Точка замерзания

Всё это он отнёс в «буханку» и аккуратно сложил на пассажирском сиденье, рядом с оборудованным вчера гнездом из покрывала. Затем вернулся в дом за волчонком.

Туман лежал, свернувшись клубком на бабушкиной шали. Илья взял его на руки — осторожно, привычно поддерживая под грудь и под задние лапы.

— Пойдём, пацан, — сказал он. — Сегодня ты увидишь мир. Точнее, понюхаешь. Но для первого раза сойдёт.

Волчонок завозился, закрутил головой. Нос его — влажный, чёрный — заходил ходуном. Он внюхивался во всё подряд: в куртку Ильи, в холодный воздух двора, в запах бензина от машины, в сырость, поднимавшуюся от колодца. Каждый новый запах вызывал у него короткое фырканье и движение ушами — теми самыми, что пока ещё висели мягкими треугольничками, но уже начинали вставать.

— Нравится? — спросил Илья, укладывая его в гнездо на сиденье. — Это ещё что. Вот выедем за деревню — там такие ароматы пойдут, закачаешься. Крапива, пыль, дохлые мыши. Курорт, короче.

Туман чихнул и уткнулся носом в наволочку.

Илья прикрыл дверь бабушкиного дома — просто закрыл, не запирая. Постоял секунду, глядя на родные стены, на занавески, на старую яблоню во дворе.

— Ничего, — сказал он тихо. — Мы ещё вернёмся. Это не навсегда.

Ружьё он положил на армейский рюкзак, стоявший за пассажирским сиденьем, — так, чтобы правой рукой можно было легко дотянуться, не оборачиваясь. Предохранитель включён. Патроны в стволах. Нож на поясе.

Он подключил плеер к магнитоле, покрутил трек-лист и нажал на play. Из колонок ударило знакомое, ритмичное — то, что он слушал когда-то, когда они всей частью тряслись в кузовах грузовиков на учения.

«Скованные одной цепью, связанные одной целью…»

Илья хмыкнул и прибавил звук.

— Слышишь, Туман? — сказал он, выруливая со двора. — Это теперь наш гимн. Ты и я. Одна цепь. Одна цель. Выжить и не свихнуться. Поехали.

«Буханка» мягко покатила по грунтовке, прощаясь с деревней.

Масленники остались позади. Илья вёл машину не спеша — километров сорок в час, не больше. Во-первых, бензин. Каждый литр на счету, и газовать впустую — непозволительная роскошь. А во-вторых, дорога. Последний раз её чинили, кажется, ещё при прошлой власти, и с тех пор она только разрушалась. Ямы, трещины, разбитый асфальт, а местами — гравий, разъехавшийся под колёсами так, что машину вело в сторону. Но главное было не в дороге. Главное — мир вокруг.

Илья смотрел по сторонам и не узнавал знакомый с детства пейзаж. Поля, которые раньше желтели пшеницей или зеленели картошкой, теперь заросли дикой травой по пояс. Местами она уже полегла, спутавшись в жёсткие валы, и на этих валах кое-где уже поднимались кусты — молодой ивняк, дикая малина, какие-то колючки. Лес подступал к самой дороге, и ветки царапали борт машины, когда Илья объезжал особенно глубокие ямы. Природа наступала — быстро, неумолимо, как будто торопилась вернуть себе всё, что у неё отняли.

— Ты глянь, Туман, — сказал Илья, кивая на заросли. — Ещё месяц — и тут без мачете не проедешь. А через год? Через год тут, может, вообще дороги не будет. Лес сожрёт всё. И дорогу, и столбы, и нас с тобой, если зазеваемся.

Туман не ответил. Он сидел в своём гнезде, вытянув шею, и внюхивался в воздух, проникавший через щели в дверях. Запахи были ему незнакомы: пыль, сырая земля, какие-то травы, далёкий запах воды. Иногда он тихо порыкивал — не агрессивно, а скорее удивлённо.

— Что, чуешь что-то? — спрашивал Илья. — Давай, привыкай. Это теперь наш мир. Ты в нём — волк, я в нём — непонятно кто, но вместе мы банда.

Дорога шла через лес, потом выныривала к полю, потом снова ныряла в перелесок. В одном месте пришлось объезжать упавшее дерево — старая берёза рухнула прямо поперёк дороги, и объезд через кювет заставил Илью напрячься: «буханка» накренилась так, что канистры в кузове лязгнули, несмотря на верёвки.

