Возвращение «Зари»

Этими и другими мыслями я поделился со своим другом Никитой Нагибиным, служащим в портовой таможне. Он по обыкновению сидел в своей конторке за крохотным и запачканным чернилами столом при кабинете начальства и неприятно, словно по нервам, скрипел пером по шершавой бумаге.

– Ну и что, поедешь, мир поглядишь, – наконец оторвавшись от своих дел, сказал Нагибин и размечтался: – Я бы поехал. На Петербург ты ещё сто лет смотреть будешь, а Европа, брат, это совсем другое дело.

– Послушай, Никита, – тут же с надеждой воскликнул я, – может, ты вместо меня и поедешь?

– Не могу, Митя, – закачал головой Нагибин, – служба.

И его перо вновь отчаянно заскребло по листу.

– Служба, – повторил я, поднимаясь со стула, и, заложив руки за спину, зашагал по комнате. – Ну что же, видно, такая моя судьба. Ничего не поделаешь… Никита! Так сыщи мне хоть корабль, что ли. Не знаешь никого, кто в Роттердам на днях пойдёт? Я же с вашим морем никогда дел не имел.

Нагибин задумался и закусил кончик пера.

– Роттердам, говоришь? Знаешь что, ступай-ка ты в порт, – поразмыслив, сказал он. – Поищи там Плещеева.

– Кто таков?

– Капитан «Тревоги». Его часто нанимают купцы из коммерческих компаний. Летом он неделями на рейде стоит, а вот осенью и весной беспрестанно взад-вперёд по торговым путям ходит. Кажется, он собирался в Голландию. Если ещё не отплыл, то может и тебя забрать. Только человек он…

– Груб, пьёт?

– Как сказать, – пожав плечами, уклончиво ответил Нагибин. – Нрав у него и правда вспыльчивый. Иногда до сумасшествия доходит. А так он человек вполне благородный. Так говорят, так говорят…

– Ох, не люблю я эту породу, – вздохнул я.

Тем не менее я сразу отправился в порт. Погода стояла скверная, лил дождь, дул промозглый ветер, и я, ей-богу, отказался бы от своей затеи, если бы не удивительное везение. Обнаружилось, что Плещеева и его «Тревогу» в порту знает каждая собака, поэтому мне без колебаний указали, где его можно найти. Капитан стоял на берегу и смотрел, как его команда, подгоняемая звуками боцманского свистка, с шумом и криками нагружала утлую лодчонку провизией для снаряжения корабля в поход.

Плещеев оказался человеком высокого роста, сутулый, лет сорока, в сером плаще, из-под которого виднелся иссиня-чёрный камзол, но до того заношенный, что дорогое сукно местами затёрлось и выгорело, приняв цвет бледной золы. На шею капитана с некоторым изыском был повязан накрахмаленный белый платок, сапоги начищены, а из-под шляпы торчала каштановая косичка с вплетённой в неё лентой. С первой же минуты он встретил меня высокомерно. Его серые прозрачные, точно во хмелю, глаза усмехнулись мне в лицо с откровенным пренебрежением. В это же время узкое лицо капитана, тщательно выбритое по щекам и острому подбородку, с чуть кривым длинным носом и длинными остроконечными усами, оставалось бесстрастным. Наконец он догрыз своё яблоко, чем увлечённо занимался, слушая меня, выкинул огрызок в воду, вытер пальцы о плащ и поинтересовался трескучим, но спокойным голосом:

– Милостивый государь, а вы верно выбрали тот корабль, который вам нужен?

Не сразу поняв суть вопроса, я озадаченно посмотрел на корабль.

– «Тревога» – превосходная бригантина, – перехватив мой взгляд, продолжил капитан. – Водоизмещение 200 тонн, манёвренная и при хорошем ветре даст фору любому кораблю в своём классе. Но я не про это.

– Тогда в чём дело? – удивился я.

