Точка замерзания

Потому что следом за Белоглазым бросились остальные.

Хромой вцепился в заднюю лапу. Серая — в бок. Молодой, рыча от страха и ярости, повис на хвосте. Ещё секунда — и вся стая, кроме Альфы, набросилась на бойцовского пса. Он пытался стряхнуть их, бил лапами, рвал зубами — но их было слишком много для одного. Противник был силён, но против стаи выстоять в одиночку невозможно.

Альфа стоял и смотрел.

Он видел, как мелькают тела — серые, рыжие, тёмные. Как зубы рвут плоть, которая ещё минуту назад была живым, дышащим противником. Как кровь — уже не его, чужая — растекается по асфальту. И он чувствовал что-то, чему не было названия. Не радость. Не голод. Удовлетворение. Глубокое, холодное удовлетворение от того, что его стая — его творение — только что доказала: вожак не один. Вожак — это стая.

Когда всё закончилось, тело бойцовского пса лежало неподвижно. Стая отошла, тяжело дыша. Кто-то зализывал раны. Белоглазый стоял над трупом, опустив голову, и ждал.

Альфа подошёл. Обнюхал добычу. Запах был иным — не тот, что он помнил с первой ночи. Свежая, горячая кровь. Парное мясо без привкуса смерти. Он втянул воздух глубже и на мгновение замер: этот запах будил что-то древнее, забытое, чего он уже не мог назвать. Он поднял голову и посмотрел на стаю. Они ждали его решения.

Он не стал есть первым. Он отошёл и лёг, положив голову на лапы. Он отдал добычу им.

Потому что сегодня они заслужили. Потому что сегодня они были не просто подчинёнными. Они были стаей. Его стаей.

Следующего они встретили ближе к вечеру, когда солнце уже скатилось к крышам.

Он был крупнее остальных, но не таким крупным, как сам Альфа. Его шерсть была грубой и тёмной, а левый глаз затянут белёсой плёнкой — вирус ударил неравномерно, забрал половину зрения, но оставил вторую. Правый глаз смотрел прямо на Альфу. Оценивал. Но в его взгляде не было вызова — только холодный расчёт.

Они замерли друг напротив друга. Стая — уже пятеро за спиной Альфы — ждала.

Альфа послал импульс. Сильный. Требовательный: подчинись.

Чужак вздрогнул. Его мышцы напряглись, шерсть на загривке встала дыбом. Он покачнулся, но устоял. Не лёг. Не отвёл взгляд. Его здоровый глаз всё так же смотрел на Альфу — но теперь в нём появилось что-то новое. Не страх. Понимание.

Он перевёл взгляд на стаю. На Белоглазого, всё ещё слизывавшего кровь с морды. На Серую, чистившую шерсть после боя. На остальных — спокойных, сытых, подчинённых.

И он лёг.

Медленно, нехотя, словно перебарывая что-то внутри себя. Опустил голову. Подставил шею.

Альфа обнюхал его. Запах изменился — теперь он был слабым, как у остальных. Он отвернулся. Стая стала больше.

Их стало шестеро.

Они двигались через промзону — не цепью, не строем, а рыхлой группой, в центре которой шёл Альфа.

Он больше не охотился сам. Он наблюдал.

Крыса — крупная, жирная, мутировавшая — выскочила из-под ржавого контейнера и бросилась через пустырь. Раньше Альфа рванул бы за ней сам. Теперь он стоял и смотрел, как стая делает свою работу.

Хромой погнал крысу влево. Серая отрезала путь вправо. Белоглазый, ориентируясь на запах и звук, зашёл спереди. Крыса металась, но выхода не было. Чужак, ещё не до конца освоившийся, но уже действовавший в строю, настиг её одним броском и перекусил позвоночник.

Всё заняло меньше минуты.