— Жить будем, — выдохнул Илья, когда машина снова выбралась на ровное. — Но осадочек остался.

Песня в плеере сменилась, потом ещё одна. В салоне звучала песня, и Илья вторил ей — негромко, без особого таланта, но с тем удовольствием, какое бывает, когда поёшь не для кого-то, а просто чтобы разогнать тишину. Туман слушал, склонив голову набок, и иногда чихал, когда в салон залетала пыль.

Аппетит, как ни странно, отсутствовал. Обычно после такого раннего подъёма Илья уже был готов съесть всё, что не приколочено, но сегодня — нет. Нервы. Выезд в большой мир после всего случившегося держал в напряжении, хоть он и не признавался себе в этом. Каждый куст у дороги казался засадой. Каждая тень — движением.

Когда до заправки оставалось несколько километров, Туман начал ворчать. Сначала тихо, потом громче — требовательно, почти сердито.

— Проголодался, пушистый? — спросил Илья. — Я, честно говоря, тоже уже не против перекусить. Давай-ка остановимся.

Он прикинул: впереди заправка, и кто знает, сколько времени займёт добыча топлива. Лезть в люк, качать насосом, таскать канистры — это не на пять минут. На голодный желудок много не наработаешь. Да и Туман — если его не покормить сейчас, потом будет орать на всю округу, привлекая внимание всех, кто ещё остался жив. Илья остановил машину прямо посреди дороги. Слева и справа — заросли, в пояс человеку. Обзор никакой. Кто угодно мог подобраться вплотную и остаться незамеченным. Выходить наружу он не хотел — не сегодня, не в этом месте, не с таким грузом ответственности.

— Перекус в кабине, — объявил он. — Ресторан «Буханка», столик у окна.

Он решил, что сначала поест сам, а волчонок пусть нагуляет аппетит — на свежем воздухе, среди новых запахов, это дело нехитрое. Илья достал из рюкзака банку тушёнки. Повертел в руках — старая, с ещё не истёршейся этикеткой и нарисованной коровой, которая смотрела куда-то вдаль с выражением глубокого философского сожаления. Поддел крышку ножом — лезвие вошло легко, с характерным хлопком, и по салону поплыл густой мясной запах.

Туман завозился, закрутил головой. Нос его заходил ходуном так быстро, что Илья засмеялся.

— Чуешь? — спросил он, поднося открытую банку к мордочке волчонка. — Это, брат, тушёнка. Настоящая. Не то что нынешняя химия. Тут мясо, жир и соль. Больше ничего. Вот смотри: нюхай, но не кусай. Тебе пока нельзя.

Туман замер, втянул воздух — долго, с присвистом, — и вдруг заскулил. Не от голода — от восторга. Запах был ему незнаком, но что-то древнее, волчье, уже просыпалось в нём и говорило: это еда. Настоящая. Взрослая.

— Нравится? — Илья потрепал его по голове. — Вырастешь — будешь сам такие банки открывать. А пока — молоко.

Он отложил тушёнку в сторону и достал ложку — обычную, алюминиевую, из бабушкиного буфета. Ел прямо из банки, не торопясь, запивая минералкой из бутылки. Тушёнка была холодной, но вкусной — с желеобразным жирком по краям, с плотными кусками мяса, которые приходилось разжёвывать.

Когда банка опустела, Илья вытер ложку о штанину и убрал её в рюкзак. Затем закурил. Окно приоткрыл ровно настолько, чтобы дым вытягивало наружу. Туман, почуяв едкий запах, смешно сморщил нос и чихнул — раз, другой.

— Извини, штурман, — сказал Илья. — Вредная привычка. Бабуля меня ругала. Говорила: «Илюшка, брось, лёгкие сгноишь». А я не бросал. Теперь, считай, последняя радость.

Он докурил, аккуратно затушил окурок о крышку банки из-под тушёнки и уже замахнулся выбросить её в заросли, но остановился.

— Нет, — сказал он вслух. — Мы люди культурные. Не какие-нибудь неряхи. Мусор выбросим на заправке, в урну. Там их, наверное, целый ряд стоит — и все пустые, как этот мир.

Он поставил пустую банку в угол салона и потянулся за бутылочкой со смесью. Вода, завёрнутая в полотенце, ещё хранила тепло. Илья развёл вторую порцию молока, взболтал и взял Тумана на руки.

— Давай, штурман, — сказал он. — Обед. Потом — работа.

