Весь мир в огне. Часть первая

Лизи сделала ещё глоток. Почувствовала, как что-то внутри начинает медленно, осторожно отпускать — не страх, а то напряжение, которое держится в теле ещё долго после того, как опасность миновала.

— Майлз, — сказала она. — Кашель. Ты решил или само вышло?

Он взял флягу — на этот раз без предварительного обнюхивания.

— Я увидел, что он сейчас спросит адрес, которого в тетради нет, — сказал он. — У меня было примерно две секунды. — Отпил. Поставил флягу на столик. — Кашель давал тебе время и переключал его. Это было наиболее... — он поискал слово.

— Правильное решение, — подсказала Лизи.

— Да.

Она смотрела на него. На чернильное пятно на указательном пальце. На то, как он держит флягу — двумя руками, как держат вещи незнакомой формы.

— Ты спас нас, — сказала она.

Он поднял взгляд — быстро, почти испуганно, как будто похвала была чем-то опасным.

— Я просто подумал, — сказал он.

— Именно это и нужно было.

Фляга снова перешла к ней. За окном Германия продолжалась — тихая, сосновая, совершенно не похожая на страну, которой они себе представляли.

— Тебе было страшно? — спросила Лизи.

Майлз не ответил сразу. Смотрел в окно.

— У меня тряслись колени, — сказал он наконец. — Физически. Я этого не ожидал. Думал, что страх — это что-то в голове. А оказалось — в коленях.

— Страх всегда телесный, — сказала Лизи. — Это я знала. Но не знала, что можно делать всё правильно, пока он есть.

Майлз обдумал это. Взял флягу. Отпил — задумчиво, как пьют, когда не про питьё.

— Расскажи мне про себя, — сказала Лизи. — Не про работу. Про себя.

Он поднял на неё взгляд — удивлённый, немного растерянный. Как будто этот вопрос был из тех, которых не ожидают.

— Это сложнее, — сказал он.

— Начни с начала.

Он помолчал. За окном прошёл маленький городок — черепичные крыши, колокольня, кто-то развешивал бельё во дворе церковного дома. Обычная жизнь обычного дня в стране, которая уже не была обычной.

— Отец — пастор. В Дареме, — Майлз говорил ровно, без интонации рассказчика. — Хороший человек. Он хотел, чтобы я тоже. Но я рано понял, что не смогу. — Он взял флягу — механически, не глядя. — Богословие держится на аксиомах, которые нельзя проверить. А я не умею верить в то, что нельзя проверить. Это не высокомерие. Просто... не умею.

— И тебе от этого было неловко, — сказала Лизи. Не вопрос.

— Очень. — Он отпил. — Отец никогда не упрекал. Но я видел, что он расстроен. До сих пор от этого неловко.

Он передал флягу. Лизи взяла — и некоторое время просто держала, не отпивая.

— А Кембридж?

— Кембридж был лучше. — Что-то потеплело в его голосе — едва заметно. — Там хотя бы все занимались одним. Но я всё равно обедал один. Людям со мной неловко — я думаю быстрее, чем они заканчивают вопрос. Это их обижает. А я не хочу обижать. Поэтому — один.

Лизи отпила. Посмотрела на флягу.

— У меня был пансион в Шотландии, — сказала она. — Глен-Элби. Там было расписание не только уроков — расписание чувств. Когда улыбаться, когда извиняться, когда плакать. За всё остальное — выговор.

Майлз смотрел на неё.

— Там говорили: мы делаем вас лучше. — Она говорила ровно, глядя в окно. — Это означало: каждое твоё слово, каждое движение можно использовать против тебя. Нельзя было быть собой. Только правильной версией себя.

— Там было что-то под ней?

Лизи чуть помедлила.

— Письмо, — сказала она. — Старое.

Она не добавила ничего. Майлз ждал — но она уже смотрела в окно, и что-то в её лице говорило, что эта тема закрыта.

Она знала, чьё это было письмо. Прекрасно знала — с тех самых четырнадцати лет, когда они с девочками по ниточке распутывали то, что произошло с её матерью в Глен-Элби. Но сейчас — не здесь, не в немецком поезде, не с человеком, которого она знала меньше суток. Не потому что не доверяла Майлзу. Просто то, что человек не знает, нельзя из него вытащить на допросе.

— Но именно тогда я поняла, — сказала она, возвращаясь, — правда обычно прячется именно там. Под тем, что говорят не трогать.

Майлз кивнул. Принял это — без лишних вопросов. Отпил из фляги и передал ей.

— Я тоже, — сказал он тихо. — Я всегда проверял именно то, что нельзя. Не из бунта. Просто — как иначе знать, что там?

Они помолчали. Фляга стояла на столике между ними — почти пустая уже. За окном виноградники сменились лугами, потом снова лесом.

— Майлз, — сказала Лизи. — Когда вернёмся. Что сделаешь первым?

Он не думал долго.

— Та шахматная задача, — сказал он. — Из приёмной на Уайтхолл-корт. Я не нашёл элегантного решения. Хочу найти.

— А если не найдёшь?

— Найду, — сказал он просто. Без самодовольства. Просто уверенность