Возвращение «Зари»

Но вот что странно, одним зимним вечером, когда я уже совсем поправился, сидя за столом, покрытым белоснежной скатертью, на которой стояли мерцающие под ниспадающим светом хрустальных люстр бокалы и блюда, в компании друзей, я вспомнил о «Тревоге». И мне стало интересно, где она теперь. В море ли она или затонула, отправившись в очередной поход, чтобы очистить торговые пути. И какая-то тяжёлая тоска придавила моё сердце. Я залпом проглотил целый бокал вина, и она вроде как отступила. Вот только откуда же она – эта тоска – взялась?

06.06.23

Маска Пернети

– Богатые смотрят на деньги иначе, чем мы, простые люди, – сказал седой старик в старомодном костюме и положил бескровную руку на квадратный ящик возле своего стула. – То, что для вас – разорение, для нас – зажиточная жизнь не одного поколения.

– Зачем вы так упорно искали встречи со мной? – раздражённо спросил широкоплечий Гудинов. Будучи деловым человеком, он не любил вступлений и питал отвращение к пространным рассуждениям.

Эти двое сидели в закутке, отгороженном ширмами, в гнусном и мрачном баре на окраине города. В таком баре, где подают жидкое, отдающее кислинкой пиво, сырую картошку фри и вместе с тем просят приличные чаевые.

– За последний год вы потеряли почти всё своё состояние, – не отрывая от собеседника пристального взгляда, продолжил седой. – Я пришёл забрать, что осталось.

Гудинов криво усмехнулся и встал. Но старик резко и крепко ухватил его за запястье.

– Вы слышали когда-нибудь о маске Пернети? – заторопился он и с грохотом бросил на стол старый ящик, обтянутый кожей. – Легенда гласит, что её создал мастер и чародей Пернети по заказу жестокого и лживого короля Герхарда II. Монарх был столь кровожаден и труслив, что не мог совладать с собственными страстями, но при этом панически боялся народного гнева. И потому попросил Пернети сотворить маску, надев которую, он мог бы отдавать самые безумные приказы, а народ, видя лишь фальшивый лик, всё равно продолжал бы любить и восхвалять его, воспринимая муки как благо. Пернети выполнил заказ. Гипсовая маска здесь, в этом ящике.

Гудинов долго и с любопытством рассматривал торговца, а затем поинтересовался:

– А мне какое дело?

– Я надеялся, что вы проявите больше прозорливости, – отщёлкнув медные застёжки, проговорил старик. – Надев маску, вы обретёте власть. Ваши слова станут мёдом на любых переговорах. Даже требуя от деловых партнёров отдать последнее, вы встретите лишь восторг и согласие, ибо вашу жадность они воспримут как милость.

Крышка ящика откинулась, и Гудинов увидел маску. Ему стало не по себе. На него смотрело чёрное лукавое лицо, но с кроткой улыбкой и пустыми равнодушными глазницами. Невзирая на всю прозаичность, в маске чувствовалось что-то дьявольское и привлекательное.

– Вы сказали, что она из гипса, – напомнил Гудинов. – Но она чёрная.

– Она была белой. Но Герхард II, а затем Эрик, Эдуард III и многие потомки непозволительно много использовали маску в своих целях. Она впитала в себя весь яд, что распространяли порочные уста монархов, обманывая народы и держа их в покорности.

– Почему вы решили продать её мне?

– Вы банкрот и находитесь в отчаянье, – на лице торговца заиграла самодовольная улыбка, и он отодвинулся, засунув руки в карманы. – Другие сочли бы меня сумасшедшим или шарлатаном, но вы… Сейчас вы в таком положении, что уцепитесь за всякую соломинку.

– Отчего вы сами не желаете разбогатеть при помощи маски? – подозрительно спросил Гудинов.

– А чем, по-вашему, я занимаюсь прямо сейчас? – удивился торговец. – Уж не думаете вы, что получите маску за бесценок? – Их взгляды пересеклись, и наступившая тишина стала красноречивее любых объяснений. – Но не прибегайте к услугам маски слишком часто, – неприятно подмигивая, напоследок вымолвил торговец. – Такие вещи нельзя использовать безнаказанно.

Поздним вечером Гудинов сидел в кресле в кабинете своего заложенного загородного дома. Перед ним на столе стоял тот самый, отделанный кожей, ящик. Он открыл его.