Волчонок засосал с прежней жадностью, но теперь уже не просто ел — он урчал. Низко, утробно, почти по-взрослому. Илья гладил его по жёсткой шерсти и думал о том, что ещё неделю назад у него не было никого. А теперь — вот. Маленький, слепой, но уже с характером. И он отвечает за него. По-настоящему.

Когда бутылочка опустела, Илья уложил сытого волчонка обратно в гнездо, завёл мотор и тронулся.

— Ну, поехали, — сказал он. — Там, за поворотом, наша цель.

И уже через десять минут на горизонте замаячил силуэт заправки.

Заправка стояла чуть в стороне от дороги, укрытая старыми тополями. Три колонки — две бензиновые, одна дизельная — с облупившейся краской. Окна кафе были выбиты, дверь висела на одной петле. Рядом стоял полуприцеп с открытым тентом, из которого торчали ящики, но ветер и время уже разбросали половину. Вывеска над входом в кафе гласила «Уют».

Илья заглушил мотор и осмотрелся. Тишина. Плотная, звенящая — та самая, которую он уже научился распознавать. Она означала либо полную пустоту, либо затаившуюся угрозу.

— Ну, «Уют», — пробормотал он, беря ружьё. — Не подведи.

Он открыл дверцу и спустился на землю. И в тот же миг Туман, до этого мирно дремавший в своём гнезде, встрепенулся. Шерсть на его загривке встала дыбом, и он издал звук, которого Илья от него ещё не слышал, — низкое, утробное рычание. Неумелое, по-щенячьи смешное, но совершенно серьёзное. Он ещё не мог толком стоять на лапах, но уже пытался ползти к краю гнезда, смешно загребая передними лапами и оскалив молочные зубы.

— Ты чего? — спросил Илья, оборачиваясь.

Туман не смотрел на него. Он смотрел в сторону кафе. Его ноздри ходили ходуном, а уши, ещё мягкие, но уже начинавшие вставать, были направлены вперёд. Он чуял что-то. Кого-то.

— Понял, — тихо сказал Илья. — Значит, не пусто.

Он проверил предохранитель, поправил нож на поясе и уже собирался шагнуть к колонкам, но задержался. В конце концов, скрываться смысла не было: машина на виду, мотор только что гремел на всю округу, так что если тут кто и есть — он уже в курсе. Илья вернулся к кабине, достал из угла салона пустую банку из-под тушёнки и, взвесив в руке, швырнул её в ближайшую урну.

Банка попала точно в центр и с жестяным грохотом, многократно усиленным тишиной, раскатилась по пустой заправке. Звук отразился от колонок, от стен кафе, от ржавого остова прицепа и улетел куда-то в поле. Илья замер, прислушался. Никто не выскочил. Никто не зарычал.

— Вот так, — негромко сказал он. — Мы люди культурные. Пришли, мусор выбросили, теперь можно и за бензином.

Тихий, сухой звук донёсся из темноты кафе. Похожий на щелчок расчёски, по которой провели ногтем. Илья замер. Щелчок повторился. Потом ещё раз — размеренно, ритмично, как метроном.

Из тёмного дверного проёма, покачиваясь, вышла фигура.

Мужчина. Ростом под метр восемьдесят, очень худой, одет в засаленный тулуп, подпоясанный верёвкой. Лицо бледное, землистое, заросшее щетиной. Вместо глаз — две глубокие тёмные впадины, покрытые розовой, блестящей коркой.

Слепой остановился в нескольких шагах. Голова его чуть наклонилась, будто он прислушивался к чему-то внутри самого себя. Потом он снова щёлкнул языком — коротко, резко, по-змеиному. Звук отразился от стен кафе, от капота УАЗа, от стеклянных витрин.

Лицо слепого дрогнуло. Он улыбнулся. Улыбка была недоброй — обнажила жёлтые зубы, сточенные до острых краёв.

— Ты один? — спросил слепой. Голос его был непривычно низким и резонансным, будто он говорил грудью.

— Один, — сказал Илья. — Мне нужен бензин. Я уйду.

— Бензин, — протянул слепой, словно пробуя слово на вкус. — Ты не понимаешь. Здесь всё моё. Я здесь живу. Ты пришёл на мою землю.

— Я не знал. Я ухожу.

— Поздно. Я уже слышу твой запах. И твой страх. У тебя хорошее сердце. Сильно бьётся. Бум-бум.

Он сделал шаг вперёд. Илья вскинул ствол.

— Не подходи.