Капитан склонил голову набок и окинул меня оценивающим взглядом. Очевидно, ему не нравились ни мой цивильный наряд, ни моё безусое лицо, ни манера держаться. И тут я увидел, как за спиной Плещеева матросы пронесли в лодку более дюжины ружей, бочки с порохом и какие-то копья, по виду напоминавшие гарпуны. Это стало первым зловещим и неприятным открытием, которое смутило меня чрезвычайно.

– А вы, сударь, что же, на войну собрались? – вырвалось у меня, и я вопросительно посмотрел на Плещеева. – Вы действительно капитан торгового корабля?

Плещеев обернулся, а затем, слегка наклонившись вперёд, тихо с расстановкой произнёс:

– Мы ходим по торговым путям, это правда. Как правда и то, что нас для этого нанимают, – и после паузы уже громче прибавил: – Если не передумаете и до вечера пришлёте свой груз, даю слово, что завтра вместе с нами выйдете в море. Если нет – прощайте навсегда!

Он приложил два пальца к виску, развернулся и, напевая что-то весёлое, направился к своей команде.

Выбора у меня не оставалось, поэтому к вечеру того же дня товары купца Широкина были погружены на корабль, положив тем самым начало моему странному и, пожалуй, самому опасному путешествию в жизни.

Экипаж судна состоял из тридцати двух человек. Видя, как слаженно и быстро работают матросы, с каким обезьяньим проворством они ставят паруса, я подумал тогда, что это, наверно, одна из лучших команд на Балтике. Впрочем, мне, неискушённому в морских делах, и сравнить было не с чем. Возможно, меня впечатлило захватывающее зрелище подготовки корабля к выходу в море и незнакомое до сей поры предвкушение плавания по безбрежному и глубокому водному пространству. Но что я заметил наверное – это явное и чрезмерное возбуждение команды. В ту минуту я отнёс его на истомившиеся по морю сердца моряков, в чём, как оказалось впоследствии, я ошибся.

В своё распоряжение я получил крохотную каюту, которая имела выход в кают-компанию. Туда же выходили ещё три двери, за которыми располагались каюты капитана, его помощника и доктора.

Внешний облик последнего поразил меня необыкновенно. С первого взгляда стало ясно, что это не простой судовой лекарь. Кроме пышного дорогого наряда доктор имел надменное и даже жестокое лицо. Он был невысок ростом, полноват, молчалив и фамилию имел соответствующую – Лютов.

– Пётр Иванович из немцев, поэтому у него такой грозный вид. Он один из лучших хирургов Петербурга, которого только сумели купить за деньги.

– Хирург? – с подозрением переспросил я. – А зачем на торговом судне нужен хирург?

Мы стояли на верхней палубе с Василием Пашковым, помощником капитана. Он был старше меня лет над десять, но разницы в возрасте не ощущалось, потому что обладал нравом весёлым и общительным, с открытым широким лицом с ямочкой на подбородке и в усиках.

– Мы заботимся о здоровье команды, – пояснил он.

– А что может случиться? Вы собираетесь воевать?

– Шторма. Мы ходим через шторма, сударь, – многозначительно улыбнулся он мне в ответ.

– Все проходят через штормы, – заметил я.

– Все да не все, – словно не мне сказал Пашков, уклоняясь от прямого ответа.

И тут я себе удивился. Отправляясь в путь, я думал о грубой команде, о потраченном впустую времени, о скуке, но почему-то ни разу не брал в расчёт стихию. Наверно, ещё и потому, что в первые дни плавания нам сопутствовала чудесно хорошая для осени погода. Под безоблачным небом дул плотный попутный ветер, упруго обдавая собой моё непривычное к такому обращению лицо, и «Тревога», казалось, летела над волнами точно птица, а не шла по ним. Но чем дольше сохранялась эта безмятежность, тем заметнее менялось настроение в команде. Атмосфера на корабле становилась мрачнее и нервознее, не оставляя следа от того воодушевления, которое было замечено мной при отплытии.