Альфа подошёл первым. Стая расступилась. Он оторвал лучший кусок — мясистую заднюю часть — и отошёл. Только когда он начал есть, остальные приблизились к туше. Никто не спорил. Никто не рычал. Каждый знал свою очередь — не потому, что Альфа объяснил, а потому, что он показал.

Очередь знали не все.

Двое — Чужак и Молодой — схватились за один кусок. Они рванули его одновременно, каждый в свою сторону, и замерли, оскалившись. Рык. Ещё рык. Никто не уступал.

Стая замерла. Головы повернулись к Альфе.

Он смотрел. Не вмешивался. Чужак был крупнее, но Молодой быстрее. Они кружили друг вокруг друга, скалясь и рыча, и никто не решался ударить первым — не потому, что боялись друг друга, а потому, что чувствовали взгляд Альфы.

Он ждал.

Чужак ударил первым. Молодой ответил. Они сцепились — клыки, шерсть, кровь из ран. Драка была короткой и грязной. Чужак оказался сильнее. Он прижал Молодого к земле и уже готов был сомкнуть челюсти на горле, когда Альфа издал звук.

Не рык. Не лай. Короткий, резкий выдох — и одновременно ментальный импульс, ударивший по обоим. Прекратить.

Чужак замер. Молодой заскулил и перевернулся на спину, подставляя живот. Чужак отступил — нехотя, но подчинился.

Альфа подошёл к ним. Обнюхал обоих. Затем перевёл взгляд на тушу — там ещё оставалось мясо — и коротко, без рыка, кивнул Молодому. Тот подошёл и начал есть, то и дело оглядываясь. Чужак стоял, опустив голову, и ждал. Когда Молодой насытился, Альфа тем же скупым движением разрешил Чужаку.

Он не выделил никого как второго альфу. Он показал: здесь нет второго. Здесь только он.

Стая запомнила.

К вечеру их было восемь.

Двое новых пришли сами, привлечённые запахом крови и движением. Эти не сопротивлялись: стоило Альфе послать импульс, как они легли. Тощие, слабые, переболевшие вирусом без всяких бонусов — они были не бойцами, а балластом. Но Альфа принял их. Стая — это не только сила. Стая — это масса. Чем больше глаз, ушей и носов, тем шире картина мира.

Девятого они встретили на закате, у водонапорной башни.

Этот пёс был странным. Не крупным, не сильным — но его запах отличался. В нём не было слабости. Не было и страха. Когда Альфа послал импульс, пёс замер на секунду, а потом — попятился. Не лёг. Не подчинился. Его глаза, оба зрячие, смотрели на Альфу не с вызовом — с пониманием. Он чуял то, чего не чуяли другие: он чуял сам импульс.

Альфа усилил давление. Волна — сильнее, чем прежде. Пёс пошатнулся, но устоял. И побежал.

Альфа не преследовал.

Он стоял и смотрел, как силуэт исчезает в сумерках. Что-то внутри требовало догнать, разорвать, уничтожить — всё, что не подчиняется, должно быть уничтожено. Но инстинкт сказал иное. Погоня — это энергия. Энергия — это еда. А этот пёс не стоит затрат. Не сейчас.

Он развернулся и повёл стаю к логову.

Они нашли убежище в заброшенном складе на окраине промзоны — бетонная коробка без окон, с проломленной крышей и кучами прелой соломы в углу. Здесь пахло крысами и старой плесенью, но не было ветра. Пол был сухим.

Альфа вошёл первым. Обошёл периметр, обнюхал углы, убедился: пусто. Затем запрыгнул на бетонный выступ, тянувшийся вдоль стены, — бывшую эстакаду для погрузчика, — и лёг. С этого места он видел всех.

Стая рассредоточилась внизу. Белоглазый, как всегда, лёг ближе всех — у подножия выступа. Хромой устроился у стены, вытянув больную лапу. Серая свернулась клубком у входа, положив голову на лапы. Чужак занял дальний угол — он всё ещё держался особняком, но уже не скалился, когда кто-то проходил мимо. Молодой лёг неподалёку от него, но на безопасном расстоянии. Остальные — новички, тощие и безымянные — расположились там, где нашлось место.