Маска Пернети лежала на бархатной подкладке, чёрная и безмолвная. Гудинов осторожно взял её в руки. К его удивлению, она оказалась поразительно тяжёлой и холодной, как могильный камень. На гипс это не походило ни весом, ни фактурой. Материал был гладким, но при этом бугристым и изъеденным сотнями прикосновений безумных королей. С внутренней стороны виднелись две потёртые шёлковые ленты-завязки, некогда, наверное, белые, а теперь грязно-жёлтые, почти коричневые.

«Как же я предстану в таком виде?» – с горечью подумал Гудинов, сжимая в руках покупку.

Мысль о том, чтобы явиться к людям в этом жутком обличье, казалась верхом абсурда и окончательной потерей лица. Но обстоятельства не оставляли выбора. Приходилось идти на крайние унизительные меры, жертвуя последним, что у него оставалось, – репутацией.

                                       * * *

– Гудинов, от свалившихся напастей твой чердак совсем потёк? – возмущённо, но с некоторой опаской в голосе, выкрикнул Александр Борисович.

Александр Борисович поливал цветы в саду своего дома. Вид его изобиловал неприятными подробностями: расстёгнутая рубашка обнажала волосатый живот, удерживаемый от полного выпадения туго затянутым на красных шортах шнурком. Морщинистая лысина блестела на жарком солнце, а трясущийся отвисший второй подбородок дополнял отталкивающий образ. Как по внешности, так и характеру он слыл человеком скверным.

– Авария… – неуверенно пробормотал из-под маски Гудинов.

– Авария? – переспросил хозяин, недоверчиво рассматривая гостя. – Беда не приходит одна. Но пить по крайней мере ты ещё в состоянии?

Александр Борисович провёл Гудинова в кабинет своего дома и, разлив по бокалам ром, с протяжным кряхтением моржа повалился на диван.

– Денег пришёл просить? – полюбопытствовал он, исподлобья стреляя свиными глазками.

– Банки мне кредит не дадут, – приподняв маску и смочив горло, посетовал Гудинов.

– А почему я должен тебе дать? – бесцеремонно расхохотался Александр Борисович. – Послушай, Гудинов, ты на самом дне. И выберешься ли ты оттуда – неизвестно. Зачем мне такие риски?

– Мне нужен лишь начальный капитал. Я всё исправлю.

– С такой-то рожей? – вновь прыснул хозяин. Но увидев, что гость покорен и не собирается отвечать на издёвки, Александр Борисович сразу заскучал и твёрдо заявил:

– 50%.

Глаза за маской расширились.

– Это же… Это неподъёмный процент…

– А что ты хотел? – испытующе поглядывая поверх бокала, хмыкнул Александр Борисович. – Риск. Банки под сколько кредит дают? 20%? Ступай туда. А у меня здесь не банк, а честное предприятие.

– Дайте хотя бы под 40%? – взмолился Гудинов.

От напряжения в сгустившемся воздухе Гудинову сделалось душно и страшно. Маска как будто ещё прибавила в весе, и ему показалось, что если молчание продлится ещё мгновение, он рухнет на колени и будет умолять о кредите даже под сто процентов, лишь бы этот мерзавец дал хоть что-то. Но мерзавец крокодильим глотком осушил бокал и, потрясённо уставившись на Гудинова, спросил:

– Ты что, Гудинов? После аварии совсем мозги растерял? Ну, хочешь под 40, давай под 40.

– А под 30? – осмелев, брякнул Гудинов.

Александр Борисович встал и налил себе ещё рома.

– Добро! Мне же лучше! – пожал плечами он. – Когда я тебя увидел, я подумал…

– Вы. Мне. Платите, – пересохшим ртом, вымолвил Гудинов.

– Знаешь, что я тебе скажу? – нахмурился Александр Борисович, но вдруг быстро повеселел и покачал пальцем. – У меня сегодня чертовски удачный день! Не в моих правилах оставаться должником, поэтому кое-что я отдам тебе прямо сейчас.

И он тотчас направился к тяжёлому сейфу.

Дрожа всем телом, Гудинов, как только отъехал подальше от элитного посёлка, остановил автомобиль и сорвал маску. Он кричал, смотря шальными глазами то на тёмный лик в руках, то на картонную коробку из-под обуви на коленях. В ней лежали пачки банкнот. Он кричал и не верил в происходящее. А между тем отчаянье и непобедимая усталость, которые в последние месяцы сковывали его душу и волю, отступали.