— Ты не выстрелишь. Ты боишься шума. И ты боишься убивать людей. Я знаю. Твоё дыхание… оно частое, но ровное. Ты военный? Дрожит только левая рука. Не стрелял в людей никогда.

Мороз прошёл по спине Ильи. Этот слепой читал его, как открытую книгу. Не глазами — звуком, дыханием, сердцебиением.

Слепой снова щёлкнул — громче. Илья понял: это не просто звук. Это локация. Как радар.

— Что тебе нужно? — спросил он. — Я могу оставить еду.

— Мне не нужна твоя еда. Мне нужен… разговор. Ты не представляешь, как одиноко. Щёлкать в пустой комнате и слышать только стены. А тут — живой. Ты дышишь. Твои лёгкие… влажные. Слышу.

Он снова шагнул. До Ильи оставалось меньше двух метров.

— Стой. Я выстрелю.

— Выстрелишь — и останутся только стены. И тишина. — Слепой говорил почти ласково. — А я не хочу опять тишину.

В его руке появился нож — кухонный, с чёрной рифлёной рукояткой. Он держал его остриём вниз, как мясник.

Илья понял: разговора не будет. Этот человек не хотел общения. Он хотел присутствия. Любой ценой.

Слепой щёлкнул ещё раз — и бросился.

Илья шарахнулся в сторону, ударил прикладом. Приклад попал в плечо, но слепой даже не охнул. Взмах ножа — и рукав куртки распоролся в нескольких сантиметрах от запястья.

— Вот чёрт! — Илья отпрыгнул к колонке.

Слепой развернулся, щёлкнул и прыгнул снова. На этот раз ниже, целясь в корпус. Илья выставил ружьё перед собой — слепой налетел на ствол грудью. Удар о железо сбил его с ног, но он тут же вскочил. Нож всё ещё был в руке.

И снова бросок. Илья не успел уклониться полностью — лезвие полоснуло его по левому предплечью, по тому самому месту, где ещё не зажила рана от собачьего укуса. Куртка лопнула по шву, и Илья почувствовал горячую влагу, побежавшую по коже.

— Да твою ж мать! — выдохнул он, отскакивая. — Опять та же рука! Это что за невезение такое? Старые раны не залечил, а уже новую заработал!

Он выставил ружьё перед собой, переводя дыхание. Кровь текла по пальцам, капала на асфальт. Слепой остановился, принюхался — и улыбнулся.

— Кровь, — сказал он. — Тёплая. Слышу, как течёт.

Илья понял: пора заканчивать. Ещё одна такая атака — и он не увернётся. Палец лёг на спусковой крючок. Но тут в голову пришла мысль — глупая, отчаянная, но, может быть, единственная правильная.

Он запел.

Тихо, почти шёпотом — ту самую песню про туман, про мёртвый месяц, про то, что всё нипочём.

Слепой замер. Его лицо изменилось — оскал пропал, челюсть дрогнула. Он слушал, склонив голову набок, и в его пустых глазницах заблестело что-то похожее на слёзы.

— Красиво, — прошептал он. — Я запомню.

Илья допел и опустил ружьё. Слепой постоял ещё секунду, потом развернулся и медленно побрёл обратно к кафе. У порога остановился.

— Бензин забирай. Только не бери из люка. Там мыши тонули. Бери из колонки, там чище. Насос в подсобке.

Илья выдохнул. Всё. Кажется, обошлось.

Но слепой не уходил.

— Ты споёшь мне ещё? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Спой ещё. Я так давно не слышал песен. Я щёлкаю, чтобы слышать мир, а песен нет. Уже… много дней.

Илья открыл рот, но слепой перебил его:

— Нет, — сказал слепой. — Не сейчас, потом… Но если ты уйдёшь — кто мне споёт потом?

Он повернулся. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии таилось что-то страшное — осознание. Он понял: стоит отпустить этого человека, и он снова останется один. Навсегда. С щелчками. Со стенами.

— Ты останешься, — сказал слепой, и это был не вопрос. — Я хочу слушать. Я люблю слушать. Мне нравятся песни.

— Я не могу остаться, — тихо сказал Илья, чувствуя, как снова сжимается всё внутри.

— Тогда я не смогу тебя отпустить.

Рука слепого снова скользнула к поясу, где был закреплён ещё один нож — этого Илья раньше не заметил. Ситуация накалилась до предела. Илья понимал: ещё секунда — и трагическая развязка неизбежна. Кто-то из них не переживёт эту встречу.

И тут его осенило.