Восемь пар глаз. Восемь носов. Восемь тел, готовых двигаться по его воле.

Альфа лежал и смотрел на них. В его сознании — простейшем, лишённом слов, — плавала новая категория. Не «я». Не «еда». Не «опасность». Это было что-то среднее между «я» и «мир». Что-то, чего не существовало ещё вчера.

Мои.

Это не было привязанностью — он не помнил, что это такое. Это не было заботой — он не знал, что это значит. Это было осознание силы. Силы, которая не просто убивает, а связывает. Силы, которая превращает чужих в своих. Силы, которая растёт.

За стенами склада выл ветер. Где-то далеко, за промзоной, в мёртвых кварталах Орлова, кричала какая-то тварь — не то птица, не то зверь. Стая не реагировала. Они ждали.

Альфа закрыл глаза.

Когда он проснётся, стая снова выйдет на охоту. Они будут двигаться через город — не как бродячие псы, а как единое тело с одной волей. Они будут находить чужаков — и либо подчинять, либо уничтожать. Они будут расти.

Он уснул — и впервые после болезни ему ничего не снилось. Ни боли. Ни голода. Ни жажды.

Только стая.

Промзона затихла. Луна, пробившаяся сквозь облака, осветила ржавые контейнеры и пустые цеха. В одном из складов, на бетонном выступе, спал зверь, которого ещё неделю назад не существовало в природе. Вокруг него спали те, кого он подчинил. Их было восемь. Завтра будет больше.

Глава 25. Дорога в тумане

День 6. 20 августа 2029 года. Деревня Масленники.

Он вынырнул из сна как из холодной воды — резко, с колотящимся сердцем, не сразу понимая, где находится. В ушах ещё звучал голос — не то из сна, не то из плеера, который он забыл выключить перед тем, как провалиться в забытьё.

«Я просыпаюсь в холодном поту, я просыпаюсь в кошмарном бреду…»

Илья сдёрнул наушник и сел на диване, моргая. Печка давно прогорела, в доме было зябко. За окном сочился серый рассвет — такой же, как вчера, такой же, как будет завтра. Он потёр лицо здоровой рукой, и тут же вторая, перебинтованная, отозвалась тупой, ноющей болью.

— Доброе утро, Березин, — сказал он сам себе. — Ты всё ещё жив. Уже неплохо.

С соседней лежанки донеслось требовательное ворчание. Туман проснулся и немедленно дал понять, что завтрак по расписанию, а расписание составлял лично он.

— И тебе доброе, пушистый диктатор, — отозвался Илья. — Сейчас будет тебе молоко. Потерпи, я пока только одну руку чувствую.

Он поднялся, бросил взгляд на ружьё, прислонённое около печки, — цевьё всё ещё хранило следы собачьих зубов, — и пошёл разводить огонь.

Через полчаса он сидел на табуретке, придерживая бутылочку с молоком больной рукой, а здоровой гладил волчонка, который с упоением сосал, смешно причмокивая и перебирая передними лапами. Шерсть Тумана под пальцами была жёсткой, как кабанья щетина. Илья помнил, каким мягким тот был всего пару дней назад, когда он впервые взял его в руки у норы.

— Слышь, пацан, — сказал он задумчиво, — у тебя шкура как у кабана. Это у вас, волков, так и должно быть? Или ты у нас особенный?

Туман, не отвлекаясь от еды, дёрнул ухом. Мол, не мешай.

— Ладно, — вздохнул Илья. — Бог его знает, как там у волков. Может, вы все такие. А может, вирус и до тебя дотянулся. Но раз ты живой и молоко требуешь, значит, всё нормально. Будем считать, что это просто шерсть такая… с характером.