– Всяко бывает, – говорил боцман, невысокий краснолицый мужчина с сипящей одышкой, которая волшебным образом прекращалась, как только он брался за руководство командой. – Случались сезоны, когда штормов мало, а случались, что один за другим. Но чтобы вообще без них, такого не припомню. Не спеши, ещё успеешь повоевать.

Это он говорил Фёдорову, молодому долговязому и удивительно жилистому матросу с большим кадыком на тощей шее. Я стал невольным свидетелем их беседы, когда проходил мимо по палубе и, остановившись неподалёку, прислушался.

– Алексей Григорьевич, хоть мне и страшно, но хочется побыстрее, – возбуждённо отвечал матрос. – На такое дело идём!

– Об этом пока не думай, – поучал боцман. – А когда начнётся, держись подальше от бортов, потому как в первую очередь тебя постараются стащить в море. К себе то есть. А уж если очутился на краю, цепляйся за что можешь! Да тебя учили поди… Знаешь, служил у нас матрос, вроде тебя. Фамилию уже не помню. Руки крепкие, как сучья. Вот он умел цепляться! Однажды шторм прошёл, а его нигде нет, только его руки на вантах и висят. Такие вот молодцы служили до тебя на «Тревоге».

Моряки рассмеялись. В тот момент мне их смех показался возмутительным и жутким. Ведь они говорили о смерти человека. Но их разговор больше прочего тревожной иглой уколол меня в сердце. Куда и зачем на самом деле идёт корабль? Не медля, я решил поговорить с капитаном, но он был занят, и до вечера задать ему вопросы не удалось. Только после ужина в кают-компании, когда он закурил свою длинную трубку, я спросил:

– Иван Андреевич, о каких штормах всё время говорит команда? Думаю, я имею право знать. Если вы не предупредили меня об этом на берегу, то сделайте одолжение, расскажите сейчас.

Плещеев криво улыбнулся.

– Милостивый государь, Дмитрий Петрович, возможно, я сыграл с вами злую шутку, не сообщив об истинной цели нашего плавания, но поверьте, как и обещал, мы доставим вас в Роттердам. Об остальном можете не беспокоиться.

– А мне кажется, – сказал низким голосом доктор, сидящий тут же, – что молодому человеку полезно было бы знать.

– А зачем ему знать? – развязно переспросил капитан. – Привяжем его к грот-матче и дело с концом. Не пропадёт!

– Да вы что?! – от возмущения я даже поднялся из-за стола.

И тут я вспомнил характеристику, данную капитану Нагибиным, и мне подумалось, а не сумасшедший ли он, раз ведёт себя так дерзко.

– Да не сердитесь, – капитан подмигнул. – Известна мне ваша порода, и характер я сразу понял, как только увидел вас. Взгляд высокомерный, а ко мне – брезгливый. Вам бы в столице сидеть, да за деньгами поволочились! Хотя я вас осторожно предупреждал. Другого, может, и не взял бы, а вас взял. Думаю, почему бы не проучить франта. Знаю я вас всех, накрашенных, в этом Петербурге.

– Да будет вам, Иван Андреич, – вступился Пашков.

– А что, ведь за деньгами поехал, разве не так? – не унимался капитан.

– Нечто вы задаром работаете, – огрызнулся я.

– Не задаром. И денег у меня вдоволь. Но только потому, что другие не знают дело, которым занимается моя команда.

– А какое у вас дело, капитан Плещеев? – с вызовом спросил я.

Капитан откинулся на спинку стула, покрутил ус и сказал.

– Вы знаете, сколько торговых кораблей тонет осенью и весной? А в год? Да откуда вам знать! Отчего они идут ко дну? Бури, шторма, ураганы?

– Погода, да.

Капитан усмехнулся и покачал головой.

– Погода. Нет, не погода.

– Тогда отчего?

Плещеев, сидящий в свете мерцающего фонаря, пускал изо рта дым.