                                       * * *

Слух о том, что сам Александр Борисович – один из особенно беспринципных и жестоких чёрных кредиторов в городе – не только одолжил Гудинову крупную сумму, но и сделал это на условиях, граничащих с благотворительностью, пополз по деловым кругам со скоростью лесного пожара. Когда Александра Борисовича всё же осмеливались спросить, как же так вышло и почему он оказал такую исключительную благосклонность разорившемуся предпринимателю, тот только чесал затылок и возражал, что никто ничего не понимает в финансах, и сделка эта для него необыкновенно выгодная.

– Мы не знаем всех условий, – шептались недоверчивые. – В будущем он с него три шкуры спустит и выжмет досуха.

Однако они ошиблись. Ничего этого не случилось. Напротив, положение Гудинова укреплялось с каждым месяцем. За неполный год он не только вернул всё утраченное, но и значительно приумножил состояние. Его возрождение было стремительным. И если первые переговоры велись в обшарпанных кабинетах с людьми в дешёвых пиджаках, несвежих рубашках и с поддельными часами престижных марок на запястьях, то через короткий срок его визави уже щеголяли в дорогих костюмах, белоснежных сорочках и подлинных первоклассных часах. Вместе с тем рос статус офисов и переговорных помещений.

Гудинов обзавёлся консультантами, советниками, управляющими. Без усилий открывал двери в высокие кабинеты и сам обосновался на 53-м этаже стеклянно-металлического небоскрёба в респектабельном деловом центре. В довершение ко всему к Гудинову вернулись жена и сын. Впрочем, жена уже успела подурнеть от тягот чрезвычайно скромной обывательской жизни. Во всяком случае, под сенью вновь наступившего финансового благополучия семейное примирение состоялось.

Никто теперь не удивлялся маске на лице Гудинова. Она превосходно играла свою роль, даруя владельцу таинственную власть и внушая уверенность, что предела для его возвышения не существует. До поры до времени, до поры до времени…

                                       * * *

Ослабляя узел галстука, Гудинов вошёл в свой кабинет с панорамными окнами. Внизу простирался серый, в дымке выхлопов и смога, город. Он упал в кресло за столом, достал ящик, где по-прежнему хранил маску, распустил завязки и скинул её. Резкая и неожиданная боль обожгла нос. Гудинов вскрикнул и дотронулся до его кончика. На пальцах остался влажный красный след.

– Что за… – вслух вырвалось у него, и он заглянул внутрь маски.

На чёрной матовой поверхности в том самом месте, куда обыкновенно упирался нос, остался крошечный лоскуток его собственной кожи. Гудинов торопливо отложил маску и тотчас побежал к гардеробному зеркалу. На кончике носа зияла алая ранка. Кожа словно примёрзла к ледяной поверхности гипса, а потом её вместе с маской грубо отодрали. Обработав кровящее пятнышко, Гудинов поспешил забыть об этом досадном инциденте, но уже вскоре стало ясно, что произошедшее случайностью не являлось.

– Вы хотите купить 51 процент акций нашей компании? – блаженно улыбаясь, будто ему пророчат место в райском саду, переспросил аккуратный человек в ярко-синем костюме.

Этот цвет всегда раздражал Гудинова, и он со злобой подумал:

«Уж тебя-то я, брат, по миру пущу».

Гудинов хоть и забирал себе чужое на самых выгодных условиях, всегда знал меру. Чрезмерная наглость могла повлечь излишнюю огласку и ненужные вопросы, которых он тщательно избегал. Но в тот день Гудинов буквально возненавидел своего делового партнёра, сидевшего напротив через широкий стол в компании таких же безупречно-аккуратных, «аккредитованных», как он мысленно их называл, дельцов.

– Совершенно верно, – ответил он и хотел ещё что-то добавить, но осёкся и схватился за маску.

– Вы в порядке? – заметив судорожное движение Гудинова, взволновались с другой стороны стола.

Во время переговоров маска никогда не стесняла мимики Гудинова. Под ней он свободно открывал рот, приподнимал брови, гримасничал и не скрывал эмоций. Но в этот раз что-то пошло не так. Кожа словно приросла к внутренней поверхности гипса, и каждая попытка изменить выражение лица сперва встречала лёгкое, а затем значительное сопротивление. Когда же Гудинов напряг мышцы, стараясь оторваться от маски, его пронзила острая рвущая боль. Уже через минуту он с ужасом понял, что не может произнести ни слова без этой пытки.