Туман наелся, рыгнул, как пьяный грузчик, и немедленно уснул, привалившись к ноге Ильи. Илья осторожно переложил его на лежанку и взялся за рану.

Бинт пропитался сукровицей, но крови было немного. Он осторожно размотал повязку, осмотрел место укуса: края раны припухли, кожа вокруг покраснела, но ничего угрожающего — гноя не было, запаха тоже. Илья промыл рану спиртом, зашипел сквозь зубы, затем залил йодом и перебинтовал заново, уже аккуратнее, чем в прошлый раз.

— Рука нужна, — пояснил он вслух. — Без руки я кто? Однорукий бандит. А нам с тобой ещё мир завоёвывать.

Порывшись в рюкзаке с медикаментами, он нашёл несколько упаковок антибиотиков — те самые, что прихватил из медпункта. Амоксициллин. Две пачки, по десять таблеток. Илья достал одну упаковку, развернул инструкцию и углубился в чтение.

— «По одной таблетке три раза в день, запивать большим количеством воды… При инфекциях кожи и мягких тканей…» — он хмыкнул. — Ну, мягкие ткани у меня теперь не очень мягкие после этих псов, но подходит. Будем считать, что доктор Березин прописал.

Он выдавил таблетку, закинул в рот, запил водой.

— Эти ребята зубы явно не чистили, — продолжил он, обращаясь к спящему Туману. — А больничка нынче не работает. Так что антибиотики — наше всё. Профилактика, мать её. Не хватало ещё заражение получить в апокалипсис. У меня на это времени нет.

Следующим пунктом шла инвентаризация. Илья любил это дело — в армии привык, что порядок начинается с учёта. Он выложил на стол всё, что натаскал из магазина и медпункта, и принялся считать.

Продукты: детская смесь — двенадцать коробок. При нынешнем аппетите Тумана — хорошо, если на пару недель растянем. Малыш растёт, скоро двойную порцию требовать начнёт. Консервы: двадцать три банки. Гречка, рис, макароны — килограммов по десять каждого. Сахар, соль, спички — нормально. Вода — есть бутилированная, но и колодец под рукой имеется.

Патроны: после боя в магазине осталось восемь штук. Восемь! Это катастрофически мало.

Топливо: в баке «буханки» осталось на дне — от силы пара литров. В гараже у соседа он, когда забирал машину, нашёл двадцатилитровую канистру, но и та была неполной. Итого — от силы литров двадцать на всё про всё.

— Двадцать литров, — пробормотал Илья, глядя на цифры. — Это до райцентра и обратно, если не газовать. А если в Киров? А если туда и ещё куда?

Он сел на табуретку и задумался. Патроны пополнить негде. Он даже не знал, был ли в райцентре охотничий магазин — если и был, то Илья никогда о нём не слышал. С пустым баком соваться туда — верный билет в один конец: пока доедешь, пока поищешь, а на обратную дорогу топлива уже не останется. А вот топливо раздобыть реально. Ближайшая заправка — километрах в двадцати, на дороге местного значения. Если там уцелели подземные резервуары, а насосы обесточены, можно попробовать слить бензин вручную. Шланг, ведро, бочка — дело техники.

— Значит, завтра едем за топливом, — сказал он Туману. — А сегодня займёмся подготовкой: соберём тару, проверим машину, прикинем, чем перекусить в дороге. Ты, конечно, будешь на молочной диете, а мне что-нибудь посущественнее. Если я выкатаю остатки впустую, потом искать бензин будет не на чем. А пешком с волчонком на руках и ружьём за спиной — это не выживание, это цирк.

Он подбросил дров в печку, снова сел и задумался уже о более далёких перспективах. Оставаться в деревне навсегда — не вариант. Ну не может быть, чтобы все, кроме него, умерли. Если он выжил, значит, и у других был шанс. Должны быть выжившие. В одиночестве можно с ума сойти — нужно попытаться найти кого-нибудь из тех, кому тоже посчастливилось.