– Морские глубины обитаемы, – вкрадчиво заговорил он, – там живут те, кто может управлять стихией, нагонять ветер и волны, создавать воронки и утягивать корабли. Вы никогда о таких существах не слышали?

– Вы сумасшедший, – вырвалось у меня, и я в надежде посмотрел на доктора и помощника капитана, но их лица были серьёзны.

Меня охватил страх. Я находился в открытом море на корабле с командой умалишённых фанатиков.

– Мы ходим по торговым путям, – продолжал капитан, – чтобы очищать их. А главный признак близости к нашему врагу – это шторм.

И тут, будто эхом, сверху и сбоку, и даже изнутри кают-компании раздался приглушённый крик:

– Што-о-о-орм!

Мы кинулись на палубу, где уже собрался весь экипаж «Тревоги». Рассматривая что-то вдали, моряки находились в состоянии крайнего и неописуемого возбуждения. Поначалу я принял их переживания за испуг, но затем, вглядываясь в их лица и прислушиваясь к громким восклицаниям, с изумлением признал в их настроении радость. Даже восторг. Словно они увидели долгожданную землю или нечто, к чему шли очень долгое время.

Ночь стояла ясная, лунная. Море было спокойно, а звёзды на небе – близки и ярки. Но то, что я разглядел в следующую минуту, заставило меня вздрогнуть. По правому борту вдоль горизонта, насколько хватало глаз, раскинулась непроглядная тьма. Точно в том месте заканчивалось море и начиналась чёрная пустота.

– Это шторм, – со спокойствием сообщил мне помощник капитана Пашков, выводя меня из оцепенения. – Нам туда.

Я не поверил его словам, но тут же услышал командный голос капитана:

– Все наверх! По местам! Поворот через фордевинд!

Плещеев двинулся к капитанскому мостику, я бросился за ним.

– Что вы собираетесь предпринять? – в беспокойстве спросил я.

Капитан кинул на меня короткий и будто бы хмельной взгляд и с нарочитой учтивостью ответил:

– Думаю сделать поворот руля на правый борт, а у вас есть иные соображения?

На мгновение, запутавшись в направлениях, в моём сердце зародилась надежда, но тут я понял суть манёвра и воскликнул:

– Вы нас погубите! Это верная смерть! Мы должны обойти шторм! Вы потопите и корабль, и команду!

– Команда к этому готова, – невозмутимо ответил Плещеев. – Напротив, если мы попытаемся сбежать от стихии, мои ребята останутся раздосадованы. А теперь, если не желаете делить хлеб и воду в карцере с крысами, не мешайте управлять кораблём, сударь! Не до вас сейчас, ей-богу!

Я посмотрел на Плещеева и похолодел. В свете яркой луны его глаза сверкали, в них читался лихорадочный азарт. И когда капитан продолжил отдавать самоубийственные команды, приправляя их крепкими выражениями, я, не зная, что делать и где укрыться, машинально бросился в каюту, понимая, что оказался заложником на корабле, полном сумасшедших людей.

Через какое-то время я ощутил, как корабль дал крен, что значило, что мы легли на курс в сторону неизбежной гибели, а затем «Тревогу» начало сильно раскачивать на волнах всё яростнее бьющих в её борта. Корабль наполнился глухим скрипом и треском. А меня охватило чувство беспомощной злобы и страха.

В дверь каюты постучали, и на пороге возник держащийся за притолоку, довольный, но совершенно мокрый Пашков.

– Дмитрий Петрович, что вы тут спрятались? Не желаете на шторм поглядеть? Очень хороший шторм, давно таких не было.

Это предложение показалось мне настолько нелепым, что я не сразу нашёл, что ответить, и только обречённо пробормотал:

– Мы все умрём…

– Не умрём, – покойно возразил Пашков. – А если и умрём, то не лучше ли прямо взглянуть в лицо смерти, как подобает настоящему мужчине? Каюта вас не спасёт, и надёжнее, как советовал капитан, привязаться к мачте. Вы не думайте, Плещеев, в сущности, человек хороший.