Пробормотав что-то невнятное вроде: «Я… на минуту!» – он вскочил и выбежал в ближайшую уборную. Встав перед зеркалом, он сквозь бесстрастные глазницы уставился на своё часто дышащее отражение. Неверными пальцами он рванул шёлковые завязки на затылке, но маска, вместо того чтобы легко соскользнуть под собственной тяжестью, точно впилась в кожу и осталась недвижима. От паники у Гудинова проступил пот и что-то бухнуло в груди. Он схватился за толстые края маски и попробовал сорвать её, но старый гипс словно сросся с лицом, прильнув с невероятной силой, будто под ним образовался вакуум. Маска не отпускала.

Седоусый техник здания Трофим, проходя по коридору мимо уборной и поправляя свой новенький комбинезон, нахмурился и остановился. До него донеслись стоны и глухие удары из-за двери. Трофим уже взялся за ручку, чтобы войти и проверить, что случилось, как в этот миг дверь с шумом распахнулась, едва не сбив его с ног. В проёме возник человек, одной рукой прижимавший к лицу окровавленный платок, а другой сжимая уродливую, наподобие карнавальной, маску. Его глаза исступлённо блуждали, озираясь вокруг, а затем незнакомец бросился прочь по коридору, оставив ошеломлённого техника в одиночестве и недоумении.

                                       * * *

– Поразительно, как всё поменялось. Теперь уже вы упрямо ищете встречи со мной, – иронически протянул седой торговец, сидя всё в том же закутке скверного бара и смакуя паршивое пиво.

Через щели перебинтованного лица глаза Гудинова лихорадочно сверкали.

– Что происходит? – прохрипел он надломленным голосом. – Она прирастает. Кожа… Отрывается с мясом!

Торговец сладко причмокнул и, сделав глоток, поставил кружку на стол с глухим стуком.

– Я вас предупреждал, – сощурившись от удовольствия, крякнул он. – Такие вещи, вроде маски Пернети, нельзя использовать безнаказанно. Но, судя по вашему виду, вы совету не вняли.

– Я хочу вернуть маску, – решительно произнёс Гудинов.

– Понимаю, но это невозможно. Впрочем, у вас есть все основания обратиться в службу защиты прав потребителей, – торговец искривил рот и оскалился, но тут же лицо его стало жёстким. – Господин Гудинов, я давно придерживаюсь принципа, что несправедливо получать блага, ничего не отдавая взамен. За всё надо платить. Разве не так у вас, дельцов, принято?

Гудинов растерялся и потупил взгляд.

– Но ведь должен же быть какой-то выход, – едва вымолвил он и поднял глаза. – Ведь с королями, про которых вы мне рассказывали, с прошлыми владельцами маски, ведь с ними ничего не случилось.

– Верно, не случилось, – согласился торговец и, подавшись вперёд, прошептал: – Но есть разница: что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

                                       * * *

Гудинову ничего не оставалось, как вступить в самостоятельную, полную трагизма борьбу с маской. Он поклялся больше не надевать её, тем более, что сколоченное при её содействии состояние оставалось огромным. Но маска, подпитываемая неодолимой сверхъестественной силой, не собиралась отступать. Она неустанно и повсеместно преследовала своего владельца. Гудинов находил её в самых неожиданных местах, даже когда запирал её в ящике в кладовке. Позже он «забывал» маску на вокзале или в торговом центре, напрасно надеясь, что её подберёт новый владелец. Сдавал в ломбард, заточал в банковской ячейке, но каждый раз она возвращалась. Утром она появлялась на прикроватной тумбе, днём – в портфеле, а вечером Гудинов натыкался на неё в столе. Маска настигала его повсюду.

Но апофеоз кошмара выпал на ранний час, когда однажды проснувшийся Гудинов с ужасом нащупал маску на своём лице. Как осьминог, она плотно обхватила его голову, не давая свободно вздохнуть.

Доктор, освобождавший несчастного, хоть и считался сведущим в своём деле, оставил его лицо изуродованным глубокими ранами. Они плохо заживали и гноились, вынудив Гудинова надолго запереться в четырёх стенах. Каждый его день превращался в испытание, где перевязки, чистки и мази отнюдь не способствовали исцелению, а только терзали больного, превратив его лицо в безобразное лоскутное одеяло.

Все зеркала в доме, как при покойнике, занавесили.