Ещё и зима на носу. Август в этом году холоднее обычного, а что будет в октябре? В ноябре? Дороги никто чистить не будет, и если снега навалит — всё, сиди и жди весны. Природа уже начала забирать своё обратно: трава прёт из всех щелей, кусты разрослись, и вряд ли кто-то теперь сможет ей помешать. Значит, нужно успеть до холодов. Нужно успеть многое.

Он обвёл взглядом бабушкин дом — родные стены, старую печку, занавески, которые она вышивала ещё до его рождения. Здесь прошла вся его жизнь. Здесь он был счастлив. Но оставаться здесь — значит обречь себя на медленное угасание. Запасов не так много. Магазин и медпункт он уже выпотрошил подчистую. По домам односельчан собирать — дело муторное и малополезное: у стариков в заначках разве что крупа да соленья. Картошку выкопать по огородам — ну, допустим, накопает. И что? Сидеть всю зиму на картошке? А случись что — ни запасных вариантов, ни помощи, ни дороги.

— Короче, Туман, — резюмировал он, глядя на спящего волчонка. — Дом бабули — это святое. Но по уму надо ехать в город. Чем больше город, тем больше запасов. А ещё там могут быть люди.

Он мысленно прикинул карту. Ближайший райцентр — маленький, тысяч десять населения. Даже если там что-то и осталось, надолго не хватит. А вот Киров — другое дело. Километров пятьдесят, может, чуть больше. Крупный город, куча магазинов, складов, аптек, больниц. Если где и можно найти всё необходимое для зимовки — то там.

— Значит, план такой, — сказал Илья, загибая пальцы. — Сначала добываем топливо. Потом собираем всё, что можно, и едем в Киров на разведку. Смотрим, что там, где можно осесть, где найти припасы. Если повезёт — ищем выживших. Если нет — оборудуем базу сами. Времени до зимы мало, так что действуем быстро.

Туман зевнул и перевернулся на другой бок. План был утверждён.

Илья оделся, проверил ружьё, засунул нож за пояс. Пора было идти за тарой. В прошлый раз, когда забирал ружьё, он особенно не осматривался — взял то, за чем пришёл, и ушёл. Теперь нужно было всё облазить как следует: наверняка в гараже у соседа найдётся что-то ещё.

Машина завелась с пол-оборота, и Илья, прогревая мотор, включил плеер. Песня сменилась — теперь из колонок лилось что-то ритмичное, бодрое. Он прибавил звук и тронулся.

Во дворе соседа было тихо. Илья заглушил мотор, взял ружьё и первым делом обошёл двор, прислушиваясь. Никого. Он открыл гараж, включил фонарик и начал осмотр. Прошёлся по стеллажам, отодвинул старые доски, заглянул в тёмный угол — и там, за грудой ржавых вёдер, обнаружил столитровую железную бочку. Пустую. Пахла бензином — когда-то в ней держали топливо. Илья выкатил её на свет, осмотрел: ржавчины почти нет, стенки крепкие. Тут же, на полке у верстака, нашлись ещё две двадцатилитровые канистры — пустые, но целые. Рядом с ними обнаружилась начатая пятилитровая канистра моторного масла и мятая жестяная лейка. Он закинул всё в «буханку», захлопнул задние двери и поехал домой.

— Вот это я понимаю шопинг, — хмыкнул он. — Бесплатно, и продавцов нет.

Вернувшись домой, Илья первым делом выгрузил из «буханки» весь хлам, скопившийся за последние дни: пустые коробки, обрывки верёвок, грязную ветошь. Затем достал из сарая кусок брезента — тот самый, который отрезал ещё перед зачисткой магазина, — и расстелил его на полу салона. Брезент лёг плотно, закрыв собой весь металл. На него Илья начал расставлять добытую тару: две двадцатилитровые канистры — к левому борту, столитровую бочку — туда же, к ним кинул лейку и канистру с маслом, пристроив её в угол, чтобы не каталась. Затем пропустил через ручки канистр и ушки бочки моток верёвки, притянул всё это хозяйство к скобам в кузове и затянул узлы — намертво, как учили в армии. Теперь даже на самой колдобине ни одна жестянка не сорвётся с места.