– Хороший человек? – вскричал я. – Он – маньяк!

Пашков подошёл и сел рядом.

– Пойдёмте, – простодушно повторил он, по-дружески хлопая меня по плечу. – Были на «Тревоге», а шторма не видели. Куда это годится? По моим мыслям, до утра всё равно ничего не произойдёт.

Пашков оказался прав. Всю ночь «Тревога» боролась с одним лишь штормом. Сырой ветер, дождь, удары молнии, словно артиллерия перед решающим штурмом, атаковала корабль. Ещё больший ужас нагоняли высокие волны, раз за разом налетающие на корабль, который, как казалось, сейчас захлебнётся и прямиком пойдёт вместе с нами на дно. «Бедствие, непременно случится бедствие», – думал я, что есть силы держась за какие-то верёвки и щуря глаза от колкого ветра и солёных брызг. При этом сами моряки не только не разделяли моих опасений, а даже напротив, вели себя так, будто находились на твёрдом берегу и в полной безопасности. Мне бросилось в глаза, как Плещеев и Пашков спокойно беседовали о чём-то на капитанском мостике и даже смеялись.

К рассвету стихия немного улеглась, но именно в тот час я, и без того измученный ночными потрясениями, вдруг увидел, как из-за борта выглянуло нечто похожее на морду несомненно живого существа.

Она являла собой нечто до того причудливое и омерзительное, что в ней с трудом угадывалось какое-либо известное мне морское животное. В густой, сбившейся в комки и похожей на тину шерсти путались водоросли, подвижный свиной нос блестел слизью, а два полных ненависти жёлтых глаза, расположенных под крошечными рожками, нервно бегали, упорно высматривая что-то на палубе. Через мгновение чудовищная голова исчезла, словно навеянная ночным кошмаром и усталостью, на которые я и списал это безобразное видение.

Передвигаться по палубе в шторм для такого сухопутного человека, как я, – тяжкое испытание. Корабль будто выскальзывал из-под ног и кренился с такой силой, точно пытался сбросить меня за борт или, желая затонуть, норовил отправить всю команду разом на корм рыбам. Преодолевая яростную качку, я с величайшим трудом добрался до капитанского мостика.

– Послушайте, – обратился я к стоящим там Плещееву и Пашкову, перекрикивая шум ветра, – когда кончится эта буря?

– А чем она вам не нравится? – усмехнулся капитан. – Погодите, самое интересное ещё впереди.

– Возможно, для вас, – ответил я, – но я устал, и, по всей видимости, у меня началась горячка. Мне мерещатся призраки.

– Какие призраки? – переспросил Пашков.

– Что-то вроде фантомов. Сейчас какая-то уродливая тварь показала мне из воды свою мерзкую морду.

– Вахта, эх, – вдруг выдохнул капитан и устремил взгляд куда-то вверх.

Затем он резко перегнулся через борт и посмотрел вниз. Мы последовали его примеру.

– Раздайте оружие, – медленно проговорил капитан.

В море вокруг корабля, на который, поднимая шипящую пену, одна за другой накатывались высокие волны, мы увидели множество голов. Они, как поплавки, то выныривали на поверхность, то снова погружались вглубь. Причём каждая новая волна выносила их к кораблю всё ближе и в большем количестве.

– Что это? – крикнул я, поражённый.

– Это морские черти, – не отрывая взгляда, спокойно ответил капитан и прибавил: – Ступайте, возьмите оружие, оно вам пригодится.

И в подтверждение его слов очередной вал, отхлынув от корабля, оставил на его борту несколько впившихся когтями в доски хвостатых существ, которые стали ловко и быстро подниматься к палубе.

– Я не умею драться, – простонал я.

– Тогда сейчас самое время научиться это делать, иначе, даю вам слово, я скорее взорву свой корабль, нежели дам захватить его этим тварям.