Гудинов всегда чувствовал присутствие маски. Заваленная книгами или замурованная в сейф в кладовке, она и тогда находилась поблизости. Она ждала.

После обезболивающего укола он, вероятно, задремал в кабинете, устроившись в мягком кресле. Его покой был лёгким, а сновидения приятными. Ему пригрезилось, что раны давно зажили, всё стало как прежде, а то мрачное, что терзало душу и заставляло трепетать, исчезло без следа. Проснулся он в превосходном расположении духа, но, ощутив привычное стягивание бинтов на лице, разочарованно вздохнул.

– Всего лишь сон, – огорчённо пробормотал он, машинально коснувшись лба.

И лишь тогда, сквозь туман сладкой иллюзии и воздействия анальгетика, до его сознания дошло, что сжимающая лицо тяжесть – не бинты. Он подошёл к зеркалу и сорвал с него занавесь. Гудинов отшатнулся от отражения, увидев в зеркале, как маска дразнит его и насмехается, полностью захватив его образ.

– Сегодня я положу этому конец, – прошипел Гудинов и поднял молоток.

Утром Гудинов не вышел к завтраку, и домочадцы направились к его кабинету, дверь в который оказалась заперта. Они вызвали слесаря, и когда он вскрыл замок, вошедшие внутрь увидели на пушистом ковре Гудинова. Тот лежал, раскинув руки, в окружении белоснежных осколков гипсовой маски. Лицо её несчастного владельца почернело, скукожилось и всем видом походило на прелое, лишённое жизни яблоко.

12.08.25

Людоед

Осенью 18… года в наш маленький городок, затерянный в непроходимо топких и глухих лесах вдали от крупных центров Российской империи, въехали два всадника. Говорят, что их измотанные долгим путешествием вороные кони ступили на главную площадь ровно в полночь и ровно в ту минуту, когда низкие чёрные тучи разразились тяжёлым громом. Ломаная молния полоснула по небу, и начался такой ливень, что крыши домов загудели под его натиском, а улицы наполнились вязкой, хлюпающей под копытами жижей.

Не могу сказать, было ли так на самом деле, но достоверно известно, что позже всадники в кожаных плащах заграничного покроя с высоко поднятыми воротниками вошли в трактир. В это время там под дрожащим огнём масляных ламп шёл ожесточённый спор.

– Так нас всех пожрут! – прокричал грубым голосом хмельной от водки кузнец Ковальчук, и уже шёпотом, обращаясь к заезжему купцу, сидящему рядом, но так, чтобы все слышали, добавил: – А я бы собрал молодцев, раздал им всем оружие и отправил в лес. И точка!

В ответ полнотелый купец испуганно хлопал глазами, очевидно досадуя, что нечаянно попал в неприятную и опасную историю.

– Ты не хуже моего знаешь, Егор, что, если поступим по-твоему, никто назад из леса не вернётся! – поднялся из-за стола городской голова Пётр Васильевич Ладыгин, высокий толстощёкий мужчина с окладистой бородой пепельного цвета.

– Почему это? – поинтересовался другой гость трактира – одноглазый Свиридов, прищурив свой единственный глаз.

Он считался у нас плотником. Но никто никогда не видел его трезвым, а поэтому обращались к нему неохотно, только по крайней необходимости. Всю плотницкую работу, за исключением гробов, люди старались делать сами.

– Потому что, – подал голос городовой Чернов, рослый мужчина с густыми бровями, мрачным лицом и длинными подкрученными усами.

Он стоял, опираясь плечом на столб в центре трактира, и до поры молча следил за спором.

– Если это чудовище обнаглело до такой степени, – продолжал городовой, – что уже убивает на улицах, то… Наши леса густы и полны болот. На дворе осень. Слышите, как дождь барабанит в окна? Любой, кто в такую пору сунется в лес, там и сгинет. Будь он один или с десяток человек – всех сожрут.

– Так пусть сожрут их, а не нас! – раздались крики. – А мы подождём солдат! Куда смотрит Петербург? До столицы далеко! Им нет до нас дела!

В трактире грянул скандал, и казалось, ещё немного, и дело дойдёт до драки. В это мгновение дверь трактира с грохотом распахнулась, и взгляды разгорячённых спорщиков устремились ко входу. В проёме стояли незнакомцы в кожаных плащах, прикрывая глаза вымокшими широкополыми шляпами. Вместе с ними в трактир проник холодный осенний воздух, который в мгновение остудил пыл крикунов, и под прокопчённым потолком повисла тишина.

