и он замер на секунду, оглушённый, чувствуя, как каждый мускул отзывается на этот холод. Сердце забилось чаще. Дыхание стало глубже.

Он взялся за второй таз. Третий. Четвёртый. Каждый раз — короткий вздох перед ударом холода, мгновенная дрожь и странное, почти животное удовлетворение. Вода стекала по телу, собиралась в лужицу у ног и уходила в щели между бетонными плитами. Вместе с ней уходила усталость. Уходил страх. Уходило похмелье.

После пятого таза он остановился — мокрый, дрожащий, но совершенно трезвый. Сердце колотилось где-то в горле, а кожа горела, несмотря на холод. Он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Так, как не чувствовал уже много дней.

Он постоял ещё минуту, позволяя ветру досушить остатки влаги, затем вернулся в квартиру, растёрся полотенцем и оделся в чистое. Подошёл к зеркалу. Оттуда глядел человек, которого он ещё не до конца знал. Осунувшийся. С тёмными кругами под глазами. С упрямой складкой у губ. Но в глазах — что-то новое. Не страх. Не тоска. Решимость.

— Сегодня, — сказал он своему отражению. — Я выезжаю сегодня.

Часы показывали десять утра. Если выехать в обед, к вечеру он будет на окраине Екатеринбурга. Там можно найти место для ночлега — взломать дом или квартиру. Переночевать, а с утра — на трассу. И на Запад. В сторону Кирова.

Он прикинул расстояние. Восемьсот километров. Месяц пути, если ехать по двадцать пять-тридцать километров в день. Может, меньше, если дорога окажется хорошей. Может, больше — кто знает, что ждёт его в пути.

Но это будет завтра. А сегодня — первый день.

Остаток утра он посвятил последним сборам. Всё уже было разложено по кучам — то, что в рюкзак, то, что в тачку, то, что в корзину на руле. Он методично, не торопясь, уложил каждую вещь на своё место. Консервы — в тачку, поближе к верху, чтобы легко достать. Газовые баллончики — туда же, хорошенько упаковав, чтобы не гремели. Одежда — в рюкзак, вместе с аптечкой и инструментами. Копьё — приторочил к раме велосипеда ремнями так, чтобы можно было выхватить одним движением. Тачку привязал к багажнику ещё раз, проверил узлы — держится намертво. В корзину на руле уложил самое необходимое: бутылку воды, карту, фонарик, пару банок консервов на случай быстрого перекуса.

Затем он подошёл к столу, где стояла фотография. Ирина и Зоя. Солнечный день. Парк. Липа. Он долго смотрел на них, потом осторожно вынул снимок из рамки. Рамка — лишний вес, лишнее место. А фотография... Он открыл дневник, пролистал до середины и вложил снимок между страниц. Теперь его девочки всегда будут с ним — в том самом дневнике, где он записывал свои наблюдения о вирусе, о выживании, о себе.

— Вы со мной, — сказал он тихо. — Всегда.

В зале, на книжной полке, стояла ещё одна рамка — с фотографией, которую они сделали года три назад, на какой-то школьной ярмарке. Зоя с воздушным шариком, Ирина в летнем платье, он сам — смущённый, но счастливый. Алексей достал снимок из рамки, перевернул и на обратной стороне написал карандашом: «Ирина и Зоя Гореловы». Затем вставил обратно в рамку и положил в карман куртки.

Эту рамку он оставит там. Под липой. Чтобы они были не просто холмиками земли. Чтобы у них были имена.

Он взял скотч и вышел на лестничную площадку. На дверь квартиры приклеил записку: «Здесь есть припасы. Ищи на кухне. Воды нет (если шли дожди — проверь тазы на балконе), но есть крупы, соль, сахар. Если ты читаешь это — значит, ты выжил. Удачи». Спустился на первый этаж и наклеил такую же на входную дверь подъезда, но с уточнением: «7 этаж, квартира 74. Припасы на кухне».

Вернувшись, он обвёл взглядом квартиру. Всё, что оставалось, он выложил на стол и на пол в кухне. Гречка, рис, макароны, соль, сахар, спички, несколько банок консервов, которые не влезли в тачку. Пусть лежит. Может, кому-то спасёт жизнь.

Он взял копьё, перекинул рюкзак через плечо и вышел, не оборачиваясь. Дверь оставил незапертой.

Дождь кончился около часа назад, и ветер понемногу разгонял хмурые тучи, но небо всё ещё оставалось серым и низким. Парк встретил его тишиной. Трава поднялась уже по пояс, дорожки заросли, кусты разлохматились и тянули ветки к земле. Но он знал дорогу. Он мог бы пройти её с закрытыми глазами.

Старая липа стояла на месте. Её крона шумела под ветром, и этот шум был единственным звуком в парке. Под липой темнели два холмика, уже чуть просевшие, но всё ещё различимые. На одном из них лежала промокшая шоколадка — та самая, которую он принёс в ту ночь.

Он остановился у изголовья, туда, где, по его представлениям, покоилась Ирина. Снял рюкзак, опустился на колени прямо в мокрую траву и достал из кармана рамку. Земля после дождя была мягкой; он без труда вдавил рамку в грунт, стараясь поставить её ровно. Она всё равно немного покосилась, но теперь это место обрело голос. Теперь здесь были не просто холмики. Здесь были Ирина и Зоя Гореловы.

— Ну вот, девочки, — сказал он. Голос дрогнул, но удержался. — Я пришёл попрощаться. Насовсем. Сегодня уезжаю.

Ветер шумел в кроне. Ему никто не ответил.

— Я знаю, вы меня понимаете. Я не могу здесь больше сидеть. Эта квартира... она душит меня. Каждый день я просыпаюсь и вижу ваши вещи. Ваши фотографии. Зоины игрушки. Твои книги, Ир. И каждую минуту я помню, что вас нет. Это как... как жить в гробу. В большом, четырёхкомнатном гробу.

Он замолчал, подбирая слова.

— В Кирове есть лаборатория. «Нановак». Там, возможно, есть выжившие. Учёные, как я. Они могли что-то понять про вирус. Может быть, даже найти способ борьбы. Я должен туда добраться. Это... это важно. Может, для всего человечества. А может, только для меня. Но я должен.