Сказав это, Плещеев двинулся на палубу, обнажая свою странную короткую и широкую шпагу.

Я понял, что экипаж «Тревоги» застигли врасплох. То ли вахта проворонила появление этой нечисти, то ли самой вахты к тому времени уже не было. Но когда команда дала первый ружейный залп, на палубе уже обосновалась дюжина этих морских тварей. Они, вероятно, не обладали человеческим разумом, ибо вели себя как взбесившиеся звери. В пороховом дыму, ошалевшие от грохота, они безумно кидались на обороняющихся и тут же натыкались на выставленные вперёд штыки, кортики или шпаги. Без сомнений, перевес был бы на нашей стороне, если бы не постоянное пополнение этого бесовского воинства. Каждый раз, когда «Тревога» сильно кренилась, на палубу водой выплёскивалось ещё с десяток зелёных бесов, которые выходили заметно крупнее и злее предыдущих.

Я видел, как эти черти уже карабкались по мачтам наверх и оттуда с отвратительным визгом, усиленно разгоняемым ветром, бросались вниз на головы моряков. Таким манером они утащили за борт долговязого матроса Фёдорова, которому боцман настоятельно рекомендовал крепко держаться за ванты. Ещё одному моряку гнусная тварь свалилась прямо на плечи и впилась клыками в горло, и моряк сам кинулся в море, утаскивая за собой чёрта.

Плещеев дрался как одержимый. Он врубался в самую свалку, нанося шпагой направо и налево короткие тяжёлые удары, заставляя чертей скулить и пятиться. Даже окружённый, он с отчаянной удалью отбивал наскоки пятерых, а то и дюжины остервенелых тварей. Обладай те хоть толикой разума и накинься они разом, то неминуемо смяли бы капитана единым натиском. Но, ведомые порочной силой, черти бросались в бой нестройно и поодиночке, и каждый следующий вскоре встречал свой конец.

В схватке я участия не принимал. Держа в одной руке бесполезную шпагу, а другой ухватившись за такелаж, я, будто заворожённый, наблюдал, как из трюма подавались заряженные ружья и пистолеты, а назад отправлялись отстреленные. Я видел, как на носу корабля трёх матросов во главе с боцманом черти неумолимо теснили к краю, и казалось, что ещё немного и их сбросят в море. Слышал грохот выстрелов, бодрые победные возгласы и предсмертные крики, полные боли. На правой стороне палубы уже стреляли за борт, не давая тварям подняться. Слева размашисто работал своей шпагой Плещеев, под чьими ногами багровой грудой лежали мохнатые туши.

– Чёрт тебя дери! – проревел он мне. – Не дерёшься, так хоть раненых выноси.

Я сначала не сообразил, что от меня требует капитан, но затем заметил в двух саженях от себя лежащего человека. По костюму я узнал в нём Пашкова. Я было кинулся к нему, но очередной удар волны свалил меня с ног, и путь к раненому я преодолел уже на четвереньках. До той поры я никогда не видел таких страшных ран, да и вообще большего, чем порез пальца не видел, поэтому, когда я склонился над Пашковым, мне показалось, что он уже мёртв. Но веки его дрогнули, и он приоткрыл один залитый кровью глаз.

Я не единожды пытался поднять его, но напрасно. Мы валились на палубу и катались по ней, как тюки. Издали до меня доносились страшные ругательства Плещеева, относящиеся ко мне. А я упрямо продолжал тащить этого человека, возможно единственного на корабле, кто отнёсся ко мне с участием. Но что-то постоянно мешало и не давало сдвинуть Пашкова с места. В суете я не сразу заметил, что когтистая лапа вцепилась в плечо помощника капитана и тянула его на край палубы. Не разбираясь, я ударил зелёное чудовище по голове шпагой как попало. И плашмя, и лезвием я в исступлении бил его до тех пор, пока адская хватка не ослабла, и я не выдернул Пашкова из страшных лап.