Закончив с кузовом, он перешёл к кабине. На пассажирское сиденье — законное место штурмана — он принёс из дома небольшое покрывало: старое, с выцветшими васильками, ещё бабушкино. Сложил в несколько слоёв, примял кулаком, формируя подобие гнезда. Сверху бросил старую наволочку — на случай, если Туман решит, что покрывало вкусное, и начнёт его жевать. Получилось уютно и безопасно: бортики из покрывала не дадут волчонку скатиться на пол даже при резком торможении.

— Вот тебе и командирское место, — хмыкнул он. — Сиди, смотри… ну, слушай, короче. Впереди — целый мир. Правда, пока только до заправки и обратно, но лиха беда начало.

Прежде чем собирать припасы, он вспомнил про канистру с бензином — ту самую, неполную, что стояла на веранде с того дня, как он забрал «буханку». Таскать её с собой в гараж смысла не было, а теперь — самое время. Илья сходил в дом, вынес канистру и, приставив к горловине бака мятую жестяную лейку, аккуратно, не пролив ни капли, вылил всё содержимое. Бензин потёк в бак с тихим бульканьем — звук, который в нынешние времена был приятнее любой музыки. Когда канистра опустела, он стряхнул лейку, пристроил её обратно в кузов, а пустую канистру привязал к остальным — теперь она ничем не отличалась от тех, что он нашёл в гараже.

— Вот так, — сказал он, затягивая последний узел. — Теперь даже на самой колдобине ни одна жестянка не сорвётся с места. А ты, «буханка», не просто транспорт, а стратегический резерв на колёсах.

Затем он занялся припасами. Из дома вынес четыре банки тушёнки, пару пачек печенья и блок сигарет — пусть лежит в машине, в дороге оно как-то само собой тянется закурить. Добавил две полуторалитровые бутылки минералки, а из колодца набрал пустую пятилитровую бутыль — вода в дороге лишней не бывает. Всё это сложил в армейский рюкзак и закинул его за пассажирское сиденье. Отступил на шаг, окинул взглядом грузовой отсек и остался доволен.

— Ну вот, — сказал он, вытирая руки о штаны. — Теперь ты не просто «буханка», а полноценный экспедиционный транспорт. Почти как те вездеходы, на которых мы в армейке гоняли. Только там пулемёт был, а у нас — волчонок. Не знаю, что эффективнее.

Он захлопнул задние двери и пошёл в дом — кормить штурмана.

Дома его встретил возмущённый рёв. Туман проснулся и немедленно дал понять, что он голоден, несчастен и всеми брошен, и вообще — где молоко, двуногий?

— Ну ты и орёшь, — сказал Илья, снимая куртку. — Прямо как я на дембеле. Только я ещё и песни пел.

Он быстро развёл смесь, сел на табуретку и взял волчонка на руки. Тот вцепился в соску с прежней жадностью, но теперь уже не просто сосал — он урчал. Низко, утробно, почти по-взрослому.

— Слушай, — сказал Илья, разглядывая его, — а ты, походу, уже не такой и малыш. Глаза ещё не открылись, но уши у тебя работают будь здоров. Стоит мне в комнату войти — ты уже ворчишь. Молока требуешь.

Туман, не отвлекаясь, дёрнул ухом.

— Ну вот раз ты такой взрослый, — продолжил Илья, — тогда завтра поедешь со мной. За топливом. Послушаешь мир. Подышишь воздухом. Посмотришь… ну, послушаешь, короче. Что там у нас за окном творится.