– Ваша трусливая ругань слышна за сотню вёрст отсюда, – прохрипел тот неизвестный, что был пониже своего спутника, и, пройдя внутрь, звеня шпорами, высокомерно осмотрелся.

– Вы кто? – спросил Ладыгин.

– У нас превосходный слух, – мягко закрывая за собой дверь, сообщил второй странник голосом ровным и молодым. – И кроме склок, до нас долетели слухи, что в вашем городе бушуют беды.

– А мы вытаскиваем добрых людей из бед, – нагло добавил хриплый. – Моя фамилия Мерзин. А его – Полев.

Тут незнакомцы разоблачились – сняли шляпы и расстегнули высокие воротники. Мерзин оказался седобородым мужчиной лет пятидесяти с обветренным лицом и голубыми прозрачными глазами. Полев, напротив, черноглазым хмурым юношей приятной наружности, если бы не изъян на его левой щеке – большое пигментное пятно в форме перевёрнутого треугольника.

– Трактирщик, дай водки, что ли! И закусить! – крикнул Мерзин и под недоумевающие взгляды кинул на пустой стол шляпу, а после сел сам.

– У нас есть сведения, что в округе, – безошибочно определив городского голову, вкрадчиво заговорил Полев, подходя к Ладыгину, – объявился людоед. Что он уже расправился с лесником, мещанином и охотниками. А теперь по ночам чудовище выбирается в город.

– И что вы… – развёл руками Ладыгин.

– Мы пришли убить его! – грозно рявкнул Мерзин и опрокинул поднесённую ему рюмку водки.

– Вас постигнет смерть, если отправитесь в лес! – раздался каркающий голос из тёмного угла трактира, куда не дотягивался тусклый свет мерцающих ламп.

– Людоеды коварны, жестоки и чрезвычайно сильны. Их не убить простолюдину, в особенности, – тут послышался неприятный смешок, – если изверг уже испил человеческой крови.

Лицо Полева искривилось в косой улыбке, и он крикнул в сторону пустослова:

– Сможем ли мы убить его? Спроси об этом у жителей Заречья или Дальногорска! Они знают цену нашим словам, которые не расходятся с делом. Ни одному врагу рода людского, будь то василиск или оборотень, не удалось уйти от нас и наших пуль.

– Но не людоеду, – настаивали из угла.

– Кто это там говорит? – сощурив глаза и вглядываясь в темноту, вполоборота повернулся Мерзин. – Выйди, покажись.

– Это… Не обращайте внимания, – стушевавшись, хотел предупредить городской голова Ладыгин, но тут послышался стук клюки по рассохшимся половым доскам, и на свет вышел старик.

Горбатый, в лохмотьях, с длинной путаной бородой. Тонкие кривые ноги еле держали чахлое тело, поэтому одной рукой старик опирался на сучковатую палку, а вторую, будто отмершую, заложил за пояс.

– Людоеды – не звери и не люди, – сказал он. – Эти существа и есть зло во плоти.

Мерзин и Полев многозначительно переглянулись. А Ладыгин откашлялся и, перебивая, как ему казалось, неуместный мистицизм, парадно произнёс:

– Это наш ветеран Отечественной войны…

– Да, ветеран! – перебил Ладыгина старик и заговорил тихим, но ясным и твёрдым голосом так, что трактир погрузился в безмолвие: – Я помню, как горстка французских фузилёров при отступлении отбилась от основных сил и в лютый мороз потерялась в лесу. Обезумевшие от голода и страха, они стали добычей друг для друга. Сперва съели раненых. Потом – слабых. А под конец… под конец остался один. Самый сильный. Самый жадный. Тот, чья душа оказалась вместилищем для тьмы.

Старик сделал шаг вперёд, и тень от его скрюченной фигуры легла на стены безобразным пятном.

– И этот последний, он не умер. Он долго ещё гулял по нашим лесам. И ни пуля, ни клинок не брали его плоть. Ибо он уже не был человеком. Придя на нашу землю со злом, он впустил – вместе с пищей – в свою утробу ещё большее зло. Таково естество людоедов.

– Но мы не во Франции живём и, слава Богу, не французы! —пугливо и быстро перебил рассказчика городовой Чернов.

Народ отозвался смехом. В ответ старик сердито погрозил кому-то палкой, ударил ею об пол и заковылял к выходу.

– Что вы хотите за свой труд? – деловито осведомился у приезжих Ладыгин.