— Подожди! — сказал он. — У меня есть кое-что. Музыка. Настоящая. Много песен. Ты сможешь слушать их когда захочешь. Без меня.

Слепой замер.

— Что ты имеешь в виду?

— Плеер, — сказал Илья. — У меня в машине плеер. Там десятки песен. И наушники. Ты сможешь слушать их столько, сколько захочешь. Батареек у тебя на заправке должно быть полно — меняй и слушай. Хоть целыми днями.

Слепой молчал. Илья медленно, не делая резких движений, подошёл к «буханке», достал плеер и, нащупав кнопку, включил его. Раздался тихий щелчок, и на корпусе загорелся зелёный индикатор — крохотная точка, почти неразличимая при дневном свете. Слепой повернул голову на звук.

Илья подошёл к бордюру у колонки, аккуратно положил плеер на край и сделал шаг назад.

— Вот, — сказал он. — Держи. Тут всё — и «Кино», и «Наутилус», и «Ария», и ещё много чего. На любой вкус. Только не забывай менять батарейки.

Слепой шагнул к бордюру. Его пальцы нащупали прохладный пластик, наушники. Он медленно вставил наушник в ухо — и замер.

Песня всё ещё играла.

«Я хочу быть с тобой,Я так хочу быть с тобой,Я хочу быть с тобой, и я буду с тобой…»

Слепой слушал, и его лицо разглаживалось. Морщины, залёгшие вокруг пустых глазниц, разгладились. Челюсть, до того сжатая в спазме, расслабилась. Он дышал глубоко и ровно — так, как не дышал уже много дней.

— Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо.

Спустя минуту он выключил плеер и повернулся к Илье.

— У тебя там зверь, — сказал он, кивнув в сторону «буханки». — Маленький. Не бойся, не трону.

Илья не нашёлся что ответить. Слепой помолчал, потом добавил:

— Спасибо тебе. За песню. И за это. Бери бензин. Весь, что есть. И уезжай.

— Спасибо, — тихо ответил Илья.

Слепой кивнул и побрёл обратно в кафе. У порога он не обернулся — просто поднял руку в прощальном жесте и скрылся в темноте.

Илья ещё минуту стоял, приходя в себя. Рука болела, кровь уже начала сворачиваться. Он стянул с себя разорванную куртку, осмотрел рану — неглубокая, но длинная, по касательной вдоль предплечья. Промыл её водой из бутылки, залил йодом из аптечки и наскоро перебинтовал. Шрамов на этой руке теперь хватит на коллекцию.

— Ну и денёк, — пробормотал он.

Затем он нашёл подсобку, о которой говорил слепой, и вытащил ручной насос. Работа заняла больше часа. Сначала он наполнил канистры, потом из канистр перелил бензин в столитровую бочку, затем заправил полный бак и снова наполнил все канистры. Бензин был чистым — слепой не соврал.

Когда он закончил, руки дрожали от усталости, а повязка на левом предплечье пропиталась кровью и потом. Но дело было сделано.

Он закинул насос обратно в подсобку, оглянулся на кафе. Оттуда не доносилось ни звука — только раз, коротко, щёлкнуло. Не враждебно — почти мирно. Будто кто-то проверял, не уехал ли гость.

Илья сел в «буханку», завёл мотор и выехал на дорогу. В зеркале заднего вида заправка медленно уменьшалась. Он посмотрел на Тумана. Волчонок уже успокоился — шерсть на загривке опустилась, и он снова свернулся клубком в своём гнезде.

— Ну что, штурман, — сказал Илья. — Топливом разжились. Полный бак, полная бочка, канистры под завязку. Теперь хоть до Кирова, хоть до луны. А вот плеера у нас больше нет. И музыки тоже. Своеобразный бартер получился, а?

Туман дёрнул ухом, но не проснулся.

Илья вздохнул и подумал о слепом. О том, как жутко жить так — в полной темноте, в полном одиночестве, когда единственные звуки — твои собственные щелчки. Без музыки. Без голосов. Без надежды, что кто-то придёт и споёт.

— Знаешь, Туман, — сказал он тихо, — человеку в темноте нужны песни. А нам с тобой — дорога. Так что всё честно.

Сегодня он поступил не по правилам выживания. Он отдал то, что не обязан был отдавать. И, пожалуй, ни разу об этом не пожалел.

Машина скрылась за поворотом. Заправка осталась позади — маленький островок прошлой цивилизации, где теперь жил слепой человек с плеером в кармане и песнями в ушах.