Волчонок закончил есть, рыгнул и немедленно уснул. Илья переложил его на лежанку, подбросил дров в печку и сел у огня. Завтра предстоял долгий день. Заправка, бензин, дорога. А там — Киров, зима и, может быть, кто-то ещё, кто выжил.

Он посмотрел на Тумана, на ружьё у печки, на бабушкину шаль, в которой спал волчонок.

— Ничего, — сказал он вполголоса. — Прорвёмся. Мы ж с тобой беркуты.

Глава 26. Песни для слепого

День 7. 21 августа 2029 года. Деревня Масленники — заправка на дороге местного значения.

Пробуждение вышло резким — без будильника, без чужого окрика, просто тело само решило, что пора. Илья открыл глаза, полежал с минуту, глядя в потолок, где по штукатурке тянулась знакомая трещина — та самая, что он помнил с детства. Печка ещё хранила остатки вчерашнего тепла, но воздух в доме уже остыл. За окном серело — вечный августовский рассвет, неотличимый от вечерних сумерек.

Рука болела меньше. Не прошла, нет — но уже не дёргала при каждом движении. Илья сел, осторожно согнул перебинтованное предплечье — терпимо.

— Живучий ты, Березин, — сказал он сам себе. — Как таракан. Только симпатичнее.

С лежанки донёсся требовательный писк. Туман проснулся и немедленно дал понять, что ночь — это слишком долгий перерыв между ужином и завтраком.

— И тебе доброе, пушистый, — отозвался Илья. — Сейчас будет завтрак. Потерпи.

Он натянул одежду — плотные штаны, свитер, поверх него — куртку, ту самую, в которой был в магазине. За пояс, как всегда, засунул нож. Затем взял патронташ и высыпал патроны на стол. Восемь штук. Всего восемь. Он пересчитал их дважды, хотя с первого раза было ясно: после боя в магазине боезапас сократился катастрофически.

— Восемь штук, — пробормотал он, глядя на латунные цилиндрики. — Это не арсенал, это слёзы. С таким запасом только на испуг брать.

Он помнил это с армии: патроны кончаются быстро, особенно если начинаешь палить без толку. Значит — никакой пальбы без крайней необходимости. Ружьё использовать только если припрёт так, что выбора не останется. А до того — нож, лопата, приклад, да хоть бы и просто ноги.

Два патрона он вогнал в стволы, остальные шесть аккуратно уложил обратно в патронташ. Проверил предохранитель и прислонил ружьё к печке — заряжено, готово. Теперь можно было собираться дальше.

Печку он не разжигал — решил, что время не ждёт, а чай можно и без неё вскипятить на примусе. Достал коробку молочной смеси, отмерил две порции: одну — сейчас, вторую — в дорогу, когда волчонок снова проголодается. Развёл первую порцию в бутылочке, хорошенько взболтал и сел на табуретку.

— Давай, штурман, — сказал он, беря Тумана на руки. — Завтрак для растущего организма.

Волчонок вцепился в соску с такой силой, что Илья едва не выронил бутылочку. Сосал жадно, урча, перебирая передними лапами. Илья смотрел на него и качал головой: растёт как на дрожжах. Шерсть уже не просто жёсткая — она стала грубее, чем вчера, и на загривке появились едва заметные утолщения, будто кожа готовилась к чему-то. Илья потрогал их пальцем и решил пока не делать выводов.

— Ты, смотрю, скоро сам на охоту ходить будешь, — заметил он. — А пока — молочная диета. Кстати, о молочной диете…

Он уложил сытого волчонка обратно на лежанку и занялся подготовкой. Вскипятил на примусе воду, залил в чистую бутылку и плотно завинтил крышку. Бутылку завернул в старое вафельное полотенце — так, говорила бабуля, вода дольше остаётся горячей. Затем достал из шкафа ещё одну коробку молочной смеси и поставил рядом с бутылкой. В дороге, если задержатся, он сможет развести ещё порцию прямо в машине, не возвращаясь домой.