В трюм мы свалились кубарем.

– А вы, молодой человек, куда собрались? – осведомился Лютов, который хозяйничал за занавеской и уже осматривал раны лежащего на столе Пашкова.

– Наверх, – задыхаясь, пробормотал я.

– Вам самому нужна помощь, – он указал на мою руку. – Принесите-ка мне лучше воды из той бочки.

Я взглянул на свою руку, которая по-прежнему сжимала шпагу, и увидел, что вся кисть в крови. Но я ничего не чувствовал. На палубу я больше не поднялся. О нашей победе я узнал только по восторженным крикам наверху, стрельбе и стихнувшему вдруг шторму.

До самого вечера я пробыл с доктором в лазарете, оказывая помощь раненым матросам. Пашков был очень плох, и в сравнении с ним моя рана казалась мне совсем пустяковой. Когда обессиленный я вернулся в кают-компанию, там меня встретил Плещеев. Он был чрезвычайно доволен и пил вино.

– Как вы можете пить и веселиться в такой день? – безразлично спросил я, смотря на налитый мне бокал. – Столько людей погибло, столько покалечено. Многие сейчас страдают.

– Вам этого не понять, – беззаботно ответил капитан. – Умри мы, они бы ровно так же пили и веселились. А раненым сегодня вообще двойная порция выпивки.

– Вам совершенно не жаль свою команду.

Тут Плещеев развязал свой шейный платок, и я увидел длинный безобразный шрам, идущий от горла к груди.

– Рано или поздно умрёте вы, но что много хуже, – он назидательно покачал указательным палацем с изумрудным перстнем, – умру и я. Однако это пустяки. Ведь до нас на тот свет уже отправилось неисчислимое количество людей, почище нас с вами: непобедимые воины, великие мудрецы, святые. Так чего же нам, мелюзге, милостивый государь Дмитрий Петрович, бояться смерти, если это испытание уже преодолели достойнейшие из рода человеческого? Не лучше ли прожить жизнь так, как если бы не существовало страха за эту самую единственную жизнь, если её конец всё равно неизбежен? Те смогли, и мы сможем.

– Вы ненормальный, – махнув рукой и поднимаясь, пробормотал я.

– А хотите я вам расскажу историю своего камзола? И кто мне его подарил? – Плещеев сильно опьянел.

– Не хочу.

– Хорошо! Оставим сюжет для следующего рассказа, – капитан хитро прищурил глаз и дружелюбно крикнул: – Ну будет вам, Дмитрий Петрович! Не лукавьте и признайтесь, что сегодняшний день пришёлся вам по сердцу и ещё долгие годы будет греть вам душу!

Рана моя оказалась серьёзнее, чем я думал. Остаток путешествия я провёл в лихорадке и бреду. Казавшийся мне ранее жестоким Лютов не отходил от меня ни на шаг, делал мне примочки и бережно обрабатывал рану. Временами, когда мне чудилось, что из тёмных углов на меня смотрят жёлтые, полные ненависти глаза, а когтистые лапы стягивают меня на пол, доктор ласково успокаивал меня. Говорил, что я настоящий воин, морской волк, и что я ещё буду бороздить бескрайние просторы морей, завоюю почёт и славу. Но от таких обещаний мне становилось только хуже.

Целый месяц мне пришлось провести в лечебнице Роттердама, и лишь просвещенности тамошних врачей я обязан спасением своей руки. В Санкт-Петербург я вернулся спустя два месяца – измождённый, исхудавший, выбравший долгий сухопутный путь, поскольку мысль о возвращении морем была для меня невыносима. И уже на родине меня ждало горькое известие: в том злополучном походе «Тревога» потеряла семерых членов экипажа, и среди них – Пашкова. Необъяснимая горечь утраты, усугублённая перенесёнными испытаниями, ещё долгое время не позволяла мне прийти в себя.